Where are you?

Ю Хо бессознательно поглаживал чистое белье пока еще заправленной постели. Взгляд его карамельных глаз плавно двигался между снежинок за окном: пока пушистые пузатые комочки опадали на землю, мужчина зрительно взбирался по ним наверх, к небу. Вечерело: горизонт окрасился горящим оранжевым оттенком, таким же сочным, как апельсины, что подают в местном отеле на завтрак. К нему примешивался малиновый, зардевшийся багряным где-то по краям. Среди буйства закатного цвета, предвещающего мороз скорого дня, причудливо поблескивали редкие призрачные облака. Ю Хо слегка нахмурился, сам того не осознавая: как странно и удивительно — одновременно шел снег и горел закат. Звук льющийся воды, бьющей упругими струями по мускулистому телу, резко прервался. Приглушенно работающее радио зашуршало чуть отчетливее: до того, как Цинь Цзю ушел в ванную, ему удалось поймать станцию, где одна за другой лились плавные мелодии. Ю Хо напрягся — и его напряженное тело стало чувствительнее к окружающей обстановке. Нежная кожа его шеи, до сих пор хранящая капли недавнего душа, скатившиеся по линиям влажных волос, покрылась мурашками, когда в крохотное пространство номера, исполненное легкой прохладой морозного дня, пахнуло жаром из ванной. Ю Хо не спешил оборачиваться, а потому Цинь Цзю, шаги которого поглощал мягкий ковер, сам подошел к нему, своей высокой фигурой закрывая невысокое оконцо. — Закат поистине прекрасен, но разве он прекраснее меня? — в своей привычной лукавой манере протянул мужчина. Мелодия вот-вот сменилась бы следующей — и в секундной паузе неожиданно пропали все помехи. Откинувшись так, что спина почти касалась узорчатого окна, Цинь Цзю слегка прогнулся, отчего рельеф его мышц на торсе стал особенно четким. Одной рукой, изгибы мускул которой повторяли сбегающие вниз капли, он сжал край подоконника, пока другой полотенцем, отяжелевшим от влаги, лениво промокал волосы. Как по небу растекался закат, так и по телу Ю Хо распространялся румянец от созерцания возлюбленного. [включите композицию: Elvis Drew, Avivian — Where are you? (slowed)] Ни одно чудо света не сравнилось бы с красотой Цинь Цзю. Ни один рассвет не разгорался бы так ярко, как глаза Цинь Цзю в особенно долгие ночи. И ни одно сокровище никогда бы так не манило, как губы Цинь Цзю. Ю Хо слегка нахмурился, сам того не осознавая: как странно и удивительно — в мире находилось столько бесценных явлений, но все они не имели цены, ведь они — не Цинь Цзю. Из радио полился хрипловатый голос, а Ю Хо легко и непринужденно, так естественно, будто был создан именно для этого, опустился на колени. Цинь Цзю так и замер с поднятой рукой: пока с нее сползала влажная ткань, тонкие пальцы Ю Хо освобождали мужские бедра. Два полотенца упали одновременно. Упругая кожа, влажная и скользкая от воды, поблескивала в мягком свете. Бугристые мышцы под ней пришли в движение, когда Цинь Цзю, поддавшись требовательным рукам Ю Хо, слегка развел ноги. Узкая талия мужчины попала в плен изящных пальцев, а по коже пробежали электрические разряды: один взгляд на Ю Хо, чьи обычно плотно сжатые губы теперь мягко обволакивали его, заставлял внутренние органы плавиться, а нейроны мозга — взрываться. Это не первая их ночь, это не первый их секс, но это впервые, когда Цинь Цзю впал в смущение от такой напористости Ю Хо. Последний же пребывал в крайнем удовольствии. Его руки скользили но длинным сильным ногам, поглаживая, лаская, дразня — делая все, чтобы принести как можно больше наслаждения. Вес на языке Ю Хо становился все тяжелее, а тонкая кожа щек натянулась, захватывая в сладкий плен. С его места мужчина прекрасно видел, как и без того сбитое дыхание Цинь Цзю спотыкалось на каждом вдохе. Кадык подрагивал, рвано двигаясь вверх-вниз, стоило Цинь Цзю проглотить скопившуюся слюну. И все равно ничто не могло спасти его от жара, иссушающего внутренности. На этом контрасте Цинь Цзю прекрасно чувствовал, насколько влажен язык Ю Хо и насколько тягуча его слюна. Длинные ресницы затрепетали, стоило ему прикрыть глаза, а губы сложить в тихое “ах”. Карамель во взгляде превратилась в плавленное олово, шипящее и бурлящее. Ю Хо не опускал глаз: и хотя ему было тяжело дышать, хотя слюна стекала по подбородку, а шея болезненно напряглась, он продолжал наблюдать за сладкими стенаниями Цинь Цзю. Ю Хо делал движение — Цинь Цзю отзывался мелкой дрожью. Ю Хо добавлял пальцы — Цинь Цзю, вытягиваясь во весь рост, до скрипа сжимал карниз, отчего шторы по углам приходили в движение. Сколько таких моментов у них было украдено системой? Сколько раз Ю Хо мог бы доводить Цинь Цзю до судорог? Сколько раз он мог бы ответить ему той же страстью, под напором которой он неизменно выгибается по ночам? Сколько раз Ю Хо мог бы доказать, что Цинь Цзю достоин любви? Сколько раз Ю Хо мог бы показать Цинь Цзю, что он уже любим? Чем скорее мысли ускользали из разума Цинь Цзю, тем стремительнее слова одно за другим проносились в голове Ю Хо. Неважно, произносили ли это его губы или они беззвучно двигались, растягивая приятную истому, между ними всегда было одно. Ни Цинь Цзю, ни Ю Хо не нуждались в повторениях, их тела говорили сами за себя: в моменты, когда наслаждение выходило за границы, растекаясь жарким пятном на языке или простынях, оставаясь алеющими следами на белоснежной коже или пробегая волнующими мурашками по пояснице. Это всегда была любовь. Делить постель с Цинь Цзю значило для Ю Хо не просто интимную близость. Делить постель с Цинь Цзю значило обещать ему рассвет каждого нового дня. Обещать каждое тихое “люблю”. Обещать всё то, что было отнято у них системой. Делить постель с Цинь Цзю значило искать его после пробуждения. И если простынь рядом с Ю Хо уже остынет, до боли знакомый аромат растворится и даже память на секунду пошатнется, первым вопросом Ю Хо н еизменно будет: “Где ты?”