Я люблю Вас

      Сначала это было обычное желание. Мужская потребность вперемешку с ненавистью, подкреплённой страхом. Он чувствовал, что необходимо от неё избавиться. Девица определённо была из полиции мыслей, проклятого министерства любви. Она следила за ним, пыталась поймать на самом малейшем отступлении от ужасной машины единомыслия: не так посмотрит, слишком искривит рот. Он ведь не мог видеть того, что действительно было на его лице. Но душа и мысли уже как семь лет назад пропитались до самого основания безумным желанием, которое по всей Океании носит страшное и смертельное название «Мыслепреступление». Опасность была ужасно велика, поведись он на эту загадочную особу. Слишком молода, изрядно красива и до безумия идеальна для партии. Чёртов красный пояс антиполового союза так и бил в глаза, раздражая мужчину, словно он был не собой, а разъярённым быком на арене против тореадора. Но он не мог ничего сделать. Понимал, что его захватывает невозвратно. Что-то в этой ненависти было слишком странным. Одновременно хотелось бежать прочь, спасаясь от возможной ловушки государства, и в то же время так и подталкивало пойти навстречу и отдаться хаосу внутри себя, выступить против партии и уничтожить её «идеальность». А потом случилась записка…       Уинстон сидел на краю кровати. Заветная книга, переданная ему О’Брайеном, ждала своего следующего часа, когда же мужчина вновь прикоснётся к ней и погрузится с головой в неидеальный «идеальный» мир Братства. Он грезил, что в один из дней настанет час, и все эти кошмары кончатся, грянет восстание и власть Старшего Брата падёт под напором тысячи скрывающихся, как и он, голдстейнистов. Когда-нибудь, но не сегодня. Сейчас было важно совсем другое.       Уинстон глянул на Джулию. Девушка спала, лишь изредка слышалось её тихое сопение. Чёрные локоны прикрывали утопающее в спокойствии веснушчатое лицо. Мужчина и подумать не мог, что когда-то хотел сделать с ней самые ужасные вещи. Навредить Джулии? Уму непостижимо! Как мог он думать так о единственной живой душе, не считая себя самого и О’Брайена? Она выбрала его среди серой массы однообразных лиц, изо дня в день бездумно и исступлённо скандирующих «ЭС-БЭ!» Голоса мёртвых душ на кладбище целого тоталитарного государства.       В Джулии кипела жизнь. Причём девушка умела извернуться так, чтобы в это верила и партия. Везде первая, громче всех на двухминутках ненависти, активистка антиполового союза, она представляла собой идеальный образ человека Океании. Но именно до боли притягательное противоречие в ней так страстно тянуло Уинстона. Перед телекраном она — примерный внешнепартиец, соблюдающий все принципы ангсоца. Перед ним — девушка, умеющая любить.       Чувства к Джулии пришли не сразу. Сначала Уинстон думал, что всё происходящее станет некими тайными любовными встречами, после которых они не будут вспоминать друг друга до следующей возможности. Но когда рядом с тобой тот, кто смотрит на ужасающий мир и видит правду, как и ты, не влюбиться невозможно. Если это была её ловушка, то он попал в неё полностью.       Первое время Смит лишь иногда вспоминал о девушке в моменты работы с документацией в министерстве правды или по ночам, закрывая глаза, ощущал, как в голове моментами мелькало её имя, слабый образ. А потом он засыпал, не думая об этом до следующей встречи. Но вскоре чувства к Джулии давали о себе знать всё сильнее и сильнее.       Когда цепкие лапы любви вновь добирались до него, Уинстон понимал, что из раза в раз они застают его врасплох. Тяжело было работать, когда в голове мелькало желание хотя бы на миг увидеть её, не говоря уже о большем. Хорошо, что Джулия умела организовать им свидание там, где их никто не видел и не слышал. Потому что каждая новая встреча распаляла в нём огонь сильнее прежнего. Смит надеялся, что это было взаимно.       Сопротивляться чувствам стало бессмысленно, и Уинстон позволил им взять верх. Тогда-то всё остальное перестало его волновать. В душе сильнее расцветала надежда, что ему удастся спастись вместе с ней, пусть она и не верила в это. «Если соблюдать мелкие правила, можно нарушать большие» — гласил девиз Джулии. Если она создавала из себя идеальный образ приверженца партии, тихо нарушая установленные порядки, Уинстон готов был кричать о том, что он — мыслепреступник и будет бороться за свою свободу. Но пока лишь выходило молча записывать это в дневник и дожидаться момента, когда свои сокровенные желания удастся показать О’Брайену.       И даже когда в конечном счёте понял, что безоговорочно любит её, Уинстон не показывал это как настоящую любовь. Все его действия всегда были отточены под страсть и самоутверждение борца против власти и закона. Впрочем, это было обоюдно. Она знала, как вести себя с каждым мужчиной, когда оставалась с ним один на один. Он думал, что когда-нибудь Джулия закрутит роман с кем-нибудь ещё, ведь знал, какая она бунтовщица, но кто из них привязался друг к другу первее, сказать было сложно. Сам он выдал себя ещё тогда, когда испугался за её жизнь.       В момент разрыва ракеты — той самой, которую пролы почему-то прозвали «Паровоз», — он не думал о себе. Уинстон хорошо помнил, какой ужас испытал, когда поднял голову, всю покрытую белой известью, от земли и замер. Джулия лежала в стороне, а над нею медленно рассеивались клубы пыли, оседая. В тот момент всё рухнуло внутри Уинстона. «Умерла!» — мигом пронеслось в голове мужчины. Девушка не подавала признаков жизни, поэтому других вариантов не было.       Позабыв обо всём, он рванулся почти что на четвереньках к ней, превозмогая кашель. Уинстону тогда было всё равно, шастает ли рядом полиция мыслей, увидит ли их кто-то ещё. Мужчине хотелось знать только одно: жива ли она или уже нет.       Схватив хрупкое на первый взгляд тело, он дрожащей рукой повернул лицо Джулии к себе и тут же, переполняясь отчаянием, начал покрывать его поцелуями, абсолютно наплевав на то, что во рту появляется мерзкий привкус побелки, бормотал невнятно: «Джулия, любимая, прошу…» Если она умерла, то в его собственной жизни не будет больше смысла.       Девушка открыла глаза. Почувствовав себя в мужских объятиях, она мигом отстранилась, с силой отталкивая Уинстона. В глазах читался страх. Странная боязнь, будто перед ней сидел чужой человек, сумасшедший. Вокруг слышались крики и испуганные плачи пролов после очередной страшной атаки. Возможно, кого-то из них вновь пришибло насмерть. Подобное в этом мрачном и отделённом от партии районе не являлось чем-то неожиданным и внезапным. Пролы жили в таком страхе, да так, что уже привыкли. И пока они помогали раненым и перепуганным жертвам, Уинстон и Джулия продолжали сидеть друг напротив друга, не переставая смотреть глаза в глаза. Она боялась, что их заметят, а он — её смерти.       Тогда Смит этого не понял, да и сейчас не поймёт. Мужчина вообще не мог понять, почему они вдвоём не заслуживают счастья. Да, партия не даст им разрешения на брак, даже если он попытается. Нельзя было заключить супружеский союз просто так: люди должны подходить друг другу по определённым правилам государства. А Джулия была слишком красива. Для него или кого-нибудь — не важно. Кроме того, девушка являлась активным участником антиполового союза и не должна была противоречить своим же принципам. Забавно, что она уже начала это делать. Задумываясь об этом, Смит тепло и тихо усмехнулся. Уинстон любил её неправильность, скрытый протест, прошлые связи с другими мужчинами. Девушка делала вид, что верно служит Старшему Брату, а за его спиной тихо нарушала все правила. Жаль только, что не всегда разделяла мысли Уинстона.       Иногда они спорили. Взгляды на жизнь с трудом совпадали у людей, между которыми была разница в тринадцать лет. Уинстон помнил жизнь до того, как Старший Брат взял всё под своё тоталитарное управление. Смутно, но всё же какие-то обрывки прошлого всплывали у него в голове, просачивались через сны. Мать, маленькая сестрёнка, шоколад, крысы, голод и холод. А потом великое событие, и вот он уже член внешней партии, сотрудник министерства правды, вычёркивает из жизни то, что видел сам, забывал это, пытался, но истина всё равно упорно пролезала через щели памяти. И он не стал этому противиться, пытался докопаться до мелочей.       Джулия же была младше. Вряд ли девушка застала время до Старшего Брата. Она получила «правильное», стерильное образование в школе, где детей учили перевёрнутой правде. На уроках английского языка будущих верных граждан пичкали новоязом — остатками прекрасного старого языка, литература была не похожа на саму себя: вроде бы перед детьми лежал сонет Шекспира, но такой странный, идеально вылизанный под требования партии. И казалось бы, куда делась вся любовь как чувство, вдохновлявшее поэтические таланты многих творцов прошлого времени? Почему вдруг появилась одна-единственная любовь — к Старшему Брату?       Уроки математики представляли из себя непонятные вычисления по странным схемам, которые не отвечали своей же логике, но это было и не важно. Если партия скажет, что дважды два равно пяти, значит, так оно и будет. А история каждое занятие прыгала от одного государства к другому: сегодня воюем с Остазией, а завтра вместе с ней грозимся уничтожить Евразию.       У них просто-напросто разнилась правда, хотя они и понимали, что партия их обманывает. Но Джулия была себе на уме, отчасти своевольна и не любила скучных разговоров про некий смутный образ Голдстейна, смерть и веру в то, что партию можно свергнуть. Однажды девушка заявила, что и войны как таковой, возможно, не существует. Людей попросту запугивают до такой степени, что они верят в превосходство своего бессмертного и несокрушимого лидера. Это заставило Уинстона задуматься. А вот его мечты о Братстве она не разделяла.       Каждый раз, когда их разговор начинал уходить в темы о возможности сбежать из тоталитарного контроля, Джулия пыталась вернуть мужчину в реальность. Ей казалось, что никакого Голдстейна не существует, да и Братства тоже. Единственный выход — выполнять всё, что требует от тебя партия, создавать перед ней свой идеальный образ, а после, пока не видит, очень осторожно пробовать жизнь на вкус и нарушать правила. Во время одного из таких разговоров Смит рыкнул на девушку за это, не сдержав собственные эмоции, и только после пожалел. Он всегда ненавидел себя за это.       Сердце Уинстона сжалось при виде того, что он наделал. Энергичное тело Джулии дрогнуло. Плечи, ещё недавно уверенно и вызывающе расправленные, опустились и нервно, подавленно сжались. Чёрные локоны закрыли горящий карий взгляд, укрывая собой и россыпь многочисленных веснушек. Что сейчас скрывалось за тёмной густотой волос, оставалось лишь гадать. Быть может…       Девушка издала едва слышимый всхлип. Нет, она практически никогда не плакала. Расстраивалась, обижалась, злилась, но слёзы показывать не думала. Вот только это было там, на людях, порабощённых партией: всего лишь маска, самоуверенная и преданная идеологии, что всё будет хорошо и даже ещё лучше. Перед лицом человека, которого она искренне любила, сдерживать эмоции было практически невозможно. Он сделал больно по глупости, на эмоциях — и вот хрупкая натура Джулии, которую она прячет глубоко внутри себя, дрогнула и натянулась, готовая треснуть.       Смит мысленно проклинал себя за это. Да, иногда девушка была невыносимой. Да, могла раздражать своей наивностью или местами даже глупостью. Но меньше он от этого её не любил. Она была настоящей, особенно сейчас, раскрывая свою беззащитность перед ним.       Руки Уинстона осторожно коснулись талии Джулии и медленно, осторожно притянули к себе, прижимая к сердцу.       — Прости… — почти шёпотом, раскаивающимся от содеянного, выдавил из себя мужчина, прижимаясь носом в уголок её шеи — было безумно приятно сейчас ощущать это трепетное тепло, с горечью осознавая, что потом всё же придётся вернуться в холод и жестокость суровой, беспощадной реальности.       Но Джулия была живой. Безумно живой. Проживая каждый день в одиночестве, он чувствовал, что медленно умирает. И хотя разум ещё как-то функционировал, но постепенно сходил с ума. Даже дневник не особо помогал: записи путались, Уинстон не понимал, что и как писать, для кого. Ему казалось, что он один. В одиночестве проживёт остаток жизни, в одиночестве умрёт. А теперь…       Смит готов был отказаться от всего, что у него есть. Точнее, от того малого ничего, что осталось. Лишь бы каждый день видеть эту прекрасную живую, счастливую улыбку девушки, которую он безумно любит. Лишь бы слышать этот звонкий смех, когда он опять скажет про неё что-то наподобие «Бунтовщица ниже пояса». Только бы не видеть кошмары мира, который постепенно поглощает его. Когда-нибудь их раскроют. Быть может, стоит сделать то, о чём он давно уже думает?..       Тонкие руки обхватили его напряжённую грудь со спины. Уинстон очнулся от собственных размышлений. Мягкие губы медленно и заботливо коснулись его грубой и шершавой щеки. Чёрт бы побрал эти лезвия, которых вечно не достанешь…       Сердце мужчины вмиг затрепетало, наполняясь безумно приятными чувствами. Тёплое дыхание девушки касалось его шеи. И вот реальность уже не кажется такой мерзкой. Джулия проснулась.       Он тронул её руки своими и трепетно сжал, будто это было последнее касание в его жизни. Нет, пока что они этого не сделают. Не сегодня. И не завтра. Ещё чуть-чуть. Их пока не найдут. Они ещё смогут пожить в собственном Раю, спасаясь от жестокости мира, бушующего за окнами лавки Чаррингтона. Здесь, в этом уютном гнёздышке, казалось, им не грозила никакая опасность. И так будет завтра. И послезавтра. И всегда. Наверное…       Они не были готовы к совместному концу. Быть может, когда-нибудь позже. А пока что они будут любить друг друга, скрываясь от беспощадной слежки телекранов, бессердечной прослушки полиции мыслей, бессмысленной идеологии, пестреющей в партийных лозунгах и плакатах. Нет, они не предадут друг друга. Их не заставят это сделать, не залезут им в головы. Чувства невозможно сломать. Признаться — признаются, но не более. Комната 101 не станет их концом. Он верил в это.       Они пройдут этот сложный путь вместе, чего бы это ни стоило. Милый сердцу образ всегда будет перед его глазами, а сознание навечно сохранит в себе три самых заветных слова, прочитанных им однажды на записке: «Я люблю Вас».