Кружево

Ложь этого существа похожа на кружево. Одновременно тонкое и лёгкое, порой близкое к прозрачному, так что взгляд старается зацепиться за то, что почти явно проступает за ним, - и в то же время сотканное из цепко держащих друг друга нитей, из повторяющегося на схожие лады узора, не дающего рассмотреть то, что он закрывает.  Это кружево, как любое другое, будто предназначено не для того, чтобы по-настоящему спрятать то, что под ним - наоборот, оно притягивает взгляд и пальцы, почти соблазняя своей мнимой хрупкостью и едва проступающими за ним контурами. Кружево можно было бы попробовать сорвать одним движением.  Его хочется сорвать - резко, грубо, без жалости к тому, что оно прикрывает.  Рукой, лезвием или словом - не так важно. Здесь, в зыбком мире, похожем на сон, это всё наверняка будет ощущаться схоже. Можно было бы вскрыть эту полупрозрачную пелену, которой их безымянный Хранитель закрывает собственную душу и замыслы, без особых усилий. Узнать, на самом ли деле это кружево слабое и хрупкое, как дырявая старая паутина - или оно окажется прочнее любой сети, которую ты когда-либо взрезал, и влезть в эту паутину будет самой глупой вещью, что ты попытаешься сделать. Это игра, понимает он в какой-то момент. Игра во что-то важное. Так дети-дроу иногда играют с пауками в пещерах, где их не видят взрослые.  Обрывок воспоминания скользит по краю разума, как мимолетная искра, такая быстрая, что уже не разобрать - о ком этот обрывок когда-то был.  Ты смотришь сквозь паутину, которую сплёл твой новый знакомый, тянешь к ней руку, касаешься её и пробуешь рассмотреть, что скрывается за самыми плотными частями её узора - но главное происходит не в тот момент, когда ты её рвёшь. Ты смотришь на хрупкое, опасное и пока непонятное тебе существо сквозь этот узор - и оно изучает тебя в ответ. В эти мгновения нити паутины становятся тем, что вас связывает. Может быть, сейчас ты можешь убить его в любую секунду, ведь оно зависит от тебя. Может быть, оно точно так же может убить тебя, и ты даже не поймёшь, что произошло, пока яд не лишит тебя возможности вдохнуть.  Может быть, вы оба ошибаетесь. Может быть, верно и то, и другое. Но в какую-то секунду глупый ребёнок вдруг понимает, что выиграет куда больше, если паутина пока останется на своём месте. Преодолев соблазн, который даёт тебе эта маленькая детская власть - сломать то, что кажется хрупким и просящим удара - ты можешь получить куда большую власть над тем, что скрывается за этой паутиной. И если ты захочешь это разрушить - ты будешь целиться не в паутину. Он думает не об этом в те секунды, когда существо, названное Хранителем, стоит перед ним на коленях, протягивая ему меч. Протягивает обеими руками - максимально уязвимая поза, прямая напряженная спина, застывшее лицо, полное обречённости и смирения.  Ты пришёл сюда, чтобы убить меня, сказало оно только что. Так сделай это. Давай. Это - такая же полупрозрачная ложь. Паутинное кружево, едва держащееся на замершем плече.  Он почти уверен, что они оба это понимают. Оружие в его руках кажется таким же настоящим, как его доспех, как бледное лицо, созданное его магией или ментальными силами, чтобы говорить с ними. Здесь, в этом странном месте на границе астрала и его собственных снов, это оружие могло бы быть настоящим - по крайней мере, в то мгновение, когда вонзится под золотистую пластину на груди Хранителя или рассечет его обнажённое горло.  Есть ли у него под этим доспехом тёплая кожа, кажущаяся такой же настоящей человеческая плоть? Течёт ли в его жилах кровь, будет ли она такого же алого цвета, как у тех, кого оно изображает, если пролить её?  Он пробует эту мысль, не скрывая её, на запах, вкус, ощущение. Он мог бы попытаться убить это существо - но не потому, что этого потребовала Влаакит, не по приказу или желанию кого-то, кроме себя самого. Нет. Если бы он это сделал - то для себя, чтобы ощутить, как это будет - не с теми, кого ему уже приходилось убивать в реальности. Но мысль о смерти этого существа не вызывает желания. Не вызывает знакомого возбуждения, не имеет запаха и вкуса, не туманит сознание.  Это... Почти забавно. Оно, скорее всего, способно читать хотя бы часть его мыслей или порывов, как-то по-своему распознавать их. Оно принимает облик, который собирало по обрывкам его полузабытых ощущений и образов на краю сознания в полудрёме, точно так же, как делало для остальных, и почти не скрывает этого. Ещё тогда, в их первую встречу, оно прекрасно ощутило то, что именно он представил себе при виде протянутой руки, и ответило ему на эту мысль - но в его ответе не было ни удивления, ни страха. Оно защищается. Вот в чём дело. Или осознанно, и тогда это значит, что оно имеет достаточно сил, чтобы защитить свою жизнь даже от него и его голода - или это место защищает его достаточно надежно, чтобы позволить ему играть в такое без страха погибнуть. Потому что сейчас, глядя на Хранителя сверху вниз, он ясно, слишком ясно для этого зыбкого мира чувствует, что с этим протянутым мечом тот предлагает ему не свою смерть. Я не могу убить тебя, даже если ты делаешь вид, что это так. Я бы почувствовал, если бы это было возможно. И тогда мне было бы куда труднее этого не сделать.  Но твоя жизнь не оборвётся, если я попытаюсь убить тебя.  Вот почему мне плевать. Вот почему я могу сейчас мыслить ясно. В любом живом существе спит его смерть - но твоя находится не здесь, и я не могу пока дотянуться до неё, даже если пробью тебя этим мечом насквозь. Это - твоя территория, не мои сны. Вот почему ты с самого начала не боялся меня, даже видя, что я такое. Тогда чего ты боишься сейчас? Он пытается смотреть сквозь паутину. Хранитель смотрит на него, и по пустоте в прозрачных глазах он догадывается, что тот занят примерно тем же. Это игра, и нужно только понять, во что, прежде чем сделать ответный ход. Он знает, что это существо ощущает его мысли - похоже на то, как иллитидский паразит позволяет им коснуться сознания друг друга, но иначе, тоньше и одновременно яснее - но такие вещи всегда работают в обе стороны. Он не пытается коснуться сознанием того, что проступает за иллюзией - ощущение похоже на то, с которым разбираешь ещё не остывшее тело и пытаешься подцепить пальцами выскальзывающий нерв, нельзя действовать грубо, если не собираешься упустить или сломать. Иногда кружево способно показать тебе больше, чем скрыть. И за этим кружевом, хрупким и прочным, как паутина, по-прежнему затягивающим взгляд, за слоем фальшивой обречённости и смирения, за проступающим под ним контуром чего-то, похожего на спокойствие или равнодушие, возможно, такого же фальшивого, он ощущает отголосок... Тревоги. Неуверенности. Болезненной, колкой и холодной... Хрупкости? Он кладёт ладонь на ножны протянутого ему меча. Застывшее лицо Хранителя не вздрагивает - но он ощущает, как дрогнуло несколько нитей в кружеве, соединяющем их сознания. Я могу взять этот меч в руки - и если я ударю, это будет не смерть. Но я могу разрушить что-то важное. Важнее Влаакит. Важнее твоей иллюзии. Он ведёт пальцами по мечу в сторону рукояти, и Хранитель медленно опускает голову, закрывая глаза. Вот оно. Что бы это ни было, оно сейчас в моей власти. И ты пошёл на то, чтобы дать мне выбор - разрушить это или... Это игра в доверие. Он касается пальцами гарды, обводя её по потускневшему краю, и проводит одним вдоль рукояти. - Что это за меч? Хранитель поднимает на него глаза. Настороженность на его лице сменяется несколькими странными выражениями, проступающими одно за другим и тут же растворяющимися в нём, как в воде. Словно он не знает, какое лицо здесь нужно. Словно это был самый неуместный вопрос из всех, что сейчас можно было задать. - Он мой. - Судя по всему, они оба понимают, что в этих обстоятельствах ответ тоже получился немного сомнительным. - Он был моим. Возможно. Ответ, очаровательный в своей наивной фальши.  Как и примерно половина того, что это существо говорило до сих пор.  Возможно. Он снова обводит рукоять оружия, так похожую на настоящую, а затем ведёт пальцами обратно - чтобы найти пальцы Хранителя в полузакрытой перчатке и накрыть ладонью, заставив его сжать лезвие в руке. - Тогда держи его при себе. Потому что он тебе ещё понадобится. В эту игру можно играть вдвоём.