Основа морали

Спарта никогда не бегала так быстро, как бежала сейчас. Забыв про правильное дыхание, забыв про экономию сил, она бежала, она почти летела. Только бились кроссовки о мостовую, только мелькали неоновые вывески сквозь заволакивавший город дым, только на всех экранах мелькали строки «сохраняйте спокойствие, скоро браслеты будут восстановлены» — красные, как вырвавшиеся из генератора языки пламени. Она бежала, и сорвавшийся с цепи город казался полосой препятствий. Улицы — дорожки, бордюры — барьеры, впавшие в истерику люди — конкуренты… Она летела, как молоты Полибои, как копья Кипариса… И с каждым шагом всё яснее становилась цель, всё страшнее было её достичь, но остановиться Спарта не могла. Чем ближе становился район, в котором она выросла и провела детство, тем ужаснее делались картины, мимо которых она летела: голая девочка разрывала пасть вырывающейся кошке, двое верзил переворачивали вверх колёсами атомобиль, кого-то насиловали, а над всем этим лилось трио дивных, но уже сорванных голосов, сплетающееся в жуткий аккомпанемент. Папа, её серебряный папа, говорил, что открыть бар в медном районе будет самым выгодным решением, а мама — её серебряная мама, держал её за руку и восторженно говорил, что это будет прекрасно… А сама Спарта — их медная дочь, лишённая права на серебро из-за припадков агрессии, думала о том, что у неё прекрасные родители, заботящиеся о досуге таких, как она. Она вылетела из-за поворота и увидела, что стеклянные окна пока целы, а табличка горит словами «закрыто». Никто ещё не добрался. Она успела… Спарта заметила его сразу — одноглазого человека на погрузчике, угнанном со стройки неподалёку. Машина ехала, вихляя, а человек за рулём повторял одно и то же имя — «Медуза». Спарта помнила его лицо. Теперь ему было за сорок, а тогда — тридцать два. Он тоже любил маму, и любил приходить в бар к папе, чтобы сказать ему много гадостей. Он мог себе это позволить — говорить гадости, потому что у него был золотой браслет, а папа — серебряный папа Спарты, не мог ему ответить. Только вежливо просил уйти из его бара. Двенцадцатилетняя Спарта часто слышала, как Посейдон обзывает папу. Она слышала это из кухни, где сидела со своим апельсиновым соком, пытаясь делать уроки. Однажды Посейдон сказал, что мама всё равно будет с ним спать, потому что не устоит, если он пообещает ей золото. Спарта взяла из десерта десертную вилочку и набросилась на него. Она бегала быстрее всех в школе, до получения браслета оставалось два года, и никто не успел остановить её. Погрузчик ехал медленно и громко. Неумолимо. И Спарта уже почти видела, как рухнут стеклянные в пол окна бара её папы. Теперь воображения ей хватало. **** — Отойдите, — коротко произнесла медная, наклонив голову. Она стояла единственной преградой между стеклянными дверями бара и пятью волками. Стеклянный взгляд, как у всех браслетников, совершенно не внушал опасности. — Или что? — Нора скрестила руки на груди. — Или я сниму браслет. — Слушай, медная, твой танец или песенка нас не остановят, — фыркнул Кусь — самый молодой из волков. — Остынь, — прикрикнула на него Нора, она ещё помнила, что некоторые медные таскали браслеты не просто так, а за дело, — Слушай, мы не хотим с тобой драться… Мы просто хотим немного выпить в твоём баре. Представь, что мы клиенты… Если твои мозги ещё на это способны… — Вас пятеро, но одного я успею убить, — произнесла браслетница, — Вы готовы им пожертвовать? — Да не тяни, — подал голос и Вольт, бита в его руке опасно качнулась, — Мы мучаемся от жажды… Быстрее начнём — быстрее закончим. Что-то внушало Норе сомнения в правильности происходящего. Да, их было пятеро, да, они умели охотиться… Но Бродяга на баррикадах, да и до них, выдал слишком много вдохновенных речей насчёт того, на что они теперь имеют право. Четверо за её спиной думали, что браслетники, шиковавшие под своим уютным куполом, пока они питались радиоактивным мясом и ядовитой водой, должны были заплатить за всё… — Я считаю до трёх… — сказала она. — Мы уходим… — рявкнула Нора. Только что лишившиеся браслетов были похожи на зверей, а звери всегда защищали свои логова, — Пускай этот алабай защищает свою конуру… — Иди, я остаюсь с Кусем, — упёрся Вольт. Защёлка браслета щёлкнула без предупреждения. Кусь рухнул на землю, затылком об этот потрясающий асфальт Полиса с подогревом. Медная была тяжелее его, и быстрее. Нора предусмотрительно шарахнулась в сторону, чтобы не попасть под траекторию отброшенной в сторону биты. Окажись в такой ситуации она сама, она бы не избавилась от оружия, но медная, похоже, совершенно не умела с ним обращаться. Ошарашенный Вольт застыл на месте. Видимо, внезапно кинувшаяся на волка браслетница что-то поменяла в его мировоззрении. — Убьёт ведь… — пробормотал Огарок, опыту которого Нора могла доверять с полной уверенностью. Кусь ударил медную коленом в живот, но эффекта, на который рассчитывал, не получил. Медная даже не вскрикнула. Качнулась вперёд и назад. Нору всегда учили напрягать живот, если чувствуешь опасноть удара, но откуда об этом было знать медной… И почему она, лично на неё упади небо, вообще смогла повалить Куся. И откуда знала, что надо бить в пах… — Разнимайте! — рыкнула Нора, — Что застыли? Кусь заорал от боли, а медная вскочила на ноги и, если бы не Огарок, наверняка раздробила бы Кусю грудную клетку. Против его хватки медная уже ничего не могла сделать. — Кто ты такая? — спросила Нора, на всякий случай держась подальше. Повторить судьбу пытающегося отдышаться Куся не хотелось. — Спарта. — Спарта, сейчас Огарок отпустит тебя, и мы уйдём, — примирительно сообщила Нора, подобрав её браслет, — А тебе, и правда, лучше с этой штукой… *** Полис горел третий раз. В школе говорили, что городам, по размерам много превышавшим его, хватало куда меньшего количества пожаров, чтобы исчезнуть с лица земли. Пожар начался в филармонии. Пожар перекинулся на телестудию. От пожара, сопровождаемого взрывами, сложилась внутрь олимпийская башня. Но браслеты работали. Браслеты, запаянные на руке, теперь нельзя было снять. Спарта протирала столы, и в ее голове, несмотря на туман меди, выстраивалась стройная правильная картина того, что случится. Если пожар и погромы, устраиваемые пришедшими доберутся до бара, она будет бесполезна. Она сможет только выйти отсюда. Или поднять руки над головой. Она просто спустилась со ступеней погрузчика, не успев добраться до Посейдона, когда браслеты в ночь взрыва генератора включились снова. Она не стала преследовать волков, когда те вернули ей браслет и ушли. Они сделали ещё много плохого — убили своего же лидера. Та девушка с дредами своим выкриком начала… За окнами бара языки пламени. Повалил черный дым. Стену сотряс удар и окна — стеклянные окна в пол, распались на мелкие кубики. Не было страха. Не было цели. Было одно только равнодушие. Привычная апатия и короткие импульсы сквозь руку. — Пожалуйста, не надо громить мой бар… — попросил папа ворвавшихся людей. Они все были в браслетах. Все повторялось, все закручивалось. Один раз случайность, два — совпадение. Теперь это было закономерностью. Изгои дождались поняли Полис. Послушное стадо ничего не сделает послушной стае, не делающей идиотских поступков. Логичным и закономерным было сдаться этим волкам в овечьих шкурах. И, все же, казалось послушно ложиться лицом в пол, держа руки за головой, сдаваясь людям, не державшим в руках ничего опасного на вид. Последним, что увидела Спарта перед тем, как перед глазами замаячила плитка, была девушка с розовыми волосами, она держала скрипку. Окровавленную белую электрическую скрипку. Спарте сказали вытянуть вперёд левую руку. Она вытянула, и браслета что-то коснулось. На несколько долгих секунд сознание полностью прояснилось. Она могла что-то сделать. Будто порвалась цепь, пригвождавшая ее к месту. Она увидела волков, она увидела стадо и пастбище, которое всегда пыталась защитить… Она всегда была быстрой. Ей удалось подняться на ноги и схватить со стола теплую рюмку, в которой догорал Б-52. Швырнуть в знакомое лицо. И вновь почувствовать цепь, на этот раз тянувшую ее в другую сторону — к волкам… Она могла бессмысленно защищать стадо, однако это никогда никому не помогало. Гораздо лучше было позаботиться, наконец, о себе. Примкнуть к победителям… — Нора была права, — сказал Бродяга, она узнала его лицо, столько раз мелькавшее в новостях, — Тебе, и правда лучше в браслете, Алабай…