Перемены неизбежны

Куроо приходит сообщение: «передай воду к тебе ближе» Куроо читает, хмыкает и протягивает Кенме бутылку, даже не поднимая взгляда. «thx» приходит в это же мгновение, Куроо кивает: — Да не за что, обращайся. Это уже вошло в привычку — они рядом, занимаются каждый своим; Кенма пишет ему сообщения, Куроо отвечает. «голодный? пойдем на кухню» — здесь Куроо даже ничего говорить не надо. «ты. я. стрит файтер. через пять минут. да или нет?» — конечно, да. я включу приставку. «как думаешь сколько ещё будет выходить гинтама?» — мне кажется, эта штука бесконечная и переживёт нас всех. «лев пытался научиться кататься на скейте упал и подвернул ногу. по-моему следующий товарищеский играем без него» — черт, иногда я удивляюсь, что он вообще смог дожить до своих лет и сохранить все четыре конечности на месте. Куроо был не против, один раз посмеялся только, что Кенма с годами всё больше и больше оцифровывается. Кенма в ответ на это послал гифку со старомодным роботом, больше похожим на консервную банку, Куроо рассмеялся ещё сильнее и переключил на режим с вибрацией, потому что в тот день Кенма писал много и звук уведомлений начал подбешивать. Сегодня же один из таких поздних вечеров, когда из-за усталости ничего важного и полезного делать решительно не хочется, и Куроо проводит его, сложив голову Кенме на колени и накрывшись. Иногда Кенма перебирает свободной рукой его волосы или пишет сообщение-другое, если хочет что-то сказать или попросить, а в остальном они бездельничают перед началом новой рабочей недели. У Кенмы тихо. У Кенмы тихо и, боги, за это его можно любить ещё сильнее, хотя казалось бы, куда сильнее. Слегка гудит системный блок, но монитор выключен, и в комнате почти полная темнота, если не считать пары огоньков-индикаторов на разной технике и выключателях. Это почти как гирлянда. Куроо нравятся гирлянды и ощущение праздника, которое они привносят в дом. В декабре, сразу после традиционной большой уборки, они обязательно развесят друг у друга в комнатах настоящие разноцветные гирлянды. Кенма будет сидеть на полу и распутывать длинную-длинную нить маленьких лампочек, шипя и ругаясь себе под нос, а Куроо поможет зацепить её сверху, чтобы Кенме не пришлость полчаса подряд стоять на стремянке. Куроо закрывает глаза, слушает ровное и спокойное дыхание Кенмы, от нечего делать пытается подстроиться и дышать с ним в такт. Получается плохо, и Куроо быстро бросает эту затею. Кенма дышит так же, как делает почти всё в жизни — с маленькой амплитудой, как будто ленится делать нормальные глубокие вдохи и выдохи, как будто ему не восемнадцать, а восемь, и его крохотным детским легким тоже восемь. Куроо слушает гудение системного блока и дыхание, смотрит на ярко-красную точку на удлинителе и думает, что не нашлось бы на свете другого места, где он хотел бы быть сильнее, чем здесь. Хорошо, что я здесь, думает он. Телефон успевает провибрировать три раза, прежде чем Куроо догадывается, как ему нужно извернуться, чтобы суметь вытащить его из заднего кармана джинсов. «куро» «куро» «курокурокуро» — Что? — спрашивает Куроо. «слезь нога затекла» «или передвинься» «придумаешь» Куроо очень не хочется двигаться, но он послушно слезает с ноги Кенмы, заворачивается в плед еще сильнее, перекладывается, опускает голову на подушку Кенмы на другой стороне кровати. Моментально приходит: «куда? не уходи» — Сам же попросил слезть. «или передвинуться. не уходить» Куроо смеется. Он дразнит Кенму рукой, как если бы звал кошку или собаку, желая приманить к себе. Кенма смотрит на него, склонив набок голову и приподняв бровь. Его лицо освещает дисплей телефона. В неестественном зеленоватом свете Кенма кажется бледнее обычного, прядь его волос выбилась из-за уха и свисает вниз. Куроо хочется заправить ее обратно, а еще он думает, что Кенме неплохо было бы постричься или купить себе набор резинок для волос, чтобы начать собирать их в маленькие смешные хвостики. Пожалуй, второй вариант нравится Куроо больше. Ему нравятся длинные волосы и нравится Кенма. Длинные волосы конкретно у Кенмы — «нравится», возведенное в степень. Он обязательно купит ему эти резинки для волос и научится заплетать хвостики, пучки и косички. И расплетать. — Иногда мне тоже лень двигаться, так что иди сюда сам, — говорит Куроо. Кенма показывает ему «окей» пальцами. Куроо улыбается. Кенма разворачивается, чтобы лечь к нему, двигается на коленях и ладонях, совсем как большая хищная кошка в темноте, думает Куроо. Разве что Кенма мало ассоциируется с чем-то большим. Укладываясь рядом, он прижимается к Куроо спиной, и его затылок упирается Куроо в подбородок — они как плотно и правильно собранные детали конструктора или как фигуры тетриса. Кенма — «I», пристроившаяся в изгиб «L» Куроо. «я тоже хочу под плед» С их секретного языка это переводится примерно как «я хочу прикасаться к тебе, а еще мне немного холодно». — Залезай, — говорит Куроо, приподнимая край пледа так, чтобы Кенма смог подвинуться еще ближе и накрыться. Опуская руку обратно, Куроо крепко обнимает его поперек груди. Кенма ерзает, вытаскивает наружу руки и телефон, чтобы продолжить играть. — А я думал, что у тебя не получится, — добродушно произносит Куроо, звук его голоса исчезает у Кенмы в волосах, дыхание касается его макушки. Кенма отвлекается от игры, пишет сообщение, показывает его Куроо на экране, не отправляя: «а я думал ты в меня веришь» — Я верю в тебя, как ни в кого другого, — со всей серьезностью отвечает Куроо. Почему-то ему кажется важным ответить так на ерундовую подколку, чтобы у Кенмы даже на краю сознания не возникала мысль, что Куроо может в него не верить. Кенма вяло и без особого интереса тыкает в экран, Куроо подмечает, что он играет в Tiny Thief, миленькую и не особо сложную игрушку про юного Робина Гуда. Куроо забавляют приставные лесенки, деревянные бочки и таверны с висящими флажками, карикатурные стражники и тюремные прутья, все нарисованные в стиле детской книжки-раскладушки, которая открывается яркими цветными страницами тебе навстречу. В последние пару дней Куроо частенько замечает, как Кенма бездумно бегает по приставным лесенкам и постройкам средневекового города, чтобы занять руки, когда не хочется играть во что-то более заумное. Уровень с конфетным магазином напоминает Куроо о его работе, где он сегодня отработал целую смену. По вечерам и на выходных он подрабатывает продавцом-кассиром в небольшой местной пекарне. Продавец-кассир — это еще и грузчик, уборщик, пекарь на полставки и художник по меловым вывескам внутри и снаружи помещения. Куроо думает, что в его послужной список стоит добавить еще и должность флориста, ведь за всеми растениями в горшках следит тоже он на пару с другой коллегой — бабушкой, которая всё свободное от работы время посвящает своему домашнему саду, поэтому отлично умеет заботиться о всякой зелени. Хоть список обязанностей значительно шире, чем подразумевалось изначально, работа в общем-то непыльная. Посетителей в пекарне немного, платят нормально, а Куроо никогда в жизни не чурался физического труда. Кенма говорит, что он выглядит смешно в своем темно-коричневом пекарском фартуке. Это правда: фартук Куроо коротковат. Точнее, короче нужного сантиметров на двадцать, но ничего длиннее в пекарне не нашлось — Куроо и сам длинный, как фонарный столб. Как фонарный столб, она так и сказала, бабушка-садовница, его дорогая коллега. Куроо приносит Кенме остатки яблочных пирогов и сладкие ягодные булочки из слоеного теста, кусками осыпающегося на стол, когда они едят их вместе вечером, сидя друг напротив друга у Кенмы дома. Кенма облизывает липкие от яблочной начинки пальцы. Куроо хочется посыпать его сахарной пудрой из нелепого стаканчика с ситом — он называется диспенсер для сахарной пудры или как-то так, но на работе они зовут его просто сахарной банкой — положить в рот и проглотить. Сахарная пудра тает на языке, а еще ей можно случайно подавиться. Фантазируя о конфетах, пирогах, Кенме и сахарной пудре, лесенках и стражниках, Куроо начинает засыпать. Одну из рук он кладет себе под щеку, словно маленький ребенок; другая, кажущаяся такой тяжелой и практически онемелой, все еще лежит поперек Кенмы, и он сжимает его крепче на пару мгновений, а потом позволяет себе расслабить все натруженные мышцы, обмякнуть и просто лежать. Перед тем как провалиться в сон окончательно, Куроо думает, что не надо бы сейчас этого делать, потому что тогда он не сможет нормально спать ночью, будет ворочаться и крутиться; но комната полна знакомых убаюкивающих запахов, Кенма дышит так спокойно и ровно, а он так устал, что, наверное, даже вечерний сон не нарушит его режима, поэтому он откидывает эту мысль без сожалений. Кенма убавляет яркость дисплея, когда замечает, что Куроо спит. Когда Кенма откладывает телефон, потягивается и трет глаза, зевая, Куроо приоткрывает свои, разбуженный его возней. Рука, обнимавшая Кенму, давно соскользнула и онемела еще сильнее, Куроо очень хочется пить и хрустнуть затекшей шеей. — Сколько времени? — хрипит Куроо, во рту сухо-сухо. Кенма показывает ему светящийся экран. Два часа ночи. И три минуты. — Вот черт, — говорит Куроо, потирая лоб. — Я так дерьмово себя чувствую. — Пойдем, — тихо говорит Кенма, и это первое, что Куроо слышит от него за вчерашний вечер и за сегодня. Потому что технически уже начался новый день, Кенма обязательно бы указал ему на это, хотя Куроо предпочитает считать новым днем утро, а не 00:00. Кровать лишь слегка поскрипывает, когда Кенма поднимается, и издает смешной жалобный скрежет, когда поднимается Куроо — он значительно тяжелее. Вдвоем они пробираются на кухню, стараясь не шуметь, чтобы никого не разбудить. Кенма двигается в своем доме так ловко и изящно, что создается впечатление, что он видит в ночной темноте не хуже, чем днем. За годы жизни в этом доме мышечная память окрепла и больше никогда не подводит Кенму, который исключительно плох в том, чтобы смотреть под ноги или хотя бы по сторонам. Но когда они идут в новое место, Куроо невольно, почти рефлекторно, приглядывает за ним, чтобы вовремя схватить и не дать упасть и проехаться носом по асфальту. Когда они были маленькими, а Кенма более неуклюжим, такое случалось довольно часто. Бесцветной и бесшумной тенью Кенма проскальзывает за угол, держа Куроо за руку, чтобы повести за собой. Куроо тоже за все эти годы освоился у Кенмы дома, но никогда не возражает: он любит держаться за руки. Он садится на стул напротив холодильника, откидывает голову, упираясь затылком в стену. Голова ощущается неприятным увесистым грузом на затекшей шее. Кенма вручает ему в руки стакан воды и таблетку. — Пей. Буфферин, — отвечает Кенма на вопрос, который Куроо даже не успел задать. Куроо запивает обезболивающее, с наслаждением допивает стакан воды, а Кенма сразу же наливает ему еще один, все с такой же ловкостью, как и раньше, хотя на кухне тоже довольно темно. Он достает из холодильника банан и яблоко, и на мгновение небольшая, но мощная лампочка освещает их желтоватым светом. Кенма захлопывает дверцу почти сразу же, потому что последние два года этот холодильник начинает издавать противные громкие звуки-предупреждения об открытой дверце не через минуту, как положено, а секунд через пятнадцать. «Все с возрастом становятся более мнительными», — пошутил как-то раз про это Куроо, и Кенма прыснул со смеху. Холодильник ответил им визгливым писком. Кенма протягивает Куроо банан, сам вгрызается в свое огромное красное яблоко. Куроо благодарно кивает и съедает все в три укуса: помимо жажды и головной боли появился еще и дурацкий ночной голод. Кенма привычно устраивается у Куроо на коленях — на кухне один стул, а идти в столовую ради того, чтобы съесть яблоко, конечно, никто не собирается — точнее, слегка присаживается на его ноги сбоку и смотрит в сторону темного прохода, продолжая хрустеть. — Ты больше любишь зеленые, — зачем-то говорит Куроо. — И нарезанные. — Нет зеленых, — пожимает плечами Кенма. — И резать мне тоже не хочется. Конечно, думает Куроо, тебе нравится, когда я их тебе режу. — Мне нравится, только если ты их режешь, — тут же говорит Кенма, машинально протягивая к нему руку, чтобы он тоже смог откусить. Один, два, пять раз — это уже почти все яблоко. Кенма без особого энтузиазма доедает, что осталось. Он снова что-то читает в телефоне, свисающая прядь волос закрывает обзор. Куроо заправляет её ему за ухо, легонько проводит тыльной стороной ладони по его виску, а потом по щеке и подбородку. Кенма поворачивает голову так, что его губы мажут по ладони Куроо. Теперь они смотрят друг на друга. — Вкусно тебе было? — спрашивает Кенма тихо, его губы едва шевелятся, как будто он начинающий и не особо умелый чревовещатель. — Да. Спасибо, Кенма. Кенма молча кивает, смотрит на него еще пару секунд и тянется, чтобы поцеловать в уголок губы. Это гораздо-гораздо ближе, чем можно было бы ожидать от дружеского поцелуя в щеку, но в то же время гораздо-гораздо дальше, чем Куроо хотелось бы. Это происходит между ними не первый день, не первую неделю и не первый месяц. Возможно, даже не первый год. Меньше всего ему хочется давить, так Куроо себе говорит, но так он лишь прикрывает собственную робость, ведь Кенма уже сделал много шагов в сторону сближения, несмотря на неловкость, тревогу и привычку прокручивать в голове все возможные и не очень варианты развития событий. Куроо задается вопросом, когда же наконец сломается последний барьер, кто и как должен его ломать, кому стоит сделать последний — и он же первый — шаг, будет ли честным взвалить на Кенму всю ответственность за принятие такого решения. Когда Кенма отворачивается обратно к телефону, Куроо чмокает его в макушку, задерживая губы немного дольше, чем обычно. Ему кажется забавным, насколько по-разному ощущаются отросшие волосы и окрашенная длина: все-таки девятипроцентный оксигент для осветления никого не щадит. — Ты не хочешь покраситься? Тогда к выпускному как раз отрастет, как тебе нравится. — М-м, — недовольно отзывается Кенма. Куроо гадает, относится это к выпускному или к волосам. Скорее, к выпускному, заключает он. Кенма старается этого особо не показывать, но, конечно, это его тоже волнует, как и любого выпускника. Экзамены, результаты экзаменов, университеты, куча информации, бумажек, неожиданных препятствий и недоразумений. Куроо очень хорошо помнит это ощущение, будто ты канатоходец, балансирующий на веревке, растянутой над пропастью, где тебя ждет разочарование, ужасное будущее и сломанная жизнь. Пусть Кенма вряд ли думает, что его жизнь закончится, если что-то не получится с экзаменами и университетом, все-таки он переживает, Куроо видит. Ему хотелось бы подхватить Кенму, помочь так же, как было, когда они переходили из школы в школу — Куроо, будучи на год старше, всегда чувствовал себя кем-то вроде разведчика обстановки. Рассказывал про всех учителей и про тренировки, а когда Кенма на следующий год приходил учиться там же, знакомил его со своими приятелями и помогал разбираться с домашкой. Куроо не тешил себя иллюзиями, что они всегда-всегда будут ездить вместе на учебу, покачиваясь в утреннем поезде. Знал, что они не будут вечно играть вместе в волейбол и — наверное, самое тяжелое — не будут вечно жить в соседних домах. И все-таки было грустно осознавать, что они доросли до момента, когда это начало происходить. Знакомый, проверенный годами ритм начал нарушаться, и скоро он собьется окончательно. Перемены неизбежны. — Хотя, конечно, сейчас только конец октября, времени еще куча, — добавляет Куроо и жалеет сразу же, услышав, как Кенма резко и шумно вдыхает через нос. Наверное, днем он сказал бы что-то более мудрое, поддерживающее, правильное, но сейчас два часа ночи, а голова раскалывается. — Ко скольки тебе? — спрашивает Кенма, давая понять, что они не будут продолжать этот разговор. — Завтра в десять. — Сегодня в десять. Иди обратно спать. Сложно сказать, когда они перестали спрашивать, можно ли остаться в гостях на ночь. В любом случае, это было давным-давно, как будто в прошлой жизни. Родители Кенмы, которые страшно переживали, что у него не будет друзей, были так счастливы, когда друг все-таки появился, что сделали из Куроо практически еще одного члена своей небольшой семьи, которому были всегда рады. Куроо они нравились в основном по двум причинам: они были родителями Кенмы и были абсолютно не похожи на его собственных. Они не ругались из-за пустяков, не кричали, не устраивали друг другу наказаний показательным молчанием, а даже если и были в чем-то не согласны, обсуждали это мирно и спокойно. В детстве Куроо испытывал странное чувство нереальности происходящего, когда смотрел, как родители Кенмы шутят, разговаривают, смеются или готовят вместе ужин, потому что его родители последние пару лет до развода, казалось, не занимались вместе ничем, кроме устраивания бесконечных изнурительных скандалов, ссор и споров. Таким образом, в доме семейства Козуме Куроо был гостем самым желанным. «Это хорошо, — сказала однажды мама Кенмы, обращаясь к Куроо, когда они втроем сидели на их небольшом балконе и пили холодный чай, — что вы так хорошо дружите, прямо как братья, ведь твоя сестра сильно старше, а у нас больше нет детей» Куроо надолго запомнилось выражение, появившееся на лице Кенмы после этой фразы: искривленный в неподдельном отвращении рот, сжатый в плотную линию, глубокая складка между бровей, чуть выше переносицы. Куроо отшутился, мол, да-да и конечно-конечно, а Кенма окинул его мрачным, практически презрительным взглядом, и ушел с балкона. Члены собственной семьи Куроо — отец и его родители — обладали качеством, присущим многим людям постарше: некоторой отстраненностью и эмоциональной отчужденностью. Их мало волновало, кто, когда и у кого гостит, лишь бы дети вели себя прилично и сделали уроки. Признаться, пару раз — а, может, чуть больше, чем пару раз — Куроо пользовался легендой с ночевкой в соседнем доме, чтобы тайком улизнуть на прогулку по ночному городу. Несколько раз Кенма даже согласился к нему присоединиться. Куроо чуть не бьется об угол столешницы, когда они идут обратно, но натыкается лишь на ладонь Кенмы, предусмотрительно выставленную за пару секунд до этого, чтобы он не ушибся. В ванной, теснясь бок о бок у раковины, они чистят зубы. Куроо кидает свою местную простенькую — дома у него уже много лет электрические — щетку обратно в стаканчик и умывается ледяной водой, растирая глаза кулаками. Вода приятно стекает вниз по подбородку и шее, Куроо довольно вздыхает. Кенма стирает с его щеки начинающие подсыхать остатки зубной пасты своим мокрым большим пальцем, а потом оглядывает с ног до головы, как будто ищет еще какие-то пятна. Куроо с большим удовольствием измазал бы себе все лицо в пасте, лишь бы Кенма продолжал смотреть на него вот так своими большущими внимательными глазами. «постели себе» пишет Кенма, когда они возвращаются в комнату. Куроо фыркает от смеха. Это одна из их дежурных фразочек. Ради приличия Куроо все-таки кидает гостевой футон на пол, хотя в этом нет никакой надобности: уже пару лет как они всегда спят вместе, если остаются друг у друга. В одной кровати и под одним одеялом. Кенма частенько стягивает его с Куроо, заворачиваясь как в кокон. Его это почти не раздражает, потому что Кенма выглядит до боли очаровательно по утрам: умиротворенный, спящий и завернутый в одеяльный кокон. Спать не хочется абсолютно, по крайней мере пока не подействует таблетка, а Кенма из принципа не заснет первым, даже если Куроо попытается конфисковать и запрятать все его девайсы. Телефон снова вибрирует в кармане. «ты поможешь мне прокрасить корни сзади?» — Конечно, — отвечает Куроо. — У тебя снова говорительный лимит? «берегу голос сегодня утром мне нужно рассказать доклад» — Смешной ты, — говорит Куроо и думает, что, может два с чем-то там ночи, в понедельник, это неплохое время для первых и последних шагов. — Что делаешь? «ты отвлекаешь меня от судоку 16 на 16» — Занятие для настоящих искушенных умов, а еще это ты мне первый написал. На их секретном языке это что-то вроде «хочу с тобой». Они успевают решить две с половиной штуки перед тем, как Куроо начинает клонить в сон. Голова почти прошла, от боли осталась только легкая пелена перед глазами. Кенма начинает зевать вслед за Куроо. Он встает и достает себе толстовку и еще одни носки, длинные и растянутые сверху. В полумраке Куроо наблюдает, как Кенма натягивает их на ноги и заправляет под резинку штанины домашних спортивных штанов. У них, у штанов, три дырочки на правой коленке. Куроо помнит, потому что вечером засовывал в них пальцы, пытаясь пощекотать Кенму, а тот даже поулыбался, отпихивая его. Кенма любит носить дома старую одежду. Говорит, ему так больше нравится. Куроо понимает. В старой одежде есть что-то, что заставляет его чувствовать себя как дома. Например, все те испачканные чернилами ручки, джемом или следами травы футболки с растянутыми воротниками, в которых он помогает деду с их небольшим садиком; или старые линялые джинсы, которые Куроо носил в средней школе, а сейчас носит Кенма — они вместе обрезали их так, чтобы получились шорты. Когда Кенма их надевает, Куроо всегда обрывает торчащие с неровно обрезанных краев вылезшие ниточки и собирает их в маленькую стопку у Кенмы на бедре. Пока Кенма превращает себя в тканевый кочан капусты, чтобы лечь спать, Куроо, наоборот, раздевается. Стаскивает джинсы, вешая их на спинку стула, снимает футболку — ему все время жарко и душно спать одетым, особенно у Кенмы в комнате, где обогреватель начинает работать практически сразу, как заканчивается убийственная летняя жара; а засыпать, не заворачиваясь хотя бы в простынку, Куроо не нравится. Сначала было неловко, но потом Кенма, уставший от постоянно мокрого, потного и несчастного Куроо, сказал, что нет разницы, спит он в одежде или почти без, потому что он и так видел его без одежды в спортивной раздевалке множество раз, так чего стесняться. Куроо не напоминает ему, что сам он всегда стесняется даже переодеваться при всех, и не спорит, что это немного разные вещи — раздевалка и вот это вот всё. Кенма встает у него за спиной, кладет ладони ему на живот, а щеку на спину, между лопаток. Шнурки на вороте толстовке впиваются в кожу, но Куроо не двигается. Руки у Кенмы прохладные, это пускает по спине и бедрам вереницу мурашек. — Вечером я останусь у тебя, — Кенма не спрашивает, просто подтверждает как факт, как что-то само собой разумеющееся. Воздух от его шепота щекочет Куроо спину. — И завтра тоже. — Хорошо. Сегодня и завтра — понедельник и вторник — самые тяжелые дни недели у Куроо. Тяжело дающиеся предметы, тренировка, после которой он идет в пекарню, чтобы помочь принять поставку и закрыть смену, а затем подготовка к бесконечным семинарским занятиям, потому что по средам нет лекций. Обычно он не успевает приходить к Кенме, поэтому Кенма старается приходить сам. Иногда они просто ужинают, а потом сидят и делают вместе домашку — это мало чем отличается от того времени, когда Куроо еще учился в школе. Иногда Кенма остается ночевать. Куроо выкручивает для него обогрев и достает еще одно одеяло, которым накрывается, когда Кенма ночью крадет то, под которым они заснули. Кенма старается ложиться вместе с ним, чтобы не мешать Куроо высыпаться, но иногда они все равно засыпают позже нужного, потому что обмениваются историями с учебы и со своих волейбольных тренировок. Утром Куроо обычно встает раньше Кенмы и позволяет себе пару минут смотреть на него, играться с длинными прядями волос у его лица, перебирая их между пальцами. Кенма сонно улыбается в ответ на ласку, когда он гладит его по голове и щекам. — Мне нельзя утром опаздывать. Я поставил будильник, но ты же сможешь меня разбудить, как проснешься, если я вдруг сам не встану? — спрашивает Куроо. Он не доверяет себе, когда ложится настолько поздно. Кенма кивает, Куроо чувствует это своей кожей, которая как будто горит в местах, где соприкасается с его лицом. — Слушай, Кенма. — М? Куроо медлит. Делает глубокий вдох, а затем выдыхает ртом, не решаясь сказать. Внутренний голос раз за разом повторяет: вперед, Тецуро, давай уже. Куроо делает еще один вдох, призывая всю имеющуюся у себя решимость, и спрашивает: — Можно поцеловать тебя перед сном? Кенма снова кивает. Один, два, три раза. Да, да и еще раз да. Куроо улыбается в темноте. Перемены неизбежны, иногда они бывают к лучшему.