Воспоминание

      Те дни с каждым годом всё сильнее размывались в памяти. Жизнь неминуемо бежала вперёд, жестоко и беспощадно вырывая из прошлого, где ты был с другими людьми. Где ты сам был другой.       Она стояла там, в том доме, и снимала передник с жёлтыми разводами, когда он впервые её увидел. Тёмные волосы вились непослушными кудрями и обрамляли ничем не примечательное лицо, но большие глаза светились ярко, как не светились ни у одного человека том в богом забытом городе — в пристанище для смрада и крыс, чья популяция нищала вместе с тем, как рос голод граждан. Честными способами заработать себе на подобие достойной жизни можно было разве что содержанием заведений для удовлетворения низменных потребностей человека. Все сточные воды вели сюда, весь город больше походил на выгребную яму, кладбище трупов и мусора, а не на безопасное укрытие под землёй. В том доме с исшарканными и скрипучими половицами, с заблудшими, но вечно неунывающими людьми, был его мирный уголок, где каждый в сердце хранил мечту вырваться из темницы, построенной под ногами столичных ублюдков, что вели праздную жизнь.       Роскошью казалось всё то, что доступно другим лишь по праву рождения. Даже когда руки касались влажной от молочного тумана травы, а солнце освещало лес сквозь пелену, он отчего-то думал о ней. В день их первой встречи они все с трепетом желали когда-нибудь «зажить». Выбраться, сбежать, получить такое же право быть на поверхности и обязательно зажить, как полагается, полной грудью вдохнуть свежий и немного еловый запах свободы.       Но отчего-то в тот день Леви был настроен враждебно, будто женщина в доме принесла бы им несчастья, как говорилось в бессмысленной примете, которую однажды невзначай бросил Кенни.       — Привет, — сказала она с долей робости и спешно вытерла ладонь об юбку, чтобы протянуть ему, — я Софи.       — Леви, — представился он, вежливо не обратив внимания на её руку.       Как позже он узнал от Фарлана, она не воровка, слуга в местном баре, и у неё есть семья. Быть может, Леви относился бы к ней снисходительнее, будь она сестрой Фарлана или хоть кем-то близким, но тогда он считал её лишним ртом — заботиться об ещё одном жителе этого дома не входило в планы. Первое время он делал вид, что её нет, и сам не мог объяснить, почему не хочет её замечать, отвечая сухими и однотипными фразами на её вопросы. Она честно пыталась наладить общение с ним, всё же под одной крышей жили, но Леви никак не шёл навстречу. Возможно, видел угрозу, не рисковал доверять, пока Фарлан не сказал: «Мы её нашли на улице, еле живая была. Любовник матери избил, вот она и сбежала. Не смог я бросить её там одну. Я совсем бессердечный что ли?»       И Леви бессердечным не был.       — Софи, там случаем не списали что-нибудь из выпивки? Я бы сейчас с радостью осушил стаканчик-другой, — живо подмазывается один из парней, закинув ноги на столик возле дивана.       — С недавних пор хозяин пускает в ход даже списанное, — отвечает Софи, натирая обеденный стол до блеска, пока на огне бурлит похлёбка из картошки и капусты. — Говорит, чего добру пропадать?       На лестнице поскрипывают ступени, в тени дома невысокой фигурой вырастает Леви, отчего все голоса смолкают в ожидании; дровишки всё трещат и огонь лижет котелок снизу, пузырьки воздуха поднимаются со дна и лопаются, робко нарушая тяжёлую тишину комнаты. Фарлан часто спускал с рук парням то, что запрещал Леви. «Ты много им позволяешь», — безустанно твердил Леви, на что Фарлан в очередной раз отвечал: «Пусть развлекаются. Разве много у них радостей в этом городе?»       — Джо, опусти ноги, — командует Леви и проходит на кухню, взглядом обегает столешницу, будто проверяя ту на наличие пятен. Чисто. С Софи иначе и не бывало.       И почему-то похлёбка у неё всегда выходила лучше, чем у других. Как-то Леви всё же разгадал секрет, прознал, что всё дело в специях, те Софи тащила с кухни в их таверне. Впрочем, с работы она носила не только их, как-то ей удалось забрать малиновую настойку. Леви не отказался попробовать и даже изумился, когда вкус оказался лучше, чем у той выпивки, что глушили премерзкие дружки Кенни. Будто кто-то налил в бутылку медовое солнце, добавил душистый аромат цветочных полей и перемешал. Тогда Леви не догадывался, с чем можно сравнить это чувство, пока через десяток лет не испил что-то подобное с Ханджи. Тогда же Леви задался вопросом, почему настойку позволили забрать, если о жадности людей в подземном городе можно было слагать легенды. На утро всё стало ясно — Джо болел по-страшному, его бледное лицо позеленело, затем побагровело, на лбу проступил пот. Весь тот день его знобило и крутило. Леви ошибочно думал, что урок будет выучен, но вот, как ни в чём не бывало, Джо вновь жаждал халявной выпивки. «Так сходил бы и купил», — неловко вздыхал Фарлан, а Джо широко улыбался и приговаривал: «Как это? Я откладываю на побег, между прочим. Вот-вот и скоплю достаточно, чтобы хватило на проход и на первое время там, сверху». Последнее слово он произносил с лёгким волнением.       Теперь же Джо по приказу ставит ноги на пол и выпрямляет спину, а Софи прячет смешок в кулаке и отворачивается, чтобы помешать суп.       — Софи, — зовёт Леви, а её плечи вздрагивают, что для него по сей день остаётся непонятным. Она боялась его? Он смущал её одним своим появлением?       — Д-Да? — её голос надламывается.       — Повернись, — просит он, когда её нежелание смотреть ему в глаза становится невыносимым.       Помедлив, Софи стучит черпаком о котелок, стряхивая капли, и оборачивается, заправляя прядь за ухо.       — Что такое, Леви? — спрашивает она.       Приходит его черёд молчать, ведь увиденному он решительно не верит. На щеках Софи несвойственный ей румянец. Из-за него ничем не примечательное лицо Софи приобретает цвет и — будь оно проклято — очарование.       Видимо, жар от котла тому виной.       — Где Фарлан? — Леви наконец озвучивает вопрос, причину его внимания к ней, такого редкого и скупого, будто жадность местных оборванцев передалась и ему. Будто бы крошка того внимания могла испортить всё, сделать их ближе и лечь на плечи тяжестью неизведанных чувств.       — Ах, Фарлан, — Софи задумчиво касается подбородка, взгляд поднимает, вспоминая. — Он ушёл разведать обстановку. Он разве не сказал тебе?       — Сказал, — отрезает Леви, — он ещё не вернулся?       — Кажется, нет, — Софи оглядывает молодых людей в гостиной. — К ужину придёт, — ободряет она и улыбается.       Леви делает вид, что ответ его устраивает, садится за стол, перебрасывает ногу на ногу, скрещивает руки на груди и старается не смотреть на Софи. Вместе с тем разговоры возвращают былую громкость, кто-то смеётся, кто-то гогочет. До чего поразительна способность людей веселиться даже в тяжёлые времена — находить свет в непроглядной тьме, зажигать свечи и фонари вместо настоящего солнца. Ни за что не унывать, когда по улицам гуляет смрад, а вокруг царствует беззаконие и жестокость, обличая все пороки человечества. После ужина гремит посуда, голоса перебивают друг друга и звякают стаканы, ведь Фарлан таки приходит и не с пустыми руками — с пыльными бутылками чего-то горячительного. Хорошие вести, а их стоит отпраздновать, несмотря на ворчание Леви. Он занимает место в кресле, голову подпирает кулаком и наблюдает, как вскоре товарищи превращаются в краснолицее сборище пьянчуг. Кто-то заворачивает дешёвый и отсыревший табак в газету, чтобы покурить, другие двое закидывают руки друг другу на плечи и вовсю поют песни под гитару, фальшивя на каждой ноте.       — Софи, — зовёт один, — принеси-ка ещё закусок с кухни, — просит он и брови сводит, да ладонями в жесте мольбы трясёт.       — Сейчас, — она поправляет юбку, чтобы встать, как Леви касается её кисти двумя пальцами и заставляет остаться на месте.       — Ты не на работе, — говорит Леви, и взгляд Софи падает на их руки, на невесомое и при том ощутимое прикосновение. — Он может сам сходить.       Софи невнятно соглашается и кивает.       Ещё долго Леви думал, что Софи из робкого десятка: если и осилит УПМ, если и украдёт что-то, то наверняка не сбежит. Она балласт, раз отстоять себя не может даже перед этими парнями, что считают её сестрой или, как минимум, одной из них. Всё изменилось однажды, когда он неволей застал сцену гнева Софи, под горячую руку попал Джо, и бедолаге досталось будь здоров. Тот быстренько схватился за щётку и принялся драить пол после того, как сам же разлил воду из-под грязной посуды. Софи едва не перешла на крик, пока отчитывала Джо, и Леви стало почти жаль неряху. Стоило ему выдать своё присутствие, как Софи переменилась в лице, испугалась и убежала к себе в комнату. Оттуда она не выходила весь следующий день, а Леви заподозрил худшее, но никак не мог раскрыть себя, ведь назойливое желание сказать ей что-то, хоть что и самое пустословное, оставалось неизведанным и чуждым ему. Все безосновательные думы испарились сами собой, когда Софи спустилась в кухню. Весь дом спал, кроме Леви.       — Что там в газетах пишут? — спрашивает она, тылом ладони касается чайника и тут же одёргивает руку.       — Преимущественно ничего интересного, — отвечает Леви, не отвлекаясь от чтения короткого рассказа, затесавшегося между новостей, — я уже заварил чай.       Придерживая крышку, Софи разливает чай по двум кружкам, одну ставит Леви, а вторую напротив, куда садится сама.       — Женщины с работы посоветовали взять на рынке какую-то траву и сухие ягоды, — рассказывает Софи, — так чай вкуснее будет.       — Толку мало, — отрезает Леви, — здешнюю воду никакие ягоды не исправят.       — Тоже верно, — вздыхает Софи и бросает взгляд в окно, где знакомый вид мозолит глаза изо дня в день.       Она много работала, обслуживала пьяниц днями и ночами, ведь под землёй никто не следил за временем — уличные фонари горели всегда, а после работы она бывало готовила, помогала с уборкой и по надобности зашивала одежду, потому как жили они откровенно не богато, но и от голода не умирали. Как-то Софи призналась, что шить ей нравится. На его ладонях были мозоли от УПМ, на её пальцах были пластыри, чтобы скрыть ранки от иголок. Леви никогда не держал её руки, более того — боялся лишний раз прикоснуться, словно этим спугнул бы странное откровение, что настигло его одним днём после пробуждения и не оставило в покое. В откровении этом он не хотел признаваться сам себе, но по наитию решил вернуться домой раньше.       И вот, Софи плетётся впереди на непослушных ногах, качается, а на лестнице и того, едва не падает, но Леви успевает схватить её над локтём и придержать. Нос сразу чует знакомый запах — перегар. Софи глупо хихикает, когда её силком поднимают и заставляют идти в дом.       — Ты же не пьёшь, — с неприкрытым укором говорит Леви и закрывает за ними дверь.       — Сегодня был особенный посетитель, — Софи хмурится у стены, — если бы я не выпила с ним, меня бы выгнали с работы, — оправдывается она и развязывает передник за спиной.       — И хер бы с ним, — ругается Леви и под руку ведёт её в комнату, пока никто из ребят не увидел сиё недоразумение. Он знает, что за первые мысли посетят их светлые головы. Он же мужчина, а они ничем существенным друг от друга не отличаются. Он же мужчина, а потому не хочет, чтобы на такую Софи глазели… может, и того хуже, но эти мысли отзываются в Леви чудовищным зудом под кожей, челюсти сжимаются, а кулаки готовятся к бою.       — Ворчун, — она дует губы, обижается посреди спальни.       — Тебе надо проспаться, — пропускает он мимо ушей её недовольства.       — Нет, — упрямится Софи и бросает передник на кровать, — я пообещала Фарлану, что обыграю его в карты.       — И заняться этим нужно прямо сейчас? — поднимает бровь Леви. — Не неси чепухи и ложись спать.       — Нет, — она стоит на своём, — я…       Софи удивлённо ойкает, когда Леви надавливает на плечо так, что она садится на кровать и задирает голову, всё ощущая тяжесть его руки. В звенящей тишине они смотрят друг на друга, не проронив ни слова. С пьяной поволокой глаза исследуют лицо, задерживаются на губах и сразу поднимаются, но Леви даёт знать, что мимолётный сигнал замечен. Его самого опьяняет, когда Софи чересчур невинно берёт за руку и одними губами просит: «Не уходи», — отрезая тем самым любые способы побега — попытки избежать неловкости завтра. К счастью Леви, выдумывать отговорки ему не приходится, Софи без сил ложится на заправленную постель, закрывает глаза, выпустив из руки мозолистую, грубую ладонь, и сразу засыпает. Сколько она выпила, одному хозяину богадельни известно. Леви уверен, что тот откормленный мужик; тот мерзкий и отвратительный мужик; то подобие человека держит работниц за проституток и при удобном случае или за хорошую сумму позволит делать с ними любые непотребства, какие пожелает заказчик. Леви становилось худо от одной мысли, что судьба надругается над Софи.       А пока он снимает с неё сапожки, кладёт ей ноги на кровать и неприлично долго смотрит на изгиб её талии. Всё же Кенни был прав, когда сказал, что женское тело дьявольски пленительно, порой одного взгляда достаточно, чтобы почувствовать себя животным. В голове крутятся все похабные замечания, которые Кенни отпускал в сторону женщин когда-то, и сознание обволакивает плотным туманом, через завесу не проходят здравые мысли, одна только похоть главенствует, и становится почти физически больно. Отогнав наваждение, Леви покидает комнату и беззвучно закрывает дверь, чтобы никакой шорох не сделал его преступление явным.       Следующим днём Фарлан относит ей в комнату воду и возвращается с новостями:       — Хворает, — доносит он и чешет затылок.       — Ей там мёдом намазано? — Леви всячески борется с гневом. — Или что её тянет работать в этой помойке?       — Честно хочет, — пожимает плечами Фарлан.       — На одной честности не проживёшь.       — Ей это скажи, а не мне.       Тем же днём Софи мылом натирает фартук в ванной комнате, склонившись над тазом с тёплой водой, и вздыхает, когда пятна не сходят с некогда белой ткани. Остановившись в проходе, Леви пугает её вопросом:       — Полегчало?       Софи дёргается и горбится сильнее, кончики ушей рдеют от стыда, в ответ она угукает и кивает. Леви плечом подпирает дверной косяк, тихо хмыкает, не сдержав веселье, которое тут же тает, стоит Софи встать напротив с серьёзным видом, таким, как если её переполняет желание сказать что-то важное, что не даёт спать и тревожит сердце. Леви готовится к плохому, ждёт, что сейчас его разоблачат и пошлют, куда подальше. У девушек, как говорил Фарлан, невесть что в голове, их умом не понять, сердцем ещё можно попробовать. Сегодня они тебе рады, а завтра за дверь выставят, и неважно, какими долгими и частыми были ваши визиты друг к другу.       — Леви, — обращается она, и щёки её стремительно краснеют.       У него впервые сердце пропускает удар, потому что вот-вот случится нечто, о чём он втайне грезил.       — Извини за вчерашнее, — говорит Софи, спешно кланяется и пробегает мимо, развеев всякую надежду.       Действительно, невесть что в голове.       Того же мнения он придерживается, когда Софи является в дом, лучась неожиданной радостью; с губ не сходит улыбка, а волосы беспорядочно торчат из подобия пучка на затылке. Фарлан первым интересуется, что же так могло осчастливить милую Софи, и по мнению Леви слово «милая» описывало её лучше всего, но Софи каждый раз злилась, когда Фарлан смел так называть её, мол, милая — это ни туда, ни сюда; до красивой не дотягиваешь, а на умную и вовсе не походишь. Фарлан неудачно шутит, что, впрочем-то, так всё и есть, на что получает фартуком в лицо и хохочет, а Леви бросает на него короткий взгляд и мотает головой прежде, чем нагнать Софи в коридоре. Он не считал её глупой, ни в коем случае, нет; она бы оскорбилась, узнав об обратном или о том, что наивной её видели все в доме, и Леви исключением не был. А за наивными нужен глаз да глаз, пока те не обрастут толстой кожей и не перестанут верить сказкам каждой собаки.       — Как дела на работе? — издалека начинает Леви.       — Сегодня заходил важный гость, — отвечает Софи, — хозяин публичного дома, того что у восточного выхода. Он предложил мне хороший процент и пообещал, что получать буду больше, чем в баре.       Перед глазами затмение, злоба ударяет в голову, лишая возможности мыслить здраво, и Леви опирается ладонью о стену возле головы Софи, наклоняется к ней и ищет во взгляде подтверждение, что это шутка. Попытка сыграть на струнах его души, вызвать ревность или сподвигнуть к действиям, перестав глазеть на неё со стороны, ожидая первый шаг. А так ли нужен был этот первый шаг? Для чего? Они жили вместе, виделись едва ли не каждый божий день, и все случайные прикосновения по-прежнему отзывались мучительным стеснением, будто возьмись они за руки, как все тотчас прознают, что между ними есть что-то, нежное и сокровенное, о чём можно посмеяться.       — Ты хоть понимаешь, что это значит? — голос Леви опускается, вибрирует в горле.       — Ты о чём? — Софи хлопает ресницами и в ту же секунду сдавленно вскрикивает, когда пуговицы с её льняной рубахи звонко разлетаются по полу от резкого движения руки Леви.       Софи теряется, глазами бегает по его лицу в поисках объяснения несвойственной ему жестокости, но Леви хватает её за грудь сквозь тонкую ткань и сжимает до боли. Она заглушает крик, тот вырывается писком, она мужественно терпит, пока не слышит над ухом:       — Мне продолжать? — спрашивает Леви. — В борделе будет ещё хуже. Это ты понимаешь?       Она толкает его в грудь, вырывается раньше, чем слёзы проступают на глазах.       — Я не говорила, что согласилась! — бросает Софи, прикрывшись ладонью, и униженная растворяется за дверью спальни.       Отрезвев, Леви стоит там, не шелохнувшись под грузом вины, и слепая злоба направлена теперь на него одного — жалкого и ничтожного, павшего под влиянием страха, павшего ниже некуда в глазах милой и нисколько не глупой Софи. Его незыблемое желание защитить её от всего стало ясным, весомым и ощутимым, вышло наружу и отравило. Она не маленькая девочка, уже девушка, о чём кричат её фигура и бёдра. Так ли она нуждалась в его опеке, когда могла позаботиться о себе сама? До этого самого дня Леви был уверен, что только так будет нужен ей, ведь она была нужна ему. Он упустил из виду переходный момент, когда она стала ему нужна. Не из грязных помыслов, а просто так. Чтобы она возвращалась с работы, спрашивала, как прошёл день, и с детским восторгом слушала, кого и как им удалось ограбить в этот раз.       Теперь же Леви мучила вина, и как отрадно было бы увидеть Софи той же светлой и чистой, какой она навсегда останется в его глазах.       Но Софи расстроена.       Когда Леви стучит в дверь, слышит тихое «Войдите» и является на пороге, Софи расстроена.       — Можно? — переспрашивает Леви, утратив уверенность в том, что его хотят видеть сегодня, и завтра, и ещё долго, пока кровоточит рана на сердце.       — Да, — отвечает Софи, сидя на кровати с рубашкой и иголкой в руках.       Матрас проминается под его весом, и Леви проклинает себя за внезапную трусость, не найдя сил посмотреть ей в глаза. Он выждал время, чтобы чувства утихли, чтобы не столь омерзительным он виделся ей.       — Прости, — говорит он, — надо было сначала спросить.       — Надо было, — соглашается Софи, пришивая пуговицу на законное место. Молчанием эхом отражается от стен, с улицы доносится бас мужиков, где-то вдали лает собака. — Но я тебя прощаю.       Он хотел это услышать, но, услышав, в очередной раз осознание кольнуло в груди. Как несправедлив мир и само существование человека. Софи не должна жить здесь, под землёй, видеть все те тела, что умирают прямо на улицах от болезней. Полиция давно перестала захаживать в эти края, с преступностью боролись другие преступники, никто и знать не знал, что такое наказание. Усопших не сразу убирали, они лежали едва ли не на главных дорогах, где проезжали торговцы; чудом было, если ты не подхватил чего к десяти годам, а к пятнадцати мог постоять за себя сам. Леви отчётливо представлял, как однажды Софи будет плыть по мощёным улочкам, залитым солнцем, и прятать лицо в тени шляпки с голубой лентой. Как она будет гулять у городских клумб, где над цветами порхают бабочки, а по лазурному небу плывут пушистые облака. Как будет лить дождь, барабаня по мясистым листьям, а она любоваться им из окна. Он представлял это так ярко, красочно и в деталях, что немыслимым было видеть её среди отчаяния и уныния ещё хоть минуту.       — Как думаешь, вы когда-нибудь сможете выбраться? — спрашивает Софи, пришив последнюю пуговицу.       — «Вы»? — переспрашивает Леви.       — Я не могу использовать УПМ, — объясняет она и отодвигает край растянутого носка. Лодыжка перевязана грязной марлей, а под ней кожа иссиня-фиолетовая. Здешняя напасть коснулась и её.       — Ты правда думаешь, что Фарлан оставил бы тебя здесь одну? — Леви делает паузу. — Что я оставил бы тебя здесь? — уже тише добавляет он.       Софи пожимает плечами.       — Мы все выберемся, — говорит Леви, глазами уткнувшись в одну точку в полу, — рано или поздно.       Он не уходит, а она кладёт голову ему на плечо и долго-долго сидит так.              Больше всего Леви боялся её слёз, пускай и слышал порой, как она тихонько роняет слезинки за закрытой дверью и трепетно прячет любые проявления слабости и печали. В тех хныканьях и стенаниях была вся её жалость к себе.       В доме поселяется ещё одна головная боль в виде рыжеволосой занозы в заднице, когда Софи возвращается с работы. Волосы. Её длинные волнистые волосы сейчас едва касаются плеч. Леви приковывает взгляд к её розовому лицу, уголки глаз красные, движения скованные и неуверенные. Она не ждала увидеть кого-то в гостиной в такое время.       — О, привет! Я Изабель, — радостно здоровается девчонка, подпрыгивает с дивана и подбегает к ней, чтобы пожать руку.       — Софи, — она чуть кивает, пытается натянуть улыбку.       — Вы теперь будете жить в одной комнате, — уведомляет Фарлан, — больше места нет. Ты не против?       — А, — Софи выглядывает из-за плеча Изабель, которая живо трясёт её руку, — да, конечно.       — Всё в порядке? — спрашивает Леви.       Больно уж очевидно, что её рабочий день прошёл кошмарно, Софи бы не отрезала волосы, которые так любила. Она всегда тщательно мыла их, подолгу занимая ванную, что не нравилось некоторым ребятам. Она с особой аккуратностью расчёсывала их у зеркала гребнем, купленным на рынке за хорошую сумму денег — этакий подарок самой себе на день рождения, о котором она никому не сказала.       — Да.       Иного ответа Леви не мог ждать.       Узнать, что же стряслось, никак не удавалось. Софи отныне не была одна, в спальне они лежали с Изабель на одной кровати, смотрели в потолок и говорили. Говорили много, обо всём, что преподнесла им жизнь в подземном городе. Кроты. Они кроты и не более. Леви стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и слушал их голоса, что лились из маленькой щёлки вместе с жёлтым светом.       — Ты бы чем занялась на поверхности? — спрашивает Изабель.       — Ох, я бы швеёй хотела работать, — смущённо признаётся Софи. — А потом стала бы портнихой.       — Шила бы одежду королю и его приближённым, — смеётся Изабель. — А я бы потом всем хвасталась, что знаю тебя уже много-много лет.       Пламя свечи дрожит от слабого и влажного дуновения из окна и шорохов у кровати. Шелестят страницы, половицы скрипят в коридоре; дом живёт всегда, он полон людей, самых разных, и, как призраки, они бродят и шепчутся; где-то внизу, под полом, скребут крысы. Леви потирает глаза и откладывает книгу, когда текст начинает плыть, а буквы гулять между строчек. Дверь отворяется, и Софи предстаёт в ночной сорочке и спрашивает тихое:       — Ещё не спишь?       — Как видишь, — отвечает Леви и свешивает ладони между бёдер. — Что-то нужно?       — Иззи не даёт спать, — улыбается Софи, — толкается во сне.       — Оставайся, — без промедления говорит Леви.       Он вновь смотрит на её волосы, заправляет прядь за ухо и жалеет, что раньше никогда не трогал их, даже не ненароком не касался.       — Зачем отрезала?       — Продала.       Леви вздыхает на неприкрытую ложь.       — Если тебе нужны деньги, ты всегда можешь попросить у Фарлана, он не откажет, — отчитывает Леви и большим пальцем невесомо скользит по её щеке. — У меня, в конце концов, — шепчет он.       — Знаю, — соглашается Софи. — Их трогали без разрешения те, кто я бы не хотела, чтобы трогал.       Леви напрягается от вспышки гнева, что рождается в сердце и проносится по венам. Он питал ненависть к этому городу, такую, что с её мощью можно было стереть с лица земли всех титанов и стены. Он ненавидел настолько, сколь необходима ему стала Софи и её губы, прильнувшие к его губам в порывистом поцелуе.       Они лежат в объятьях друг друга, в сладком уединении и таинстве, какие требует их любовь. Любовь, что не нуждалась в словах, отнюдь, боялась их, словно сказанное вслух могло вмиг порушить то хрупкое, что выросло между ними. Они избавляются от ненужной одежды и голой кожей прижимаются друг к другу, Леви слышит стук её сердца, неровное дыхание. Он бродит ладонью по её холодноватым ногам, поглаживает спину и целует, как может, отчего у неё позже распухнут губы. От неё пахнет цветочным мылом и чистотой, но чтобы почувствовать, нужно уткнуться самым носом в изгиб шеи — ткань одежды и постельного белья навечно впитала отсыревший душок. Софи вздыхает и вытягивается на кровати, когда поцелуи Леви спускаются к наливной груди с коричнево-розовыми сосками.       Он ласкает её несмело, вкушает неторопливо и двигается размеренно, позволяя в любой момент оттолкнуть его. По чужим и чересчур пошлым достижениям он строил обманчивое представление о любви и наслаждении. Когда же Софи принимает его всего, обхватив ногами и руками, он ощущает нечто большее, чем до этого мог вообразить. Тихий стон таки срывается с губ, скорее от удивления, что между губ Софи так горячо, влажно и хорошо. Наверняка научили опытные женщины с работы, вложив в невинную голову советы по удовлетворению мужчин, потому как жар возбуждения под кожей растёт, становится едва не болезненным где-то в затылке.       Они сидят совсем близко, она на нём, он под ней. Догорает свеча, тяжёлое дыхание наполняет комнату. Через одеяло Леви придерживает Софи за ноги, то двигается, то замирает. А когда замирает, то долго целует в шею, оставляя нежные кровоподтёки.       Он не чувствовал времени, когда вспоминал их тайные встречи по ночам. С годами и вовсе ладони перестали помнить мягкость её тонкой кожи.       Ведь однажды опустел дом; опустел город; опустело в груди. Софи не вернулась с работы. Так глупо и нелепо, оказавшись беззащитным младенцем на руках матери, он боролся с жестокостью настоящего и всерьёз считал, что пожар в таверне принесёт не столь значительные убытки, несравнимые с его собственной потерей. Он убивал не раз и не два, некоторые люди заслуживали смерти, но тот стал последним. Увы, легче не стало.       Когда шум прибоя наполнял его уши, волны роптали, а чайки кричали в небесной синеве, он смотрел в горизонт бескрайнего океана, будто знал, что она тоже видит его.       — О чём задумался, Леви? — спросила Ханджи.       — Да так, — ответил он, — вспомнил кое-кого.