Не больно только мёртвым

Знаешь, я не Христос, чтобы тебя прощать, И не Будда. И не дрессировщик, твой пыл укрощать И больше не буду. Устал я жить тебя убеждать Ни смеха ради. Кто я такой, смерть побеждать В глухой осаде И сторожить твоих чертей, Отняв их вилы? Устал от бесов я всех мастей, Иссякли силы. Мне надоело жёнам звонить И слышать, что обошлось. Я не хотел, Мих, тебя хоронить, Но мне пришлось.       — Ё-моё, Андрюх, ещё раз сфоткаешь меня спящим…       — Сфоткаю.       — Это, блин, был не вопрос. На фига тебе такие снимки: там же выражение лица, как у мертвеца?       — Просто спокойное и расслабленное. У трупов наоборот деревенеют и сжимаются губы, а иногда и западают. И становятся бледно-сиреневые и узкие.       — Даже не хочу думать, откуда ты знаешь. Надеюсь, ты их не…       — Ещё до меня сделано. Раньше это было даже модно.       — Убивать, чтобы посмотреть на лицо?       — Б…., Мих! Фотографировать на похоронах, в том числе и гроб. Я просто иногда ох....., как ты спокойно записываешь меня в ряды маньяков. Ощущение, что если бы у тебя вдруг кто-то спросил про подозреваемых в убийстве, то ты бы уверенно ткнул пальцем мне в грудь.       — Нет, я бы тебя сначала предупредил.       — Ну, п...... Спасибо, Горшок. И ты не боишься с такими убеждениями приводить в нашу гримёрку своих жену и дочек и разрешаешь то же ребятам?       — Князь, т… м…, просто не развивай тему.       — А почему нет? Давай уже обсудим и душегубские орудия труда. Это же должно быть что-то мелкое, ну чтобы в кармане носить? Может…       — Замолчи!       — Горшок, он просто видео записывает, как ты выходишь из себя.       — Ты предатель, Яков Зирбинштейн!       — Андрюха?       — Да, записываю, Мих.       — Зачем?       — На память. Вот будем мы старыми древними панками, врубим на экране клип с молодыми нами, а сами спрячемся в тени и будем скрипеть костями.       — Я сдохну до сорока.       — Уверен, Горшок?       — Мне, Андро, тебе свою медкарту показать?       — Обойдусь, Мих. Это ничего не значит.       — А давай так, если я умираю до сорока, то ты проиграл и признаёшь, что я во всём был прав.       — Про себя? Никто даже не узнает. В чём прикол?       — Действительно, х..... О, я придумал! Делаешь татуху со словом «Горшок» на левой руке. Там, где у меня пень.       — Поверх пня? Мертвецу?       — Андрюха, не тупи. Себе на предплечье.       — А если ты выживешь, то ты себе где сделаешь наколку «Князь»? У тебя место уже занято.       — Найду участок.       — Так не пойдёт, говори сейчас.       — Б…., Андро. Ну ты-то живой будешь, а я, как придурок, с твоим именем.       — А твоя смерть, Мих, сделает татуировку гораздо интеллектуальней?       — Ну тогда шута.       — Шут мой. Ты можешь набить, а нах.. мне? После твоей смерти он и так останется со мной.       — Ты оборзел, Князь?       — А что ты хотел? Я его нарисовал.       — Да продавали бы под его маркой всякую херню. И это, кстати, не твой первый вариант, его дорабатывали.       — Я и дорабатывал, Мих. Не съезжай с темы.       — Достоевский — лох?       — А ты, значит, «Братья Карамазовы». А нет, лучше «Преступление и наказание».       — Старушку с топором?       — Пор, не лезь, взрослые ругаются. Пап, мам, а давайте порепетируем?       — Иди в ж…, Каспер! Этот баран не верит, что я умру.       — Я такого не говорил.       — Так о чём мы тогда спорим, Андрюх?       — Ты умрёшь почтенным старцем, а не через пару лет.       — Я сам решу, когда мне умирать.       — Это мы, Мих, ещё посмотрим.       — Что ты сказал, Андро?       — Ничего, Горшок. Тебе послышалось. Я согласен на пари. --------------------------------------------------       — И как тебе в тату-салоне, Князь?       — А знаешь, Шур, я решил: раз Горшок всё равно жмурик, зачем мне руку поганить?       О как. Хороший ты друг, Кня… Что? Я умер? Ну нет, я же их слышу. А почему они тогда сверху надо мной, а я лежу внизу? И вообще где я?       — И то верно, Андрюх. Так что ты решил: как мы почтим его память?       — Можно решето поставить на могиле.       — Почему?       — Потому что память у него была дырявая.       — Б…., Князь, твои тупые шутки только Гаврила и мог оценить. Песню может забабахаем в его честь?       — Много чести.       — Тебе жалко накидать слезливых строчек? Типа такого: Его от нас смерть забрала, А был он лучшим среди равных. Но где-то в небе два крыла Ему даруют: белых, славных, Чтоб мог с небес на нас смотреть И умиляться нашим взорам.       — Такую хрень со сцены петь, Считаю личным я позором.       — Это был пример, Князь. Напиши, как умеешь.       — Вот ещё. Вдохновение на него тратить.       — А давайте переименуемся.       — В кого, Пор? В Контору имени Горшка?       — Ну что-то же надо делать.       — Альбом писать срочно.       — Выбрать самые лучшие песни?       — Нет, Ях. Нормальные мы и потом сможем записать, а сейчас на волне интереса можно всякую дичь впихнуть.       — Типа твоего сольника, Андрюх?       — Не борзей, Реник, а то следом за Горшком отправишься.       — Так а может тур?       — Если только по Подмосковью и Ленобласти. Не хочу гробить здоровье постоянными переездами.       Посмотрите на него. Ты ещё личный самолёт потребуй.       — Миша хотел анархию на…       — Отличная идея, Порушка. Линия мерча с именем Миха, где «А» — символ анархии. Что там ему ещё нравилось? Накидайте вариантов.       — Ты же его лучший друг.       — Я не вникал в чухню, которую Горшок нёс. Если все его телеги слушать, то можно с катушек слететь.       То есть, подожди, ты меня всю жизнь игнорил? Да я… А что я? Что теперь можно сделать?       — На интервью Миша нормально говорил.       — Хорошо, Реник. Назови мне десяток интервью, где Миша был трезв, учтив и адекватен от и до.       — А ты, Князь?       — А я живой. У меня есть время исправиться.       Да я же хотя бы... вот… или… Чёрт! Я реально всегда или с пивасом, или нервный. Ну было же время, когда я… мы…       — Что нарыл по музыке, Лёш?       — Да них.., Андрюх. Миша всё в башке придумывал.       — Ну и хер с ним, без его мелодий обойдёмся. Ты что хочешь забрать себе?       — Американское эМТиВи, Невесту палача, Исповедь вампира…       — Я тоже хочу вампира.       — Ша, Реник. Лёша, как брат, выбирает первым.       — Да он своё пианино влупит всюду, и мелодию будет не узнать.       — А тебе принципиально? Ты тоже можешь под себя утяжелить.       — Правда, Андрюх?       — Я против.       — Яша, и тебе править музыку никто не запрещает. Слова не трожьте, а с нотами поступайте, как хотите.       — Спасибо, Князь.       — А мне то за что? Это он умер, и ничего уже больше не возразит.       Выродки. Как я с такими мразями играл в одной группе? Вам не стыдно? Моё тело ещё не успело остыть, а вы… А сколько прошло времени? Может, и остыло. Но тогда почему я не исчез, почему вынужден… Страдания не заканчиваются с остановкой сердца? Ад существует, и он вечен? Хотя почему вечен? Они тоже умрут и объявятся здесь, и я им всё выскажу. Или они будут в другом месте? Ведь здесь я один. Неужели за всю жизнь я заслужил только одиночество? Я по ним уже скучаю, не смотря на то, что они там наверху делят наследие…       Все уставились через стеклянный пол на мой прозрачный гроб, будто видят меня…       — Наследие у древних цивилизаций, Мих. А у нас так... Права на использование песен.       Чего, б....? Как ты… ----------------------------------------       — Спинальная анестезия плюс снотворное. Просто временно обездвижили тебя.       — Как ты мог, Князь? А если бы я задохнулся?       — Не задохнулся бы: в крышке полно мелких дырочек.       — Но…       — И два огромных отверстия для вентиляции по сторонам.       — А пролежни?       — За три часа? Ночью же ты как-то спишь лёжа.       — А если бы у меня случился сердечный приступ?       — На тебе были датчики пульса и давления, и за тобой по камерам наблюдал врач.       — Ты не представляешь каково это: три часа лежать в прозрачном гробу.       — А шесть часов, Мих? Ровно в два раза больше времени, чем ты, я провёл внутри этой хреновины.       — Со…       — Со снотворным и спиналкой. И лучше тебе не знать, как на меня действует наркоз.       — Всё равно, это бред. Как мне теперь с вами общаться, после всего? Когда я всё знаю и вижу вас насквозь?       — Кого ты видишь, Мих? Роли, которые мы сыграли?       — Они вам слишком к лицу. Я умру, и так оно и будет.       — Вперёд, Мих. Хоть завтра! Я умываю руки.       — Князь, ты не понимаешь…       — Это ты не понимаешь, Горшок. Смерть нельзя перекрыть, она стирает всё. Разрывает все мосты, все связи. Всё меняет, невозможно остаться прежним.       — Будто ты умирал.       — Будто ты жил.       Князь уходит, бросая меня наедине с молчащими остальными. Если разговор с ним одним так меня вымотал, то мне не хочется сейчас его продолжать. Мне надо… ----------------------------------------------       — Князь, стой! Да подожди ты, сейчас у меня реально сердце остановится.       — Ты не договорил, Горшок?       — Один вопрос. За один раз или за два?       — Я не понимаю.       Я молчу. Князь ждёт, что я скажу, но я знаю, что он сдастся первым, и чуйка меня не подводит.       — А зачем тебе знать, Мих?       — Значит, два.       Андрей кивает. Вот придурок! А если бы...       — Ну ладно, если бы я умер, я так и хотел. А если бы не стало тебя? Что бы я тогда делал? Как бы я, Андрюх…       Князь молчит.       — Я знал ведь, что не умер. Я никогда не умираю. Сразу обратно.       Он пожимает плечами.       — Тогда в чём претензия ко мне? Для тебя вся постановка сразу была фальшью.       — Да я про другое, Князь. Я фартовый. Я всегда выигрываю. Ну максимум ничья.       — Однажды не сработает, Мих.       Андрей опять порывается уйти. Я хватаю его за левое предплечье.       — А давай я набью тату на внутренней стороне руки. На правой — шута, а на левой…       — Не надо, Миш. Это была шутка.       — Мне хуже будут видны вены.       Князь непонимающе смотрит на меня.       — Говори, что бить на левой, Андрюха. Считай, что я проиграл пари прямо сейчас.