Неужели прошлое вернётся?

Он стоял на Болотной площади в Москве, всё ещё возвышался над другими, однако возвышенность эта приближала его только к ржавому лезвию топора. Погибель его не будет скорой. Яркие огоньки все так же полыхали пламенем из-под густых бровей, но были иными, будто не принадлежащими самозванцу. В толпе зоркие глазища нашли его, тотчас начанав полыхать с прежней силою. Петр стоял там, не отрывая взгляда от предателя. Все-таки несправедливо обвиненного офицера досрочно освободили. Пугачев хмыкнул про себя. Только токмо воспоминания обретали целостность, а чувства - значимость. И тотчас вразумилось, почему самозванец добр был так, почему помогал в иной раз за простак, почему же так сердце кольнуло, когда про невесту новость случилась да и почему той раз по спине бежало чувство неясное. Подкупала ли честность Петра да преданность его? Несомненно. Однако было в нем и нечто большее чем просто благодетель да благородство. Была в нем душа, и душа эта соединялась с его душою нитью, которую ни зубами не разгрызть, ни топором не перерубить. Чувствовал Емельян эту нить, так крепко вшитую в его сердце, как никогда прежде. Вот он, Петр. Он пришёл. Это было действительно важно. Парень, еще не до конца окрепший, но уже возмужавший от череды испытаний, стоял на площади, отчаянно ища взглядом взгляд смертника. Вот разбойник по-детски хвастается о своих победах, с веселым видом рассказывая о сражение под Юзеевой. Вот их разговор в мятежной слободе. Вот милует его, не вслушиваясь в речи наперсников, да Машу спасает. Но лицо? Где же лицо самозванца, почему там черный холст? Воспоминания мелькали в неясности. Сердце болело, думы перемешивались в одну лишь панику и отчаяние. Нет! Драться противу Пугачева было его долгом. Однако.. сколько раз Петр то нарушил? Не хотелось отнюдь торжествовать над подавленным врагом. Только бы вдохнуть аромат, ныне пыльных от поднятого ветром песка, волос. Только бы все было иначе. Только бы направить тот ум гениальный да уменье за собой вести в нужное русло. Емельян.. Он ворон, однако в сей раз не предначертаны ему те триста лет, что падальщикам приписываются. Видно, осталось в нем что-то от благородства орлиного. Гринев наконец поймал столь желанный взгляд. Вот они, те горящие глаза. Вспомнил, он вспомнил лицо его! Пугачев одарил его легкой улыбкой, которой видеть Петру прежде не доводилось, да кивком прощальным. Уверенным, четким, последним. "Ваше благородие" - голос, знакомый уж до хрипотцы в конце фраз. Блеснул топор. Он резко открыл очи, разрывая оковы вновь повторяющегося кошмара на яву. Холодный пот струился по лбу. Грудь тяжело вздымалась и опускалась после увиденного кошмара. В дальнем углу спальни шевельнулась знакомая до боли тень.