Трещиной

— Я его люблю, — говорит Цзянь И. Говорит не доверительно, не с надрывом, не по секрету на ухо. Говорит так, будто он заебался от этой любви и ему уже все равно, кто что подумает. Будто это хроническая болезнь, с которой давно сжился, свыкся, но пожаловаться иногда хочется — невыносимо. А кому жаловаться, как не Хэ Тяню? Так-то Хэ Тянь — худшая жилетка для плача. Хорошо, если просто подъебнет в ответ. Может ведь и в грязь словами втоптать то светлое, что доверено, и шантажировать после, и ножом под сердце ткнуть в подходящий момент. Фантазия у Хэ Тяня богатая и болезненная. А еще он ненавидит весь мир, равнодушно и зло. Только Цзяню И насрать. Цзянь И не доверяется — сбрасывает невыносимый груз, не глядя, в кого прилетит. И не светлое это — больное, окровавленное, измученное. И что бы Хэ Тянь ни сделал, хуже уже не будет. Дно. — Так скажи ему, — предлагает очевидное Хэ Тянь. — И не еби мне мозг своей любовью. Он знает, почему Цзянь И выбрал его, чтобы выплеснуть густую придонную черноту. Хэ Тянь — блеск и холод, недосягаемая вершина аморальных устоев, Цзянь И — щедрое солнце, льющее тепло на всех без разбору, только уворачивайся. Но они — одного круга, и оба это чувствуют. Вещи, которые другим приходится долго разжевывать, они понимают с полуслова. У циничного мажора Хэ Тяня и влюбленного светлого мальчика Цзяня И одинаково прагматичный взгляд на мироустройство. Оба считают, что в этой жизни выгребать каждый должен в одиночку. Поэтому они не жалуются. Никому, никогда. Ну разве что вот так, раз в тысячу лет, парой слов за сигаретой. — Если я скажу ему, все кончится. — Цзянь И выпускает дым, такой же легкий, белесый и неуловимый, как он сам. — И я кончусь. Это не преувеличение. Это констатация факта. Он настолько завязан на Чжаня Чжэнси, настолько увяз в нем, что действительно кончится, если его оттолкнут. Сгорит до фильтра, осыплется горячим пеплом. Он весь — в любви. Он ебанат. — Ебанат ты, — говорит Хэ Тянь, тоже выпуская вверх длинную струю, чем-то похожую на член. В их возрасте на член похоже все, что не похоже на сиськи. — Ты же выглядишь как ходячий секс. Еще полгода-год, и за тобой очереди будут выстраиваться. Цзянь И откидывает голову, выставляя напоказ острый изгиб кадыка, и Хэ Тянь вдруг понимает, что все, что он нес только что, — чистая правда. За этого мальчика и впрямь глотки будут грызть. За эту сталь под нежной оболочкой, за ухмыляющиеся бледные губы, за свет под ресницами, что каждому сияет, но не каждому дается.                                                                                                                                                Как луч солнца, ударивший из осенних туч. Блядь, думает Хэ Тянь, блядь, и вот это — отдать? Без боя, без драки? И кому — Чжаню Чжэнси? Ну уж нет. Не заслужил. Он вдавливает окурок в край скамьи, склоняется над Цзянем И, не чувствующим опасности, и спрашивает с доброй улыбкой: — Так это будет твой первый поцелуй? И, не давая шанса осознать, ответить, не давая времени даже раскрыть глаза в удивлении, касается мягких бледных губ, прижимается к ним на одно дыхание и тут же отстраняется. В глазах Цзяня И под солнцем блестит сталь. Он с нажимом вытирает ладонью губы, стряхивает нечто невидимое. Сжимает челюсти едва не до хруста. Цедит злое, так непривычное для него и в то же время удивительно ему подходящее: — Твое счастье, что поцелуй ненастоящий. Сунешься еще — глотку вырву. Зубами. Хэ Тянь верит. Потому и интересно. К кому другому он бы и не полез. А вот к Цзяню И, у которого холод в сердце солнца, у которого несгибаемый стержень в одуванчиковом пуху, у которого любовь как болезнь, а губы как мед, — полез. И еще полезет, пусть Цзянь И на спокойную жизнь не рассчитывает. У Хэ Тяня сердце треснуло, и оттуда, как ядовитый дым, ползет интерес. Любопытство ползет хитрой лисой. И что-то еще, о чем Хэ Тянь пока не думает. Он еще не знает, что Цзянь И сам — болезнь. Просто у Чжаня Чжэнси к ней иммунитет.