Лето у Поттеров

– Он – не Джеймс, Сириус!

Сириус когда-то поклялся, что никогда в жизни больше не переступит порог дома на площади Гриммо, 12. Но, как оказалось, единственная нерушимая из всех клятв – это Непреложный Обет. Все остальные веса не имели. Сейчас он ненавидел дом ещё сильнее, если, разумеется, такое вообще было возможно. Дом детства снова стал для него тюрьмой. Здесь было не так плохо, как в Азкабане – нигде на свете не было так же плохо, как в Азкабане, – но уйти отсюда тоже было нельзя. И если в Азкабане его держали стражи и решётки, то здесь его держал холодный и понимающий взгляд ярко-голубых глаз. И мягкое “пожалуйста, Сириус”, оставившее его безоружным. Впрочем, как и многих до него. Иногда, лёжа в своей комнате на широкой кровати, Сириус думал о том, что умереть четырнадцать лет назад было бы замечательно. Когда он закрывал глаза, то думал ещё и о том, что лучше было бы умереть вместо Лили и Джеймса. И только перед тем, как окончательно провалиться в сон, он позволял себе думать, что лучше всего было бы умереть вместе. Вместе с Джеймсом. Лето у Поттеров было лучше, чем даже время в Хогвартсе. Родители Джеймса, интеллигентные и очень дружелюбные люди, обожали сына и позволяли ему чуть больше, чем всё. Они радушно встретили Сириуса, и деликатно оставили юношей в покое на весь остаток летних каникул. От такой свободы Сириус сперва немного ошалел, но к хорошему привыкаешь быстро. Так привык и он. Лето у Поттеров было лучше, чем время в Хогвартсе, потому что Джеймс в это время принадлежал только ему одному. Вокруг не крутился Хвост, вечно заглядывающий Джеймсу в рот. Не было рядом и всегда слегка усталого Ремуса, чьей дружбой Джеймс очень дорожил. Не было никого из многочисленных приятелей Поттера, но, самое главное, рядом не было Лили Эванс. – Хвост пишет, что скоро поедет за учебниками… и предлагает встретиться. – Хвост дрочит на твой светлый облик утром и вечером, я бы не стал ему пожимать правую руку при встрече, – ухмыльнулся Сириус. Он устроился в широком гамаке и лениво покачивался, то и дело отталкиваясь босой ногой от дерева. – Сири, фу. Плохой пёс, – захохотал Джеймс, запустив в него мягким мячиком, который использовал для повышения цепкости пальцев. Стандартный инструмент для тренировки любого игрока на поле для квиддича. Сириус перехватил мяч и перебросил обратно. – Правда глаза колет? Вместо ответа Джеймс пихнул его в плечо, чтобы тот подвинулся, и тоже забрался в гамак. – Что скажут твои родители, если увидят нас в такой компрометирующей позе, любовь моя? – Сириус произнёс это с таким дурашливым придыханием, что Джеймс не удержался от смешка. – Если мои родители сумеют увидеть нас из Лондона, куда они с утра аппарировали… – А, вот оно что… – … то отец покивает, что ты хотя бы забеременеть не сможешь. – Фу, Джеймс. Плохое животное, – скривился Сириус. – С тобой поговорили уже о пестиках и тычинках? – Лет в четырнадцать ещё, – Джеймс, устроившись на противоположной стороне гамака, “валетом” к Сириусу, перекинул ему письмо Петтигрю. – На, почитай. – Дорогой Джеймс, – прочитал он первые два слова и небрежно бросил письмо на землю, перехватывая босую ногу Поттера. – Нет, прости, у вас всё слишком серьёзно. То ли дело мы с тобой… – Только не щекочи! – взмолился тот, напрягаясь всем телом. – А что мне за это будет? – А чего ты хочешь? В саду стало неожиданно тихо. Сириус замолчал, удерживая босую ступню Джеймса в ладонях, и посмотрел на него очень задумчиво. Поттер с пару секунд не отводил взгляда, а потом по его лицу скользнула улыбка. Джеймс Поттер мог быть самым заносчивым и невыносимым типом из всех на курсе, но за такую его заговорщическую улыбку можно было простить всё, что угодно. – О… Ну, устроить можно и это, – первым прервал молчание Джеймс, улыбаясь совершенно невозможно. – Раз уж родители в Лондоне… и не под одеялом в темноте, а? – Поцелуй меня? – Не-а, – безмятежно протянул Поттер и, высвободив ногу, выбрался из гамака. И до того, как это лёгкое “не-а” успело превратиться в мерзкий комок в районе желудка, добавил. – Соседи, знаешь ли… пошли в дом. У Поттеров было лучше, чем в Хогвартсе, потому что в спальне они с Джеймсом оставались одни. Не было никаких разговоров и обсуждений о том, какие шансы на победу в следующем матче, кто и какое домашнее задание не сделал, и кому какая девчонка нравится. Не было похрапывания Хвоста. Не было чутко спящего Ремуса, который просыпался мгновенно и рывком садился в постели, словно поставил своей целью всем неспящим организовать сердечный приступ. Не было посторонних, и не было необходимости спать одному, чинно и благородно, наблюдая за тем, как утыкается в подушку Джеймс. Хвост как-то поинтересовался у него, почему Сириус всё время спит на левом боку. Поинтересовался бездумно, подтверждая подозрения Сириуса о том, что Питер Петтигрю, может, парень и неплохой, но идиот. Ремус вот не спрашивал… может, понимал, что Сириус спит на левом боку потому, что кровать Джеймса от него по левую сторону. Люпин, кажется, знал, и Сириусу, кажется, было наплевать. В спальне Джеймса любезно предоставленная ему раскладная кровать за всё это время так ни разу и не была использована по назначению. Они оба использовали её исключительно как ещё одну поверхность, на которую можно свалить ненужные вещи. Иногда Сириусу казалось, что они испытывают судьбу своей небрежностью, что нужно бы скрываться получше. Потом он думал о том, что ещё целый год спать в кровати одному, и этого было достаточно, чтобы отбросить благоразумие. Да и Сириуса Блэка назвать благоразумным мог только тот, кто его не знал. У Поттеров было лучше, чем в Хогвартсе, потому что времени было больше. Быстрые и торопливые поцелуи с привкусом трофейного огневиски из Хогсмида, которыми они обменивались в укромных местечках, остались в прошлом. Теперь можно было целоваться так долго и медленно, как того хотелось, и не беспокоиться о том, что их могут застукать. Джеймс был напористым, торопливым, и старался перехватить инициативу, но он проигрывал медленной и вдумчивой страсти Сириуса, страсти выдержанной и горькой, в которую тот утягивал Поттера. Сириус знал, что его не любят так, как любил он, но знал, как заставить себя захотеть. Сириус умел целовать Джеймса так, чтобы тот, наконец, заткнулся и раскрывал рот уже только для того, чтобы впустить язык лучшего друга. Сириус умел целовать медленно и беспощадно, добиваясь того, чтобы стояк натягивал ткань одежды. Сириус умел дружить с тем, кого любил, и принимать только дружбу, пусть и такую необычную. Джеймс Поттер, самый эгоистичный из всех людей на свете, не мог предложить ничего, кроме этой дружбы, а Сириус Блэк, самый жадный из всех людей на свете, готов был взять всё, что ему могли предложить. Он научился вовремя закрывать рот Джеймсу ладонью, потому что тот не мог не стонать перед оргазмом. Он научился не оставлять следов, которые легко заметить на коже. Он научился улыбаться и кивать, когда Джеймс с лёгким сомнением в голосе спрашивал: “Мы ведь друзья… да?”. Он научился слушать о Лили Эванс, и давать советы о том, как лучше за ней ухаживать, когда сперма ещё даже не успевала засохнуть на коже. Сириус Блэк научился жить с мыслью о том, что единственный человек, которого он по-настоящему любил, его не любит, и научился желать ему счастья. Большой чёрный пёс некоторое время ещё бежал по перрону, но Хогвартс-экспресс скрылся из виду. Гарри Джеймс Поттер отправлялся в школу со своими друзьями. Сириусу Блэку оставалось жить меньше года.