Раны

Владимир ко многому привык, это правда. И его мало что удивляло — особенно в плане травм дивов. Полученные в бою или от хозяина, травмы и увечья всегда были неотъемлемой частью жизни тварей из Пустоши, но, благодаря регенерации, следы от них не оставались надолго и не выводили тело из строя. — Но разве вы не чувствуете боль, как люди? — не унимался Сергей Мончинский и обеспокоенно заглядывал Владимиру в глаза почти каждый раз, когда они касались этой темы. Див лишь пожимал плечами. Вступать в дискуссию было бесполезно. Он уже много раз говорил, что люди переносят боль сложнее из-за осознания последствий. Многие ранения для них смертельны, а другие могут превратить остаток жизни в ад, поэтому боль часто смешивается со страхом смерти и тревогой за свое и чужое будущее. У дивов все проще. Боль — это часто всего лишь краткая вспышка, сигнал о травме. Инвалидность им не грозит, а детей-сирот и скорбящих супругов у дивов нет. Но Мончинского это не переубеждало. Когда они оставались наедине, он прикасался к Владимиру — к тем местам, где недавно были глубокие раны, а иногда зияли дыры. Он проводил пальцами по коже, словно проверяя, действительно ли все зажило и не морок ли перед ним. Это началось с того, что однажды Владимир закатал рукав и продемонстрировал хозяину зажившую рану на предплечье, так как тот уже десять минут гипнотизировал его руку. А потом, после очередной схватки, в которой див на время потерял глаза, Сергей Дмитриевич подошел к нему и осторожно погладил зажившие веки кончиками пальцев. Что-то в тот момент кольнуло в груди дива, и он задумался: может, увечья все это время не оставались на его теле, но накапливались где-то внутри? Прикосновение колдуна будто стерло невидимый шрам. Мончинский еще какое-то время стоял рядом, его пальцы спустились на скулы дива и мазнули по щекам. Потом молодой колдун вздрогнул, смутился и отошел. — П-прости, Владимир, — тихо сказал Мончинский, явно коря себя за то, что нарушил какие-то границы и мог обидеть его, несмотря на заверения самого Владимира, что никаких границ между дивом и хозяином быть не может. — Если это успокаивает вашу тревогу, вы можете осматривать мои зажившие раны и прикасаться к ним в любое время, — предложил див, формулируя фразу на ходу и стараясь быть деликатным к чувствам колдуна. Сергей Мончинский все равно вспыхнул, как свеча, и глубоко вздохнул. Конечно, они оба понимали, что такие осмотры — это что-то на грани, но пока трудно было сказать, на грани чего именно. Наверное, колдуна в итоге успокоило напоминание самому себе, что дивам чужды человеческие страсти и трактовать предложение Владимира двусмысленно нельзя. Поэтому он немного успокоился и улыбнулся. — Спасибо, Владимир. Я… не буду злоупотреблять и отвлекать тебя от дел. Но мне, наверное, так и вправду будет легче, — пробормотал он, спешно складывая бумаги на столе в хаотичную стопку. Увечья людей заживают долго, и гипс на руке Сергея Дмитриевича несколько месяцев мозолил Владимиру глаза, вызывая чувство вины. Колдун не хотел оставаться в покоях дворца даже временно и упрямо возвращался каждый вечер в свое служебное жилье. У Владимира было много дел и обязанностей, в том числе охрана императрицы, но ему отчаянно хотелось последовать за Мончинским. Помочь ему переодеться, принять ванну, приготовить ужин — ведь все это сложно делать с одной рукой, хоть колдун и убеждал всех, что уже приноровился. Императрица отпустила его в один из вечеров до самого утра, и он позволил себе уйти только потому, что во дворце оставался князь Булгаков с Иннокентием — сильным дивом, которому Владимир доверял. — Позвольте мне поухаживать за вами, — сказал он, переступая порог квартиры удивленного Мончинского. Тот совсем недавно вернулся со службы и не знал, что Владимир почти сразу же последовал за ним. Сергей Дмитриевич нахмурился, хотел что-то сказать, но неожиданно уступил, позволив Владимиру войти. Он наверняка чувствовал, что его див мучается виной, не мог не чувствовать. — Если это успокоит твою тревогу, — улыбнулся хозяин наконец. Владимир набрал колдуну горячую ванну и заметил на полке мыльное средство для пышной пены. На флаконе был нарисован утенок, и не оставалось сомнений, что это детский товар. Когда Мончинский зашел внутрь и увидел пышную шапку пены на воде, удушающее осознание того, что див нашел баночку с утенком, погрузило его в пучину стыда. Владимир никак не прокомментировал ситуацию, а просто подошел к колдуну и начал стягивать с него одежду. — Я… я могу сам, правда, — начал было Мончинский, но див его перебил: — Вам нужно расслабиться в горячей воде, поэтому не будем ждать, пока она остынет. Я раздену вас до белья и выйду. Див уже однажды переодевал хозяина, но тогда Мончинский накрылся по пояс одеялом, и Владимир стянул с него больничную сорочку через голову. Потом помог попасть руками в рукава рубашки. После этого он отвернулся, и колдун самостоятельно, одной рукой, натянул исподнее и брюки. Владимир оставалось застегнуть все пуговицы и надеть на мужчину носки и ботинки. Сейчас же он заявил что разденет колдуна до белья. Мончинский ничего не сказал в ответ, лишь стал что-то очень внимательно изучать на полу. Владимир расстегнул рубашку на Сергее Дмитриевиче и аккуратно вызволил из рукавов обе его руки — здоровую и больную. Затем коснулся пояса: вынул ремень из шлевок, расстегнул пуговицу и потянул брюки вниз. Колдун вышел из ткани, оставшейся на полу, и застыл на месте. Владимир медленно поднялся, держа снятую одежду в руках. За свою жизнь дивом Владимир переодевал людей множество раз, но такие странные мысли у него возникли впервые. Вдруг он вспомнил дом, где много лет назад служил фамильяром. Прежний хозяин увлекался античностью, как и многие дворяне того времени, и хранил большую коллекцию статуй. Среди мраморных фигур особенно выделялась статуя юноши с крыльями. Владимир не знал почему, но этот юноша сразу привлек его внимание. В свободное время он стоял напротив мраморной статуи и изучал тень, которая падала на гладкий камень. Солнце, пробиваясь сквозь листву, оставляло на теле юноши ажурный узор. Темные веснушки на теле Мончинского напомнили ему ту картину. И не только веснушки. Стройный и изящный, он словно позировал древнему мастеру. «Надо же, черт влюбился в ангела», — шептались тогда слуги. — Можешь идти, Владимир, — вернул его в реальность голос колдуна. Он уже направлялся к ванне и, по-видимому, ждал, когда див выйдет, чтобы снять белье и погрузиться в воду. — Я подумал, что вы можете поскользнуться в мыльной воде. Лучше я помогу вам лечь, — неуверенно произнес Владимир, следуя за ним. — Владимир, — тихо ответил Мончинский, покраснев так, словно уже час пролежал в горячей воде, а не только собирался туда зайти. — Вы можете не раздеваться полностью, снимите белье уже в воде, — предложил див. Колдун неожиданно зажмурился и рассмеялся. Нелепость ситуации победила смущение. — Говоришь так, будто я девица. Конечно, я сниму... все. Я не стесняюсь тебя, — покачал головой Мончинский. — Просто не нужно так обо мне беспокоиться. Я не немощный. — Конечно. Простите, хозяин, — сказал див, кланяясь и покидая ванную. Пока Мончинский расслаблялся в ванной, Владимир готовил им ужин. Колдун успел заехать в магазин после работы, так что импровизировать не пришлось. Отправив блюдо в духовку, Владимир вернулся к двери ванной и предложил помощь в мытье волос. Сергей Дмитриевич лишь обреченно выдохнул: «Входи». Див заставил хозяина откинуться назад, чтобы мыльная вода не попадала тому в глаза, и осторожно массировал каштановые пряди, вспенивая шампунь. Видимо, это было слишком приятно и расслабляюще, так как на привычное смущение у Мончинского не осталось ни времени, ни сил. Владимир развернул огромное банное полотенце, как белый флаг, и немедленно закутал в него вылезшего из ванны мужчину. Оставлять без присмотра сонного от горячей воды колдуна он не рискнул: если бы тот потерял равновесие, то не смог бы схватиться за бортики обеими руками. Пока Сергей Дмитриевич в одиночестве переодевался в банный халат, Владимир накрывал на стол. После ужина колдун удалился в единственную спальню и твердо заявил Владимиру, что в пижаму переоденется сам. Когда Владимир вымыл посуду и вошел в комнату хозяина, тот лежал на кровати и пытался найти петлю для последней пуговицы. Ткань топорщилась на груди, и было понятно, что просчет в петлях был изначально. Сергей Дмитриевич бросил на него взгляд исподлобья, но див не спешил помогать. Неожиданно Владимир начал раздеваться сам. Глаза колдуна округлились. — Т-ты хочешь лечь со мной, Владимир? — тихо спросил он. — Это… это правильно. Кровать широкая, а диван в гостиной совсем неудобный... — Мы договаривались на осмотр, помните? — серьезно ответил див. Он повесил пиджак на спинку стула и начал расстегивать рубашку. — После битвы на коронации, где мы оба пострадали, у нас не было времени для нашего ритуала. Кузя сказал, что тогда меня лишили глаз, оторвали конечности и распороли живот, — с последними словами Владимир закончил свое разоблачение, оставаясь обнаженным по пояс. Взгляд Сергея Дмитриевича упал на разорванную татуировку алатыря. Изначально инициатива Владимира сделать такие татуировки на груди всем дивам не понравилась колдуну. Сейчас же, лишившись части торса, Владимир потерял и часть татуировки, и на его груди остался лишь верхний круг знака. Див медленно подошел к кровати, позволяя колдуну разглядеть все детали. Здоровая рука Сергея Дмитриевича дрогнула, и Владимир понял, что хозяин подавил порыв прикоснуться к нему. Владимир присел на край постели, придвинулся ближе и осторожно взял руку Мончинского в свою, внутренне готовый услышать приказ остановиться. Но колдун молчал, и див положил его горячую ладонь себе на живот — туда, где не было алатыря, где его тело регенерировало с нуля. — Мы обсуждали прикосновения к зажившим ранам, все в порядке, — ободряюще сказал див. Рука колдуна под его ладонью ожила — медленно заскользила вверх и вниз, исследуя кожу. Затем кисть поднялась вверх по груди до ключиц и легла на шею дива. Ошейник управления задрался вверх, и Владимир понял, что Мончинский думал о другом — о внутреннем ошейнике, спрятанном под мышцами дива. Колдун словно пытался нащупать его, обхватив длинными чуткими пальцами шею Владимира. В этом движении не было агрессии или попытки подчинить. Однако на Владимира внезапно накатила обжигающая волна. Он почувствовал свою принадлежность человеку перед ним настолько остро, что на миг потерял контроль. Зрачки вытянулись в две узкие линии, а клыки удлинились. Его животная сущность млела от удовольствия. С самого начала он ненавидел эту часть себя, как и ненавидел служить колдунам. Единственное, что сделало его существование сносным, — высшая цель, вложенная в его сознание когда-то хозяином и учителем Афанасием. Он служил империи, служил порядку. Его животные ипостаси, ошейники и сменяющиеся колдуны были лишь инструментами для выполнения долга. Он научился относиться к ним холодно и рассудительно, как к отчетам о проделанной работе или к уставной униформе, или к своей комнате в общежитии дивов. Такого острого, инстинктивного желания принадлежать и быть связанным с кем-то всей своей сутью Владимир до сих пор не знал. Очевидно, что и Мончинского в этот момент оглушило громогласное эхо связи. Он с трудом втянул в легкие воздух и, словно с трудом, убрал руку с шеи дива. — Прости, Владимир, — прошептал он. — Все это из-за моей крови... Связь так окрепла... Но я не мог поступить иначе. Не мог оставить тебя умирать. Колдун сбивчиво оправдывался, путаясь в словах и чувствах. Владимир знал, что положение хозяина все больше и больше выбивало Мончинского из равновесия, ведь он видел в Владимире наставника и, казалось, пытался забыть об их связке «колдун-див». Внезапно в сознании Владимира возникла мысль, нет — острое желание, образ. Он представил себе мир, где их связь с Сергеем Мончинским не нужно было разрывать каждый год. Мир, в котором колдун раскрыл бы свой потенциал, обрел уверенность, а Владимир с удовольствием подчинился бы, расслабился и отдался его власти. Крамольная мысль от начала до конца. — Мне снять брюки? — тихо спросил Владимир, игнорируя сбивчивое бормотание хозяина. Мончинский посмотрел на него в изумлении. — В битве мне оторвали конечности. Рубашку я снял, чтобы вы видели, что руки здоровы, но остались брюки, — пояснил Владимир, аккуратно сложив снятую рубашку на стул. Колдун хмыкнул. — Я догадываюсь, что с твоими ногами все в порядке. Но ты видел меня без брюк сегодня, поэтому было бы справедливо, если бы и ты снял свои, — неожиданно заключил он. Див согласно кивнул и встал с кровати, чтобы расстегнуть ремень и снять брюки. Он сделал это быстро, но не настолько быстро, как могли дивы. Сергей Мончинский успел разглядеть каждое его движение. — У тебя красивые ноги, Владимир, — сказал колдун, забывшись. Казалось, эмоциональный шок от вибрации связи выбил его из колеи. — Ты вообще красивый, — добавил Мончинский, но поспешил уточнить: — В эстетическом смысле. Див улыбнулся. Все-таки его колдун не совсем потерял ясность ума. — Вы тоже красивы, Сергей Дмитриевич, — спокойно ответил он, без всяких дополнений. Мончинский тяжело вздохнул, отводя взгляд. — Раз уж ты разделся, давай ложиться. Диван действительно неудобный, ты не потеснишь меня, — сказал он, сдвинувшись на другой край кровати и приподняв одеяло. Див покорно нырнул в нагретое чужим телом тепло постели. Он, конечно, взял с собой пижамный костюм, чтобы не мять штатское одеяние, но сейчас не хотелось никуда идти, даже если бы это заняло всего секунду для дива. Сергей Дмитриевич выключил ночник, и Владимир в темноте потянулся к его небрежно застегнутой пижамной рубашке. Сердце колдуна билось тяжело и часто, пока Владимир исправлял беспорядок с пуговицами. Когда последняя пуговица оказалась на месте, колдун прижал его руку к своей груди. Владимир не стал сопротивляться. В их отношениях было допустимо все, что успокаивало Сергея Дмитриевича. Спустя несколько месяцев, когда граф Кантемиров вонзил в ухо Владимира серебряную булавку, он тут же подумал о том, как его колдун позже будет изучать эту рану. Сергей Дмитриевич не мог не почувствовать боль дива — их связь на самом деле не была разорвана. Надменный граф торжествовал, но, несмотря на боль в виске, Владимир украдкой улыбнулся. Далее события развивались стремительно, и передышка наступила нескоро. После битвы с дивами из Пустоши на всех навалилось много работы. Последнюю неделю перед обрядом освобождения Владимир ночевал у Мончинских, но они с колдуном приходили домой поздно, а уезжали рано. В последнюю ночь, когда связь звенела особенно громко, словно предчувствуя скорый разрыв, Владимир зашел в спальню Сергея Дмитриевича. Тот отказался от ужина и сидел, рассеянно уставившись в книгу. Владимир постучал в приоткрытую дверь, и колдун поспешно спрятал чтиво в ящик стола. Однако див успел заметить название — это было знаменитое руководство «Как надобно черта к порядку призывать». Владимир вошел в комнату и посмотрел на ящик стола. — Боюсь, на воспитательные работы у нас осталось совсем мало времени, — беззлобно пошутил он. Мончинский смущенно улыбнулся. — Я так и не осмотрел твои раны, Владимир, — сказал колдун, приподнявшись с кресла. Сергей Дмитриевич, как и ожидал Владимир, подошел и коснулся его виска, согрев пострадавшее ухо теплом своей ладони. Внезапно его взгляд опустился ниже, и хозяин осторожно провел большим пальцем по нижней губе Владимира. — Граф Кантемиров воткнул мне булавку в ухо, но не отрезал язык, — прошептал див, стараясь не потерять контакт с ласкающим пальцем. Выражение лица Мончинского изменилось на непривычно хитрое. — Но он запретил тебе говорить. Вдруг это нанесло непоправимый ущерб? — провокационно заметил колдун. Губы Владимира дрогнули в улыбке, и он вдруг легко прикусил фалангу пальца, одновременно коснувшись языком подушечки. Зрачки Мончинского расширились, и он глубоко вздохнул. — Да... Я вижу, что все на месте. Див медленно отпустил палец из захвата и чуть наклонился вперед. — Хороший следователь всегда все перепроверяет, — покровительственно посоветовал он. Сергей Дмитриевич какое-то время вглядывался в глаза Владимира, а затем, кивнув, прикоснулся губами к его губам. У Владимира не было опыта в поцелуях. Никому и никогда не приходило в голову целовать такого вредного и злобного черта, как он, пусть у него была бы сотня соблазнительных женских обличий. Однако Владимир всегда был наблюдательным и много читал, а еще в тот момент он почувствовал внутри нечто странное, что помогло ему сориентироваться. Он коснулся языком сомкнутых губ колдуна, и те нерешительно приоткрылись. Чужой рот оказался горячим, а сам процесс по ощущениям напоминал одновременно и обряд привязывания, и ритуальное пожирание хозяина в обряде становления фамильяром. Других сравнений Владимир не знал, но был уверен, что в мире людей они существуют. Ведь не все в жизни сводится к поглощению, каким бы привычным это ни было для дива. Владимир целовал своего колдуна и понимал, что привязан к нему навсегда, несмотря на скорую смену хозяина и законы управления. Ведь, оказалось, что помимо внешнего и внутреннего ошейников, было в нем еще что-то. Что-то, что желало не поглотить, а стать с кем-то единым целым, найти кого-то особенного, похожего на него и одновременно отличного. Кого-то прекрасного, как статуя ангела в доме, который он разнес в щепки в приступе ярости. Кого-то, кого будут волновать его раны, даже если они заживают за секунду. Кого-то, как Сергей Мончинский.