закончится воздух

Когда Хардиус оказывался рядом, Астрагору словно становилось нечем дышать. Потом «словно», щадящее и дающее какую-то надежду, исчезло между хрипами и кашлем. Неприятным, не предвещающим ничего хорошего, смутно знакомым кашлем. Знакомым, впрочем, не Астрагору. Это не Астрагор, это Рунис, юный и только-только начавший пробовать свои силы, вдруг взял да и встретил самую прекрасную девушку, которую когда-либо видел. С тех пор прошло так много лет, что не получалось вспомнить ни имени её, ни лица — только свой собственный восторг, шесть прозрачно-голубых крыльев и мятые цветки жасмина, остававшиеся после сильных приступов цветочного кашля. Кажется, это была первая и последняя любовь Руниса, и было даже немного жаль, что он не помнил конец истории. Став уже Астрагором, он не то чтобы не влюблялся. И влюблялся, и был даже был любим — правда, в основном теми, кто мало его знал. Может, и причиной чьего-то цветочного кашля становился, хотя не особо в это верил. Но сам больше никогда им не заболевал, не было ни духа, ни часовщика, ни тем более какой-нибудь феи, способной заставить его цвести изнутри. А потом такой дух взял — и появился. Астрагор даже не очень-то удивился. Родион Хардиус Огнев был и талантливым часовщиком, и яркой личностью, пусть иногда настолько яркой, что находиться рядом с ним было невозможно. Астрагор искал его общества не только ради новых идей или сотрудничества, и, оглядываясь назад, понимал, что кашель был неизбежен. Поэтому и хрипы, и приступы принял стоически, как полагается. Только в момент, когда после очередного кашля на руке остался рваный розовый лепесток, внутри что-то дрогнуло.

***

— Выглядишь не очень, — без предисловий сказал Хардиус, едва опустился в подвинутое для него кресло в кабинете Астрагора. Астрагор только улыбнулся одними губами. Конечно, он выглядел «не очень». Болезнь прогрессировала, пусть и медленно. Но рядом с Хардиусом резко становилось тяжело и больно дышать. — А ведь ты занял это тело совсем недавно, — продолжил Хардиус, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Совсем себя не бережёшь. Астрагор усмехнулся. Тело и впрямь было новым, совсем молодым и подходящим настолько, словно он в нём и родился. А ещё — безумно, почти преступно красивым. Астрагор замечал, как его — разумеется, пока не узнавали о личности — провожали взглядом и только прибывшие родственницы, и гостьи, и даже кое-кто ещё. Это больше раздражало, чем льстило, особенно если вспомнить, что кто-то другой больше никогда так на него не посмотрит. И ни на кого другого больше не посмотрит. — Ты не лучше, — сказал он и откинулся на спинку. Хардиус на него не смотрел. Он по-прежнему оставался красивым для Астрагора, но теперь огонь, прежде полыхавший негасимым пожаром, внутри него словно едва тлел. Спустя несколько лет лицо не казалось ни осунувшимся, ни серым, но черты словно заострились ещё больше. Глаза были не такими яркими и искрящимися не то от безумия, не то от смеха. Хардиус уже не казался больным, как тогда, но и до здорового ему было далеко. Наверно, стоило бы назвать его выздоравливающим, и Астрагор всем оставшимся у него сердцем желал ему как можно скорее выздороветь. Хотя и знал, что полностью таким, как прежде, Хардиусу уже не стать. — Вы приехали навестить её? — как можно небрежнее спросил Астрагор, кашель начинал душить его. — Или всё же меня? Лицо Хардиуса на миг стало похоже на маску. — Если честно, я планировал совместить, — ответил он и посмотрел прямо на Астрагора. — Думал, что Нерейве стоило бы навестить матушку… Да и мне есть о чём рассказать ей. Хардиус ненадолго замолчал, и в кабинете был слышен только треск сгорающих в камине поленьев. Свечей они не зажгли, окна были плотно зашторены, и только огонь давал какой-то свет. И в этом свете Хардиус был так мрачен и прекрасен, что у Астрагора болели в груди и лёгкие, и сердце. — Однако теперь, — Хардиус посмотрел на него внимательно, как будто препарировал взглядом. — Теперь я смотрю на тебя и думаю, что Астерия может подождать. Ей спешить больше некуда, — голос его надломился, но лицо осталось спокойным, а глаза сухими. Пару лет назад любое упоминание жены заставляло его плакать, теперь эмоций почти не было… И чувств, пожалуй, тоже. — Не думаю, что нуждаюсь в твоей заботе, — как можно мягче сказал Астрагор. — Но буду рад, если ты найдёшь для меня минутку. Хардиус рассмеялся, и смех его звучал почти как раньше. Астрагор слушал, и ему казалось, будто ещё немного и он умрёт от удушья. — Для тебя у меня всегда найдётся времени, и всегда больше, чем минута, дорогой мой друг.

***

На кладбище было тихо, как если бы кто-то наложил эфер безмолвия. Впрочем, такое вполне могло быть, а Астрагор или не знал, или забыл. Могилы тянулись ровными рядами, он скользил по ним взглядом, не вчитываясь в имена и не вглядываясь в изображения. Большую часть лежавших здесь он знал в лицо, учил и старательно выращивал, чтобы потом потерять, порой — внезапно. Далеко не все Драгоции успевали прожить яркую и долгую жизнь, часть умирала совсем ещё юными, не успевшими даже толком талант свой раскрыть. В битве, в драке, от болезни, которую не удалось побороть даже лучшим из часовщиков-целителей… Или в родах. Астрагор остановился у статуи высокой, широкоплечей девушки с распахнутыми крыльями. Она улыбалась, но улыбка казалась печальной. — Почти такая же, как в жизни, — пробормотал Астрагор. Статуя смотрела сквозь него пустыми каменными глазами. У её ног лежал цветок гибискуса, отвратительно живой и яркий на фоне мрамора. Астрагор усмехнулся и покачал головой. Что ж, с Хардиуса сталось бы принести на могилу жены цветок, едва его не убивший. Не как упрёк, но как своеобразную жертву. Прекрасно, если он этим ограничится. Сам Астрагор принёс астры. Кажется, с такими же Астерия не так давно выходила замуж. Вспоминать было почти смешно. Хардиус решил жениться, а Астрагор предложил ему свою родственницу. Он как раз собирался менять тело, и такая женитьба была ему только на руку. Драгоций, чьё тело он выбрал, был беспамятно и нежно влюблён в Астерию, и её замужество неизбежно разбило бы ему сердце и подтолкнуло к скорейшему исполнению договора. Хардиус этим браком оказался бы связан с ним и Драгоциями ещё теснее. И самой Астерии, если на то пошло, наверняка польстил брак с представителем другой великой семьи духов. Но наверняка Астрагор не знал, а Астерия ничего ему не говорила. Вышло, конечно, не совсем так, как хотелось. Но Хардиус был счастлив, и Астерия, насколько он мог судить, тоже. Их дочь росла здоровой и крепкой, а ещё, к вящей радости и некоторому злорадству Астрагора, внешне полностью пошла в мать, не взяв от Огневых ничего, кроме фамилии. Даже способность к управлению водой — и та от Астерии, хотя и Хардиус, да и сам Астрагор, пожалуй, предпочли бы часовой флёр. А потом всё пошло наперекосяк. Не прожив и десяти лет в браке, Астерия умерла — и едва не забрала за собой Хардиуса. Тот не смог разлюбить жену после её смерти и довольно скоро начал кашлять, а затем и вовсе отхаркивал цветки гибискуса. Когда решился на операцию, так и не сумев избавиться от чувств (и Астрагор не без оснований считал, что тот даже не пытался), гибискус оплёл его лёгкие почти полностью. Отказываясь избавиться от любви, Хардиус в итоге пришёл к тому, что вовсе потерял возможность кого-то искренне, по-настоящему любить. Исправить это, конечно, можно было, но методами, на которые Хардиус никогда бы не пошёл. Астрагор же в итоге навсегда потерял последние шансы на какую-то взаимность и счастливое исцеление без вмешательства целителей. Астрагор ни на секунду не верил, что Астерия при всех её талантах и красоте этого стоила. Впрочем, винить только мёртвую женщину не стоило. Возможно, если бы Астрагор тогда подумал чуть лучше или вовсе проигнорировал… Он прервал сам себя и покачал головой. Не было смысла искать виноватых, особенно теперь, когда исправление практически невозможно. Оставив астры рядом с цветком гибискуса, Астрагор медленно пошёл прочь.

***

Хардиус гостил в замке уже вторую неделю, и болезнь начала прогрессировать с ужасающей скоростью. Астрагор, как мог, сократил их встречи до минимума, но даже одного случайного прикосновения, не говоря уже о большем, было достаточно для приступа кашля, с каждым разом всё более жуткого. Впрочем, Астрагору удавалось это скрывать — или же Хардиусу было настолько всё равно, что тот ничего не замечал. К концу второй недели Астрагор выкашлял цветок олеандра, ярко-розовый и порванный, покрытый кровью. К середине третьей — уже целое соцветие. Тогда-то и стало ясно, что тянуть с выскабливанием больше не стоило. Астрагор искренне ненавидел эту процедуру. Не из-за боли, благодаря целителям мало что ощущалось. Но сама операция всегда наносила вред организму — и тем более неродному телу, даже самому подходящему. А кроме того, лишала не только способности любить, но и зачастую снижала яркость всех остальных чувств. Астрагор смутно, но помнил, какой пустой ему, тогда ещё Рунису, казалась жизнь после операции. После нескольких смен тела стало лучше, но недостаточно. Что останется от него после второй операции? Если бы цветочный кашель не был так вреден и не грозил вероятной смертью от удушья в любой момент, Астрагор рискнул бы оставить всё так хотя бы на какое-то время. Но тело, такое удобное, молодое, красивое, было слишком жаль потерять по своей же глупости. Закрывая глаза под действием часового зелья, которое должно было погрузить его в долгий и глубокий сон, Астрагор попытался на всякий случай ощутить всё то, что сопровождало его долгие месяцы и годы.

***

Он проснулся в своей спальне, как будто вырвался из глубины на поверхность глубокого тёмного озера. Сквозь раскрытое окно лился солнечный свет, мягко очерчивал мужскую фигуру, сидящую в кресле рядом с кроватью. Небрежно причёсанные светлые волосы в этом свете казались золотыми. — Вот как, — сказал Хардиус и замолчал. Астрагор промолчал. Он смотрел на духа рядом с собой и пытался найти хоть что-то, что испытывал раньше. Влюблённость. Гнев. Радость. Но не смог даже вспомнить, как это всё ощущалось. Ничего, кроме пустоты и странной, пугающей лёгкости. — Надеюсь, тебе стало лучше. Астрагор зло ухмыльнулся. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — продолжил Хардиус, словно не заметив. — Не знаю, счастлив ты или нет, но это скоро пройдёт. — Скоро? — От дня до нескольких недель. Если хочешь знать, я справился за двое суток. Астрагор прикрыл глаза. Двое суток, значит… Хорошо бы справиться за одни. Хардиус накрыл ладонью его руку, лежащую поверх покрывала, и легко сжал. От этого прикосновения что-то всколыхнулось в нём на секунду и сразу исчезло. Астрагор недоумённо уставился на Хардиуса, но тот оставался спокоен, даже глаза его, похожие на кусочки зелёного стекла, казались пустыми. — Этим ничего не кончится, Астрагор. Вот увидишь.