Морская богиня

             В тот день, когда Большой Зи, колкой жадностью и переломным предательством, крамольно мелькнувшей мыслью о стремительно уходящей к другому победе, о несовершенстве светлого океана под ним, о собственной никчёмности — даже лучшие из лучших уходят грязно, — отворачивается от волны, отказывается от былых убеждений и становится на доску без должного почтения в первый и последний раз, а затем трусливо падает в бурлящую пену у страшных скал, — тёплая вода бережно укрывает его напоследок, в память о былом сберегает в глубинах своих, — и в тот день, когда Большой Зи умирает, оставляя ответным даром себя прежнего в прощальном кобальте океана, и перерождается совсем иным, незнакомым, незначительным, далеко от места падения унесённый течением — Лэни плачет.       Бзик, — теперь его имя звучит так, насмешкой над гордым величием предателя, — находит её в самом конце этого бесконечно-длинного пляжа у нагретых солнцем камней, куда не доносятся крики незатухающих попыток отыскать бездыханное тело бывшего чемпиона, — Бзик ухмыляется едко, горько, тихо: не найдут, даже если бы он действительно остался там, даже если бы оскорблённая волна его не отвергла брезгливо, потому что всё, что в нём было — растворилось меловым слепком, восковым бруском, солью слёз девочки, оплакивающей его с таким отчаянием, словно эта жизнь действительно стоила так дорого — всей заботы в нём прошлом, лишь на то, чтобы прокатить маленькую совсем Лэни, только-только родителей лишившуюся, на плечах: сквозь джунгли, по песку и в океан, — а в нынешнем же не наберётся даже этого.       Потому что океан больше его не пустит.       И всё же он идёт к ней, потому что Бзик, — это искаженное отражение, эта искалеченная тень, этот недостойный лицедей — всё, что у Лэни осталось.       И опускается напротив неё на корточки, зыбко, неустойчиво, ломко, одним махом лишившись остатков уверенности, — в себе и в твёрдости береговой линии под босыми ступнями, когда Лэни отнимает от своего тонкого лица зацелованные солнцем ладони и смотрит, и страшны в ней тогда недоверие отчаявшегося, надежда испуганного, радость разгневанного, и она бьёт его кулаком в грудь, чтобы тут же в неё уткнуться лбом, и она толкает его от себя, чтобы вскочить самой и повиснуть на его шее, и она всхлипывает напоследок стыдливо, чтобы затихнуть в его объятиях, — а Бзик стоит, чужак чужаком, и объясняет ей торопливо и тихо, единственной из всех, и говорит как есть, чтобы больше никогда к этому не возвращаться, — я предал волну, Лэни, я забыл главное правило, я забыл суть, я больше никогда не смогу вернуться, Лэни, я недостоин сёрфинга, я умер для него и для всех, кто сейчас по другой край пляжа, пусть так и останется.       Каждому по заслугам.       А Лэни кивает-кивает-кивает в его вытатуированные гавайские цветы, согласная на любое новое правило, стоит на цыпочках и цепляется изо всех сил пятнадцатилетний девчонки, и отвечает ему хрипло, надрывно, непривычно, — ты погиб, Зи, а я стояла и даже ничего сделать не могла, ты падал на скалы, а я смотрела и не могла тебя спасти, — а Бзик не может поверить, он от себя это отгоняет, с трудом проглатывает отвращение от осознания, шатается под тяжестью понимания, он не может и не хочет верить в страшную правду: падая в воду, он не думал о ней даже секунды, на берегу стоявшей, ждущей его возвращения с победой или без, он не представлял её испуганное лицо, её ужас, когда Большого Зи забирала бурлящая вода, а тонкокостная, от солнца как ящерка шершавая, девочка не могла даже сорваться к нему, найти и вытащить.       Он не просто предатель — он хуже.       С тех пор Лэни учится на спасателя.       И приходит к нему, — в эту узкую лачугу в раскидистых корнях старого фикусового дерева, возведенную так глубоко в тропическом лесу, чтобы не было слышно даже отголоска океанских волн, — с неизменным постоянством.       И пахнет солью.       Бзик её, конечно же, прогоняет каждый раз — ворчливо и хмуро, — потому что иначе реагировать на её появление не получается, потому что вина за страх и слёзы лишь накапливается, а Бзик и без того до летне-раннего рассвета лежит без сна и самого себя вытерпеть не может, — но уже скорее по привычке, вместо обычного приветствия, и Лэни так же обыденно отмахивается от его натянутого недовольства, вытряхивает из иссушенных солнцем волос песок, топает сильной ногой, — знаешь, вообще-то это сомнительное удовольствие, тащить на себе три килограмма твоих любимых мидий, прояви уважение, ну же, Бзик, — (она быстро отказывается от его прошлого имени и никак это не комментирует), — и они вместе жарят моллюсков на костре.       Лэни больше молчит, — хотя в вечерних сумерках поговорить любит страшно, уж они-то оба это знают отлично: рассказчик из неё забавно-эмоциональный, торопливо перескакивающий с начала истории в конец, — была б её воля, она бы и вовсе не умолкала, как шум прибоя, — но Бзик привыкает к тишине слишком сильно, а Лэни легко и спокойно уважает даже эту его просьбу, никогда не настаивая ни на разговоре, ни на песне под гитару, которые он когда-то играл ей, — и Бзик ненавидит себя за это, за ту борозду минутной слабости, которая затянулась панцирем болезненной эгоистичности и скрытой, но гниющей изнутри ненависти к себе.       Он почти переступает через возведенный барьер, почти спрашивает её о прошедшем дне, но отворачивается от её подсвеченного костром силуэта, рта так и не раскрыв, — а затем Лэни поднимается, распрямляется, как молодой побег папоротника, отряхивает налипший на окрепшие колени золотистый песок и прощается, — она давно уже даже не пытается собрать опустелые ракушки мидий — убирать свою хибару затворника Бзик ей не позволяет, потому что в Лэни и так слишком много заботы, которую он не заслужил и которую он вероломно крадёт день за днём, год за годом.       Поэтому он снова говорит ей в лоб, — завтра не приходи, тебе нужно больше друзей, у тебя не должен быть только я, — но Лэни возвышается над ним, всё ещё сидящим у огня, как цунами, и смотрит на него насмешливо своими выразительно-раскосыми глазами, в сумерках совсем тёмными, как ночной океан, и отвечает просто, — у тебя ведь тоже никого больше нет, — и эта затянувшаяся петля начинается заново: сейчас она уйдёт, тихая, как штиль, и Бзик небудет смотреть ей вслед, затем погасит костёр, ляжет на подстилку из банановых листьев, взглядом упрётся в переплетение корней, заменяющих ему низкий потолок, потом всё-таки уснёт, отвращением к себе утомлённый, проснётся к полудню и опять непопытается прогнать вернувшуюся Лэни.       Он знает — Большому Зи, пристыженному, утихшему на колодезном дне его естества, не нравится ничего из этого расписания, его бы тянуло к океану и новым лицам, но Бзику уже окончательно плевать, он живёт в тёмных глубинах тропического леса, как можно дальше от воды, и к людям не выходит, хотя становится неузнаваемым — Бзик отращивает волосы, — от бороды Лэни просила его избавиться крайне настойчиво и он поддался как-то слишком уж быстро, — и как под слоем дерева Коа прячется доска для сёрфинга, так прячется и его былое тело, уступая место обманчивой мягкости.       Бзик избегает берега, когда-то манящего его бархатным шёпотом ритмичного прибоя, обещающего недоступное, от иных сокрытое под гребнем волны — и ведь не лгала вода, оберегала и любила его в ответ безусловно, всецело, великодушно позволяла ему падать снова и снова, барахтаться в глубинах своих, искать ключи к отсутствующим замкам, и с бесконечной настойчивостью ждала, когда он наконец-то всё поймёт, — Бзик к океану больше не выходит, потому что уверен — морская богиня его не простит за предательство, за побег к манящей победе над кем-то, кроме себя самого.       Он сам не простил — нацепил деревянную личину незнакомца из собственной разбившейся доски, — и жил тенью себя, отравляя единственную, которую прогнать так и не смог.       Бзик за все эти десять лет не возвёл ни единой двери, способной остановить Лэни по-настоящему — она к нему возвращается с терпеливостью океана, с догорающим на коже солнцем и солью в мокрых волосах, текучая, как вода, и такая же непоколебимая.       Бзик когда-то для себя выучил: не сопротивляйся волне, с ней не справиться, — но намеренно оставляет пустые ракушки моллюсков по всей своей хижине, чтобы их разбитые, острые осколки впивались в босые ноги и хоть так сдерживали его самого, когда Лэни снова и снова приходит к нему, тянется, льнёт приливом, и тогда в лице её он видит отголосок морской богини, простивший его, ждущей — и любящей его всё так же безусловно, как и десять лет назад.       Бзику больше и не нужно выходить к океану — потому что океан уже здесь.