and you seem to understand

Они бросают навстречу многообещающие взгляды. Ластятся, улыбаются, ненавязчиво поглаживают костяшки смиренно лежащих в ожидании ладоней. Отпивают из стаканов — выпендрежник Авантюрин, естественно, пьет только виски да коньяк, а Сандею достаточно цветочно-сладкого коктейля, хранящего смесь трех видов ликера. Принесенная еда пахнет восхитительно, употребляется медленно, с тем достоинством, что положено их слоям общества, в то время, как шаловливый ботинок проходится по штанине в едва ощущаемой ласке, заставляя изголодавшееся до внимания тело свестись мелкой судорогой, а лицо вспыхнуть. Прикосновения, прикосновения, прикосновения. Отдается в голове обоих приятным дурманом, мутным блеском в глазах и настойчивым желанием прильнуть друг к другу ближе, впиться зубами в плоть в попытках восполнить тактильную депривацию. Всего слишком много и слишком мало — насытиться простыми прелюдиями едва ли возможно, отчего поглаживания превращаются во взаимные пинки, обманчивые касания едва заметных каблуков ступней и тщательную давку на уязвимые пальцы. Эта маленькая игра распаляет сильнее. Глупые шутки слышны все чаще, тарелки отставленны в сторону; руки сплетаются в причудливом танце с намерением ущипнуть побольнее. Ширма надёжно скрывает безобразие их деловой встречи, а отброшенные маски обнажают под собой лишь чистое желание. — Кажется, нам пара сваливать, — Подаёт голос золотистый блондин, заставляя второго глупо угукнуть и расперить перья в слабой попытке покрасоваться — павлином называют, очевидно, не того. Авантюрин тихо хихикает, заставляя чужие щеки распалиться и перья смущённо опуститься, что вызывает уже новый приступ счастливого смеха. Сандей готов унести их на крыльях, улететь далеко в высь персонального рая, но как покорить небо, умея лишь падать плашмя раз за разом? Остаётся лишь вызвать такси.

***

Они долго разглядывают себя в прихожей. Не могут подступиться, коршунами паря над телами, топя во внезапном смущении надежды на вечер. Сандей протягивает ладонь, приглашая, и вторая рука прижимается к ней, толкая на себя. Они кружатся в неизвестном танце, подпылывая всё ближе, чтобы улететь совсем далеко. Они пихаются коленями, локтями, гладят волосы, примеряются к чужим пропорциям. Настраиваются. Смотрят голодно, кусаче, наматывают тела напротив в клубок, подбираются. Бьют локтем в живот. Кулаком в челюсть. Ступней по колену. Кружатся, убегают, падают и встают, ведя лишь им известную борьбу за лидерство в сегодняшней игре. Авантюрин играет грязно. Ненужно, неправильно, несправедливо. Бьет пяткой в беззащитный пах, заставляя Сандея мгновенно скрючиться в болевой агонии и одарить мужчину презрительным взглядом. Его хватают за подбородок, вынуждая смотреть, сипло выдыхая запыхавшимся ртом воздух, и толкают слегка вниз, указывая необходимое направление. Воскресенье подчиняется, складывается в боли уже на коленях, и чувствует ласковый голос, оглаживающмй уши не хуже ладони. — Птенчик, расправь крылышки, — Воркующе просят, отчего Сандей благосклонно разгибает обычно скрытые одеждой черные перья, являя прекрасное зрелище миру. Рука мгновенно ложится на кончик, поглаживая мягкие ворсинки, отчего Воскресенье довольно гулит, подставляясь сильнее, требуя ласку. Ладонь идёт дальше, утыкается в основание крыльев, хватается за выпуклость кости. Удивительное дело — тело так легко сломать, покорежить, но бояться остаётся лишь хрупкости распахнутой души, отчаянно желающей касаний облаченных в золото пальцев. Рука давит сильнее, на пробу выгибает расслабленную плоть, и Воскресенью думается, что простить возможно и переломы, и ужасающие увечья, если те дают столь забытое в погоне за идеалами тепло, распаляющееся в ответ на контакт, так упорно избегаемый. Пальцы отпускают, погладив ворсинки несколько раз, и выжидательно хлопают по щеке, заставляя замутненный взгляд слегка проясниться в попытке понять, что от него требуется. — Сегодня твоя очередь меня ублажать, — Уголками губ усмехается Авантюрин, сжимая хрупкую кожу сильнее, — Не упусти мою ставку. Птица подчиняется, укладывая лицо на очаровательное колено, и дарит одежде ворох щемящих поцелуев. Это не так хорошо, как получать их, но губы в местах касаний горят, обострив чувствительность, отчего Сандей позволяет себе искать наслаждение в бесконечном потоке дарения ласки. На второе колено ложатся пальцы, очерчивая дорожки на предоставленной коже. Он чувствует чужой выдох и наклонившееся в жажде тело и продолжает рисовать, окрашивая тело перед ним дрожью. Поднимается, бережно обнимает крыльями и трётся о выглаженный воротник, поднимаясь выше и даря жаждущей шее томный поцелуй. Мягкость губ вскоре заменяется голодающими зубами, впивающимися в плоть с очевидной жаждой; Воскресенье получает награду в виде ладони в волосах, требовательно просящей продолжить. Ведь какая, в сущности, разница, если боль вполне способна скрыть голод, ублажить его острым касанием? Оба не видят разницы в способах утоления — чем ярче, тем лучше. Можно сладко потянуть доверенные волосы, схватив у корней, можно терзать нежную кожу, всерьёз пытаясь прокусить влажное мясо, можно отстранить голову и обхватить мягкую шею ладонью, сжимая до предела тревоги о чужом состоянии. Глаза приятно закатываются, нарощенные ногти перестают скрести кожу сандеевской головы, а подкрашенные блеском губы складываются в наслаждении, заставляя Воскресенье впервые думать о желании причинить удовольствие. Оказывается, смотреть на него тоже приятно и до скрежущей ревности к ощущениям сладко. Сандей под вспышкой эмоций давит сильнее, бегло облизывая ярко бледнеющее лицо. С огромной неохотой опускает ладони, вырывая судорожный вдох и следующий за ним кашель. Сквозь ресницы смотрит за чужой болью и, ведомый порывами, бьёт пальцем в низ шеи, поймав точку, заставляющую склонившегося мужчину задохнуться вновь. Во взгляде можно прочесть впервые образовавшуюся панику. Голову трогает ощущение власти, пьянящее ровным потоком потери рассудка, и Воскресенье резко отходит, старательно переводя себя в нужное русло. — Извини, я увлёкся, — Сдавленно произносит, вынуждая себя поднять взгляд. Смотрит на горящие щеки, безумие в зрачках, внезапно оказавшихся слишком близко — и когда Авантюрин только успел? — и может думать о случившимся лишь жалкие треть секунды перед тем, как его губы накрывают чужие. Требовательно и горячо: зубы оттягивают губу, открывая жаркое нутро и дразня малиновым вкусом, ладонь огибает рубашку, касаясь упругого живота, а грудь с ярким вырезом стремится прилечь ближе, потираясь о Сандея с бешенной интенсивностью. Действительно, увлёкся. Завёл слишком далеко. — Ты точно не хочешь? — Жалобно скулит, опуская пальцы ниже. Сандей резко перехватывает ладонь, поднося её к лицу и сахарно целуя, пряча в радужках раздражение, — Не беспокойся обо мне, дорогой друг, я давно привык к такому обраще... — Его сбивчивая речь прерывается, когда на щеки ложатся чужие пальцы, сдавливая сладкую плоть. Воскресенье смотрит в глаза и отрицательно качает головой. Не хочет он. Никто не хочет. Авантюрин невразумительно буркает в ответ и перестаёт выглядеть напряжённым. Воскресенье может задуматься о том, сколько раз ему приходилось заниматься сексом, не желая того, но совершенно не хочется. Хочется сжать щеку сильнее и прикусить открывшуюся плоть — мягко, совсем не в сравнению с пыткой, постигшей аппетитную шею. Пьянящий выдох, погребенный подушками пальцев, того стоит. — Сладкий, — зачем-то тянет пернатый, сразу смущённо прикрывая лицо крылом. Глаза напротив сильнее загораются, познавая нежность комплиментов. Ощущений слишком много — те наполняют воздух, обретая форму главного блюда, заставляя характерное напряжение лопаться на маленькие части, что никогда не получат жаркую развязку. Губы изворачиваются, выходят из плена и мягко касаются его пальцев. Перья скрывают эмоции ещё яростнее, заставляя золотистые глаза говорить за двоих. — Ты знал, что засыпать в объятиях — неудобно? — Внезапно спрашивает Авантюрин, перехватив ладонь кистью. — Не знал. Может, ты делал это не с тем человеком? — Сандей сжимает чужие пальцы, оглаживая жёсткие костяшки. — Мы можем проверить, — Вкрадчиво произносит, молчаливо соглашаясь с необходимостью закончить выбивающий интенсивностью день. Горящие глаза выглядят блëклыми на фоне говорящей в уголках губ задушенной усталости, запыхавшееся дыхание пронзает молчаливый воздух куда чаще, чем того хочется, и напряжение в штанах хочет мягкого спокойствия, что дарует столь необходимая передышка. То, каким разбитым будет следующее утро — справедливая цена за дорогую вспышку удовольствия, обозначающую конец их разногласий. Полученное понимание, сквозящее во взаимных действиях, достаточно важнее надуманных рамок разных стороны баррикад.