After midnight

      — Да как ты не поймёшь, мы просто разговаривали!       — Видел, как вы просто разговаривали! Он тебя чуть не сожрал.       — Это ракурс такой, придурок!              Уён с крайним интересом наблюдал за разворачивающейся у бара сценой. Парень, побритый почти налысо — интересно, бандит или с армии вернулся — ссорился с девушкой, видимо, своей девушкой. Нет, был бы бандитом — врезал бы по морде. За то, что пялится. За то, что Уён, вроде как, являлся непосредственным предметом обсуждения.       — И в штаны ты ему тоже лезла не с того ракурса, да?       — Вот шлюху, — девушка угрожающе выставила ладонь вперёд, — ты из меня не делай. Такого, блять, не было.       — Я просто, — парень, наконец, взгромоздился на барный стул и прижался головой к чужой ладони, — я не понимаю, что я делаю не так?       — Господи… прекращай.       — Почему ты так со мной поступаешь? Ну пожалуйста…              Девушка выдернула ладонь из чужого захвата, вскочила со стула, и крикнула своему парню прямо в ухо, чтобы точно перекричать нарастающую в громкости музыку.       — Я сразу сказала тебе, что не хочу с тобой встречаться! На еблю мозгов я не соглашалась!              Парень хотел было наклониться к ней, чтобы поцеловать, но кончики его пальцев лишь коснулись волос уже уходящей девушки. Уён мог видеть, как парень хотел подорваться за ней, но гордость остановила его. Вместо этого он повернулся обратно к барной стойке и упал на неё лбом, поворачивая слезливые глаза в сторону Уёна.       — Бро, я честно не в курсе был, — Уён поднял руки в капитуляции, косясь в сторону бармена, который также являлся невольным свидетелем чужой ссоры.       — Я знаю…              Возможно, и был в курсе. Всё же людей, которые не понравились бы ему в разговоре, он не целует.       — Десять минут до полуночи. Скоро счастливый час, — Уён заметно расслабился на барном стуле, чувствуя, как угроза быть покалеченным бандитом-призывником отступает, — выпьем вместе?              Другой парень, впрочем, не чувствовал сменившуюся резко атмосферу, потому поднялся со своего места, встряхнув потной головой.       — Не, — он похлопал Уёна по плечу. — Я пойду… Может, догоню.              Уён лишь разочарованно вздохнул, смотря вслед широкой и привлекательно рельефной спине. В голове промелькнула мысль, что дело было не в том, что этот парень был безрассудно и не взаимно влюблён, а в нём самом. Наверное, он перестарался с макияжем глаз. Или джинсы. Всё же эти джинсы сидят на нём отвратительно.              Пришлось запрокинуть голову, чтобы последняя капля пива оказалась на его языке. Он допил эту бутылку ещё полчаса назад, но горечь внутри чем-то захотелось запить. Когда же начнётся этот чёртов счастливый час.              Уён наклонился к своему смартфону, чтобы посмотреть время. 23:55… Ещё одна долгая секунда и пятёрка сменилась на шестёрку. Ожидание было мучительным, и свой жалобный взгляд он перевёл на бармена, который лишь тяжело покачал головой, руками подавая ему его обычный заказ в виде разноцветных стопок.       — Главное после полуночи заплати.              Он довольно улыбнулся, сощурив глаза, как мурчащий кот. Каждый раз срабатывало.       — Спасибо, солнце.              Когда ему в ответ закатывали глаза, он уже был занят первым шотом, держа руку со второй рюмкой наготове. Ещё чуть-чуть и вечер из тягуче унылого превратится в стоящее чужого внимания зрелище.              Он разворачивается и, не сползая со стула, прислоняется поясницей к барной стойке. Стоит только представить, как потрясающе он выглядел: развязный, свободный, живой — с вальяжно разведёнными бёдрами, обтянутыми плотной джинсой, облокотившийся на стойку золотистыми от загара руками, с вздымающейся под греховно тонкой майкой грудью и зажатой между крепкими пальцами рюмкой с неоново-лаймовой жидкостью. И затылок начинало покалывать от чувства прикованных со всех сторон облизывающих взглядов. Хотя, может, то был самообман. Массивная цепь, почти вышедшая из моды, стала удушать, но чувство внутреннего азарта не позволило ему так просто принять поражение и терпеть унижение. И пока колкие укусы из затылка не перетекли в грудину, предвещая нараставшую панику, Уён закидывает в себя второй шот.              Парень смотрит на танцпол, долго и хищно приглядываясь. Тут нет никого, кто был бы и вполовину так же хорош, как и он. Подавив в себе удовлетворённое мурчание, Уён сжимает собственное бедро, ловит чей-то темнеющий взгляд и, захватив внимание своего первого зрителя, плавно перетекает на пол, делая в зарождающемся танце шаг в никуда. Он знает лишь то, что его ноги, ведомые мелодией какого-то поп-хита прошлого столетия, сами выведут его на танцпол в самую гущу событий.              Его обступают люди, но неприкосновенная идолическая аура вокруг его извивающейся фигуры не позволяет им прервать его танец. Бёдра методично выворачивают восьмёрку, пока кончиками пальцев он касается собственного тела, с каждым нажимом пронизывая себя мелодичными нитями, которые дребезжат мурашками по позвоночнику с каждым битом, бьющим ему по вискам. Сквозь дрожащие ресницы он различает хаотичный и пляшущий разноцветными вспышками свет софитов. Своей кожей он чувствует тепло, а в нос, помимо мускуса чужих тел, ударяет щекочущий запах накалившейся лампы. Ему казалось, что он снова встретился взглядом со своим тайным обожателем, и верный завороженный зритель теперь находился у него над головой, даруя только ему луч своего освященного света.              Такое внимание, безусловно, льстило, и заставляло чувствовать себя подобающе особенным, уникальным явлением святого, будоражащим сознание своей раскрепощённостью. Оказанную ему честь он возмещает сполна, поднимая руки над головой, скрестив ослабшие запястья. Скачущий источник света дразнит, не давая к себе прикоснуться, как бы Уён не старался. Поэтому он лишь повержено склоняет голову вниз, выдыхает горячий воздух и даёт влекущей волне опьянения пробежать вниз по позвоночнику вместе с изгибающимся навстречу холодному дыму телу. Он чувствует, как все смотрят. Как все с замиранием сердца ловят его движения. Как сгущается пьянящим клубком атмосфера вокруг него, заражающая весь клуб его ядовитым влиянием.              Он и сам быстро пьянеет. Все его мысли были заняты наслаждением чужим вниманием и обжигающим светом софитов, облизывающим его щёки, плечи, шею… В какой-то момент его поклонник из искрящегося комка ослепляющего света материализовался в тёмную фигуру, возвышающуюся над ним из-за спины.              И горячие прикосновения к основанию шеи приобретают вполне физически ощутимую форму сухих царапающих кожу поцелуев. Чужая рука оказывается на его талии, сжимает нещадно лишнюю тонкую ткань и прижимает ближе к тёплому телу. Поклонение его персоне наконец пересекает ту черту, когда смиренного наблюдения издалека становится недостаточно, когда желание прикосновений захватывает чужой разум и толкает на крайне необходимую сейчас близость, заставляя фактически терять голову. И Уёна от этого крайне ведёт. Он опускает свои руки на чужой затылок, сжимает пальцами короткие волосы, прижимает ещё ближе к шее и издает первый шумный вздох, когда сухие губы заменяет влажный язык.              Уён продолжает изворачивать восьмёрки, уже недвусмысленно танцуя на чужом возбуждении. Он позволяет чужой руке исследовать его тело, залезать под майку, ногтями царапать его живот. Но только на это мгновение, пока чужое внимание ему не надоест, пока чужая потребность в нём не переступит черту той необходимости, когда особенно сладко будет извернуться в чужих руках и сбежать, оставив ни с чем. Уён привык захватывать всеобщее внимание, было бы крайне грубо хоть раз принадлежать кому-то одному.              А пока время не истекло, он наслаждается чужим вожделением, чувствуя, как с каждым трясущимся от возбуждения прикосновением, в груди костром разгорается эгоистичное пламя самолюбования. Он может отпустить себя, полностью расслабиться в чужих объятиях, и его участия даже не понадобится, чтобы изводить чужое воображение обожанием его тела. Одно его существование заставляет незнакомцев терять голову, теряясь в сладострастном преследовании своего конца.              Уён даже не замечает, как влажные поцелуи поднимаются всё выше, чужой язык облизывает его скулу, и наконец встречает его замершие в вздохе извечной неги губы. Когда шея затекает от неуклюжего поцелуя, он сам нетерпеливо поворачивается навстречу незнакомцу, сам берёт чужое лицо в свои руки и прижимается губами. Мокрое прикосновение без лишних предисловий облизывает кромку его зубов, оттягивает верхнюю губу, царапая нижнюю клыками. Незнакомец на вкус как ещё более крепкий алкоголь, чем тот, что беспорядочно закидывал в себя Уён у бара. В приторной сладости на чужих губах он различает приевшийся уже вкус колы, но чужая слюна влечёт его своей алкогольной горькостью. Она обжигает, но Уён хочет ещё, желая опьянеть чужим поклонением, потому что ни с чем иначе, кроме как культовой жертвенностью, он не может сравнить желание незнакомца отдать ему всего себя без остатка.              В нос ударяет дурманящий вкус корицы, и его колени подрагивают.              Крупное тело безвольным мешком падает на диван, и Уён приземляется рядом с ним, теперь целуя чужое ухо и наслаждаясь тяжелой рукой на своём плече.       — Что ты будешь пить?              Его спрашивают.              Уён целует чужую мочку, кончиком языка проводит вдоль изгиба раковины, кусая самый краешек уха - его зубы сталкиваются с украшением, и он может только догадываться, как притягательно и оглушительно звучал этот металлических звон для его жертвенного агнца.       — Пить…              Его спрашивают, но сдают позиции, мучительно сладостно выдыхая и сжимая его плечо.              Уён хихикает. Он хочет ответить «‎тебя», но решает действовать более завуалированно, играясь чужой фантазией себе на развлечение.       — То же, что и ты.              Он кивает. Уён замечает это, когда мягкая кожица мочки выскальзывает из его поцелуя, и недовольно, в отместку, снова царапает зубами чужое ухо, рукой хватая чужой подбородок и заставляя замереть. Влажными губами он касается нежного места за ухом, а после тихонечко дует, забавляясь ответной реакцией в виде заметно ощутимой дрожи.              Из его захвата снова освобождаются, и Уён чувствует, как теряет интерес. В голове стали возникать предлоги для возможного побега, если его забаву продолжат прерывать.              Но когда он отстраняется, его возмущённый взгляд встречают чужие глаза. Пугающе чёрные, они оглядывают его лицо с восхищением, и в том, как в них искрится свет клубных софитов, Уён находит необходимое ему обожание. Его собственные подрагивающие зрачки останавливаются на чужих губах, которые, как в замедленной съёмке, растягиваются в улыбке. Он наклоняется ближе в желании прижаться к ним, воздать его обожателю, но губы начинают шевелиться, складывая вопрос.       — Как тебя зовут?              Уён закатывает глаза, раздражённый, что ему всё никак не могут дать то, чего он хочет.       — Какая разница, — он наклоняется ещё ближе, перехватывая чужое лицо ладонями, — всё равно со мной будешь вспоминать только имя Всевышнего.              Мужчина хрипло смеётся. Уён перестаёт себя сдерживать и насильно прижимает чужой рот к себе. Неважно, к какой он относился религии или как конкретно зовут его Всевышнего, сейчас, в этом моменте, Уён знает, что незнакомец поклоняется только ему. Он чувствует это в том, как нетерпеливо, но с нежностью, чужая рука сжимается на его талии, а губы в неконтролируемой потребности пытаются насытиться его поцелуями.       — Уён, — шепчет он прямо в губы, отстраняясь на мгновение, чтобы не нарушать собственных обещаний.              — Уён, — вторят ему между поцелуями, и он весь дрожит от того, с каким трепетным благоговением это звучит, — я Сан.              — Нам теперь руки пожать, да? — Уён насмехается над ним, не понимая смысла в обмене любезностями, когда их цели друг на друга стали очевидны ещё на танцполе.              Сан улыбается от его шутки в поцелуй, а после и вовсе прячет голову в изгибе шеи, теперь касаясь её губами. Уён усмехается и своими руками ведёт ниже, обводя широкие плечи, по крепкой шее спускается на спину, чувствуя жар мускулистого тела. Сан. Говорящий псевдоним. Уён даже завидует — для себя он такого ещё не придумал.              Он мог представить, как эта широкая спина возвышалась бы над ним, заставляя поскуливать от одного только чувства превосходства над ним. Как сильные руки прижали бы его запястья к кровати. Как бы он задыхался пойманной птицей под весом горячего тела. Как бы эта спина загораживала ему тусклый свет грязной лампочки лав-отеля, погружая его в заслуженную темноту его грехопадения.              Или как он прижмёт эту спину к чёрным простынях, на которых красивый силуэт чужой рельефности будет ещё восхитительнее проступать будоражащим контрастом. Как его руки сожмут в руках удивительно изысканную талию. Как чужое тело, сверкающее капельками пота под ярким светом дорогих апартаментов, будет изгибаться в сладостной дрожи, умоляя зайти дальше. Предлагая всего себя взамен на билет до Эдема.              Сан оторвался от его шеи, прерываясь на обжигающий вздох, когда Уён, ведомый собственными фантазиями, проводит по его груди своими широкими ладонями, прикосновениями раззадоривая соски, напрягшиеся под весом чужих пальцев.              В тот момент, когда Уён тянется к чужому воротнику, чтобы расстегнуть пуговицы и нырнуть требовательными до близости руками под рубашку и, наконец, коснуться чужой кожи по-настоящему, их прерывают.              На столик подле их диванчика ставят два высоких стакана, уже покрывшиеся конденсатом. И Уён не обращал бы внимания на официанта, если бы он не присел, явно смущённый, на краешек дивана. Зажатая фигура, не зная куда себя девать, была заинтересована в том, чтобы привлечь внимание Сана, который, несмотря на звонкий стук стаканов, так и не оторвался от вылизывания чужой шеи.              Новоприбывший касается его колена, и только тогда Сан отрывается от своего занятия. Уён пересекается с ним взглядом — подёрнутые дымкой похоти, его глаза больше не сверкали восхищением. Полностью чёрные, дрожащие, — в них не было ни капли разумности. Лишь сумасшествие от захлестнувшего его желания.              Один только взгляд заставил его живот сжаться от новой волны пульсирующего в висках возбуждения. Уён положил свою руку ему на шею, пытаясь удержать на месте, чтобы прижаться мокрым поцелуем и чтобы такие глаза — безумные, абсолютно безумные из-за него — не отворачивались.              Но Сан уже отвернул свою голову к потревожившему их парню. Уён видит, как теперь сглатывает незнакомец, когда видит Сана таким. Таким безумным, зацелованным, растрёпанным. Таким нуждающимся в прикосновениях Уёна, что тот не может не почувствовать гордость. Пусть непрошеный гость знает, что он лишний. Пусть он завидует.              А потом Сан его — Господи-блять-Боже — целует.              Уён чувствует прилив обжигающего стыда. Макияж, узкие джинсы, старомодная цепь. Но лишь на мгновение.              Потому что затем его накрывает куда более обжигающее возбуждение, когда Сан продолжает сжимать его бедро, не отрываясь от глубокого поцелуя с другим.              Он думал, что почувствует ревность, как и любой другой нормальный человек на его месте, когда его мужчину решили увести прямо под его носом. Слава Судьбе, Сан не был его мужчиной, а Уён решительно избегал ярлыка нормального человека.              Потому что вид чужого, такого дикого, такого голодного поцелуя не мог не захватывать. Сан ловил чужие губы, как-то особенно по-свойски кусая их до чужого высокого стона, приглушенно засевшего где-то в горле. Парень отвечал ему с той же самоотверженностью, как-то совсем предательски краснея под синими огнями. Его длинные ресницы дрожали, как у жертвенного ягнёнка. Только сейчас Уён смог разглядеть черты его лица: такие красиво точёные, но такие невинные. Как у святого, его брови изгибались вверх будто бы в неодобрении, но его тонкие хрупкие пальцы с горящими краснотой костяшками прижимали чужое лицо ближе в непоколебимом упрямстве. Они сталкивались в поцелуе снова и снова, пока Уён неотрывно следил за скользящими между влажными губами языками, голодным взглядом ловя каплю слюны, стекающей сейчас по подбородку Сана в ложбинку под нижней губой.              Они отрываются друг от друга, тяжело дыша, и Сан вновь прижимается спиной к дивану. Одна рука на бедре Уёна, вторая — на талии незнакомца.              И в этот момент, когда губы Сана растягиваются в довольной улыбке, Уён понимает, в какую игру оказался втянут. И как он был, чёрт возьми, не против этого.              Напротив, в нём разгорался интригующий его интерес. Он мог чувствовать повисшее в воздухе неоднозначное напряжение, натянутый канат, на который было волнительно даже дышать — так скоро он грозился разорваться, дав волю запретным фантазиям, озвучивать которые в приличном обществе никогда не приходилось.              Уён возжелал этого до безумия. Иначе нельзя было оправдать то, что он так фривольно продолжил играть с этим канатом, обводя ладонями натянутые, трескавшиеся под его пальцами волокна. Он слизывает дорожку слюны с подбородка Сана, не отводя взгляда от третьего в их компании. В чужих глазах плескалось так хорошо знакомое ему восхищение, что Уён не мог не замурчать в удовольствии:       — Сан, — протянул он на ухо, прижимаясь ближе, — не представишь нас?              Сан встрепенулся, будто бы от сна. Посмотрел удивлённо то на одного, то на другого, а потом пьяно усмехнулся, прижимая к себе незнакомца за талию.       — Да, я… Ёсан, это Уён, — на его имени Сан сделал особый акцент, выражаясь в известном только этим двоим шифре. — Уён, это Ёсан, мой… молодой человек.              Уён не мог чувствовать ревности к незнакомому мужчине ранее, когда тот пожирал чье-то лицо всего в полуметре от него. Но внезапно для себя он почувствовал неприятный укол в груди, когда Сан повернулся обратно к Ёсану, с искрящимися щенячьими глазами, сощуренными в дражайшей нежности.              Ёсан не отводил от него взгляда, хоть и закатил глаза со смешком.       — Спасибо, что не суженый, — он повернулся к Уёну, когда ответное молчание слишком затянулось, — бывало и такое…              Уён всё ещё не мог разобраться, что с ним случилось. В груди неприятно тянуло, но он постарался вежливо улыбаться, мыслями уходя в себя. Макияж, узкие джинсы, старомодная цепь. Он пришёл один. И танцевал тогда, на танцполе, тоже в одиночестве.              Ёсан разделял его неловкость и потянулся за стаканом на столике. Ярко-голубая жидкость, декорированная лимоном. Уён почти усмехнулся над выбором напитка, но когда приложился к трубочке собственного стакана, с удивлением отметил, что это была не голубая лагуна. Алкогольная жгучесть вскоре сменилась кислой сладостью, недостаточно приторной, чтобы раздражать, но достаточно соблазнительная, чтобы не ограничиться одним глотком. Послевкусие лонг-айленда приносило с собой необходимую свежесть и спокойствие мыслей.              Сан провожал взглядом дергающийся кадык Ёсана, но тут спохватился, будто вспомнив о чём-то. Уёну хотелось бы думать, — о ком-то.       — Чёрт, сколько вышло? Прости, совсем забыл, что сегодня плачу я, — он потянулся к своей сумке — их общей с Ёсаном сумке — но был остановлен взмахом руки.       — Не переживай, у них начался счастливый час, — Ёсан улыбался в свой стакан, его длинные ресницы продолжали подрагивать.       — Счастливый час? — переспросил Сан как-то по-глупому, вслепую пытаясь поймать предложенную ему Ёсаном трубочку, пока тот не схватил её и не направил тому в рот.       — Да. Каждую субботу после полуночи, — усмехнулся Уён на то, что, наконец, вернул хоть какое-то внимание к себе.              Он прокрутил трубочку между пальцев, внимательно обводя взглядом парней перед собой. Первичный шок прошёл вместе с новой порцией алкоголя в его желудке, и Уён снова задумался о перспективе на вечер. Тяжёлая мысль клубком закрутилась где-то внизу живота, и он усмехнулся сам себе. У него было правило: не принадлежать кому-то одному. Двоих это не касалось.       — Почему после полуночи? — кто-то из них осторожно спросил, совсем неуместно вежливо сейчас.       — Всё лучшее случается после полуночи, — Уён пожал плечами, продолжая помешивать напиток трубочкой, а после облизнул губы, переводя дрожащий взгляд то на одного, то на другого.              Он мог слышать, как тяжело сглотнул Сан у него над ухом.       — Часто здесь бываешь? — совсем беззлобно интересуется Ёсан, будто бы растягивая никому не нужную беседу.       — Не сказал бы, — промычал Уён, взглядом вперившись в Ёсана.              Теперь он сидел прямо, не заслонённый фигурой Сана, и Уён мог рассмотреть его со всем удовольствием. У него была достаточно атлетичная подтянутая фигура, насколько можно было судить по силуэту, прикрываемому кофтой, длиннющие конечности и маленькое лицо — почти как у подростка. Уён почти подумал, что тот взаправду был намного младше его, но потом посмотрел на чужие руки, тонко обтянутые кожей точёные сухожилия с выступающим переплетением вен, и даже удивился тому, насколько точно могут рассказать руки о возрасте человека.              Он снова взглянул на его лицо, переживая внутреннее противоречие, касаемое не сочетания этих рук с этим юным лицом. Ёсан светло улыбался, и вместе с изысканными чертами лица это сочетание элегантного благородства. Насколько благородно можно выглядеть в полутьме с налипшими на лоб прядями волос и горящим красным покусанными губами.              Ёсан не был в его вкусе, с сожалением заключил Уён. Он правда был миловидным, весь такой аккуратно-миниатюрный, до слащавого прекрасный принц. Сан, показавшийся Уёну сперва необузданным безумием, совершенной противоположностью образу строгости, рядом с Ёсаном внезапно становился тому продолжением. Выглядел более статно, более серьёзно, более собранно. Насколько можно быть собранным с крепким процентом спирта в крови.              Их пара создавала баланс грациозности, образ определения серьёзных отношений серьёзных людей. Рядом с ними Уён невольно чувствовал себя панком в худшем понимании этого слова. Сейчас ещё и подумают, что он захаживает в этот бар ежедневно, не имеет стабильную работу и постоянного жилья, а холодильник у него, дай Боже, заполнен светлым пенным.       — Просто мы с Ёсан-и жуткие домоседы, — вмешивается Сан, переводя взгляд с одного на другого, — выбираемся по праздникам.              Сан, по какой-то причине, заживо сгорал. Его рука то сжималась, то разжималась на его бедре, съезжая то к колену, то недвусмысленно подбиралась выше с каждым словом, что он произносил, пытаясь перекричать музыку или громкое сердцебиение Уёна.       — И какой праздник сегодня? — продолжает Уён, впрочем, не сводя взгляда с Ёсана, который отложил напиток в сторону и взялся своими изящными пальцами за язычок молнии своей кофты.       — Празднуем конец командировки. Решили оторваться в столице перед тем, как поехать домой, — произносит Сан радостно, теперь уже беспорядочно вжимаясь лицом то в его плечо, то в шею.              Уён кивает. После — усмехается. Ему хочется спросить, как часто они «‎отрываются» таким образом, потому что с тем, как дело стоит на месте, ему начинает казаться, что никто из них троих, в общем, понятия не имеет, что делать дальше с очевидно повисшим между ними напряжением.              Ёсан избавляет его от этого вопроса, являя решение его загадки.              Потому что он стягивает с себя кофту, совершенно естественно, совершенно не соблазнительно, но взгляд Уёна противоречиво цепляется за то, как изгибаются чужие лопатки, как выступают под тканью кроп-топа острые ключицы, как ворсовая ткань сползает по удивительно широким плечам. Как Ёсан обнажает свои округлые сильные руки. Сеть венозных сосудов, завязывающихся на его кистях, поднималась вверх, плотно оплетая крепкие предплечья, обводя мышцы плеча и скрываясь, наконец, под хлопковым рукавом.              Уён снова журит себя старой поговоркой. С этого момента он клятвенно обязуется заглядывать хотя бы на форзац книги с неприглядной обложкой, которую уже собирался отставить на полку под ярлыком несоответствующего типажа.              Ёсан ловит его взгляд, продолжая выглядеть при всём творимом им безбожном безобразии абсолютно непричастно невинно, и Уён мысленно продолжает клясться.       — Сан, — его голос хриплый, когда он пытается отвлечь Сана от ленивого выцеловывания своей шеи.       — Сан, — теперь зовёт его Ёсан и кивком головы показывает на Уёна.              Только тогда Сан отрывается и смотрит на него, прямо в глаза, не выглядя при этом так, будто он ожидает последующий за этим вопрос Уёна.       — Сан, — хрипит он ещё раз и наклоняется к чужому уху, всё также не сводя взгляда с Ёсана, и произносит достаточно громко, чтобы его услышали оба, — я, вроде как, хочу поцеловать твоего парня, если ты не против.              Тишина. Где-то на фоне грохочут биты окружающего их клуба. Сан снова мучительно громко сглатывает. Впервые за вечер Уён не чувствует, что сделал лишнего.              Потому что Ёсан смотрел на него так…       — Главное, чтобы он… не был, — тянет Сан нарочито медленно, сам ёрзая от нетерпения.              Уён без лишних слов тянется вперёд, опираясь на колено Сана, чтобы не завалиться. Второй рукой обхватывает затылок Ёсана, пальцами впиваясь в длинные волосы на затылке.              Ёсан прикрывает длинные блестящие ресницы перед тем, как наклонить к нему голову в ответ. Очаровательно, думается Уёну, и то была его последняя рациональная мысль.              Они целуются сдержанно, совершенно нежно и легко, противоречиво тому жару возбуждения, который разгорался у него в груди. Уён сжимает пальцы у него на затылке, вжимается ближе, но всё равно они не переходят той позволительной границы, чтобы их поцелуй, трепетно вожделеющий, но всё ещё осторожно изучающий, пересёк черту приличия.              В голове воспоминания о чужих руках. Таких изящных, но все ещё крепких руках, полных жизни и, вероятно, ужасно горячих. Уён плавится только при мысли, как эти руки будут держать его бёдра, прижимая к холодному кафелю.              Он не отказывает себе в примерке, переползая ближе, садясь на колени Сана и настойчиво помещая ладонь Ёсана себе на спину. Тот, наконец, перестаёт зажиматься и начинает действовать. Спускается ниже, совершенно идеально пальцами залезая в задний карман его джинс.              Свободная рука Уёна абсолютно естественно ложится на грудь Сана. Того ощутимо трясёт. Бессознательно Уён обводит большим пальцем ключицу, тянется выше, пока ладонью не ложится на чужую шею. Под пальцами нервно скользит чужой кадык, и в этот момент Уён осознает, что у натянутого всё это время у каната сексуального напряжения была физическая форма. Сан был тем, кто связал их с Ёсаном узами взаимного влечения. Канатом, или скорее тонкой холщовой ниткой, грозившей разорваться от такой невинности, как похабный поцелуй на чужих коленях.              Уён наслаждается чужим непрерывным вниманием. Весь мир Сана, кажется, был сконцентрирован сейчас только на поцелуе их двоих, и грешно было бы не воспользоваться случаем для небольшой театральности. Поэтому Уён отстраняется от сладких губ, размашисто лижет напоследок и выдыхает еле слышное ругательство, пока опускается ниже. Смотрит только на Ёсана, своего партнёра по сцене, но чувствует, почти обжигается взглядом их верного зрителя и главного поклонника. Прижимается к шее губами, втягивая кожу прямо над громко громыхающей артерией. Слышит тихий стон и одобрительно улыбается тому, как Ёсан подхватывает его замысел.              Они продолжают в таком духе некоторое время. Целуются, задыхаются в вздохах вперемешку со стонами. Накаляются до предела, уже сами не скрывая своего возбуждения, трогают друг-друга более развязно, более хищно. Достигают своего апогея с очередным высоким стоном Ёсана, когда терпение Сана, наконец, лопается с последним волокном хрупкой ниточки.              Он отрывает их друг от друга, подкидывает Уёна на коленях, порывая встать на ноги, и сбивчиво шепчет «‎пиздец, пошли уже». Берёт их за руки, ведёт за собой невольными овечками в сторону уборных, пока Уён, хихикая от успешно сыгранной партии, не перегоняет его, теперь идя впереди и подгоняя собой вереницу спутников.              Они закидывают свои безвольные тела в узкую кабинку, переплетаясь конечностями уже на входе. Остатки рассудка, возможно, сохраняет только Уён, когда целенаправленно, как охотник, заводящий ловушку, захлопывает крышку унитаза, забирается на неё грязными кроссовками и садится на бачок, устанавливая, наконец, главную приманку. Ёсан ведётся мгновенно — прижимается с одного бока, опять впиваясь в губы и проводя обжигающим прикосновением руки по внутренней стороне разведённых бёдер. Сан, каким-то образом нашедшим силы надёжно закрыть кабинку за ними, присоединяется чуть погодя, заходя с другой стороны. В тот же миг Уён вместе с чужим языком во рту чувствует тяжёлое тело, прижимающееся с влажным поцелуем к шее.              Руки с двух сторон обхватывают его и лихорадочно путешествуют по его телу, возвращая ему заслуженное всевышнего идола внимания. Прикосновения грубые и собственнические встречались с более лёгкими, восхищёнными его изгибами руками. Чужие руки переплетались пальцами прямо на его груди, и Уён чувствовал эту горячую связь слишком явственно, будто их и вовсе не разделяла его безбожная тонкая майка.              Он вздыхает слишком громко и почти всхлипывает в полустоне, когда его преследует жар сплетённых рук, опускающихся всё ниже и ниже, и выгибает бёдра вперёд, до боли ощущая натянутые под возбуждённым членом узкие джинсы. Надевать их правда было ошибкой, но теперь по другой, более невыносимой причине.              Уён слышит звон от пряжки ремня — к сожалению, не своей — и отрывается от Ёсана, чтобы пресечь чужой грех на корню.       — Сан, — тянет он и кладёт руку поверх чужой на ремне, — если будешь хорошим мальчиком, и немножко потерпишь, быть может, я отсосу тебе следующим. Быть может, даже мы вместе.              И в подкрепление своих слов он кладёт голову Ёсану на плечо, ухмыляется сладко-сладко, пока наблюдает, как его маленькая провокация сводит Сана с ума.              Тот, совершенно незнакомый с концепцией терпения или воздержания, рычит что-то бессвязное, хватает Уёна за бедра и разворачивает к себе. Прижимается пахом к паху, насильно целует, по-грязному сталкиваясь зубами, и Уён скулит от секундной боли, обрушенной на него в одно мгновение. Вскоре её сменяет наслаждение от такой необходимой фрикции, когда Сан начинает тереться о него сквозь одежду. Вместе с этим он чувствует как другие руки не покидают его тела, оглаживая его напряжённый торс и поддевая чувствительные соски, пальцами надавливая на пуговицу его джинсов, посылая новые волны пульсации от паха к кончику члена. Внезапно чувств стало так много, что Уён непременно бы упал, если бы не чужая грудь, на которой он лежал спиной.              Рукой он обвил шею Ёсана вместе со своим первым протяжным стоном. Почти умоляющим, потому что Сан продолжал вбиваться в него через одежду пока под веками Уёна плясали картинки, как бы чужой член мог двигаться внутри него.              Он мог бы кончить и от такой издевательской пытки, если бы это не ощущалось как полнейшее поражение своему низменному желанию быстрой разрядки. Ему необходимо было вернуть контроль над ситуацией. И срочно, пока он не спустил в штаны так просто.              Поэтому Уён кладёт свою ладонь на грудь Сана, слегка отталкивая от себя. Не то чтобы это остановило чужое издевательство над его чувствительностью в удушающе узких джинсах, поэтому пришлось доносить мысль словами, задыхаясь:       — Неужели ты оставишь Ёсана без внимания?              Сан, наконец, останавливается. Поднимает взгляд, почти виноватый. Они с Ёсаном, кажется, смотрят друг на друга какое-то время с нечитаемым выражением лица, потому что Уён приходится вручную, за щёки, поворачивать лицо Ёсана к себе, чтобы, задрав голову наверх, поцеловать.              Они продолжают целоваться, или, скорее, неуклюже облизывать губы, пока Уён сползает с бачка вниз, хватает Ёсана за бёдра и прижимает своим телом к стене кабинки.              На губах он долго не задерживается. Мокрым прикосновением переходит сначала на ключицы, потом облизывает сосок прямо через бифлексную ткань, пока на той не остаётся заметное тёмное пятно, спускается ещё ниже на колени, чтобы поцеловать оголённый живот, поджимающийся от холодного прикосновения.              Ёсан тяжело дышит, когда Уён носом проводит по кромке его спортивных штанов. Когда он призывно смотрит прямо в глаза и кладёт чужую тяжесть, всё ещё скрытую блестящей тканью, себе на язык.              Уён и сам возбуждён до предела, и тихо стонет, когда рука Ёсана зарывается ему в затылок, чтобы вжать его лицо в свой пах… Но происходит обратное. Его оттаскивают за волосы в обратном направлении.       — Блять, — доходят до него первые слова, — Сан, я не… Прости, не смогу, Сан, блять, я не могу так.              Даже ругается он как-то по-изящному, думается Уёну, когда чужое прикосновение в волосах уходит, а его место стремительно занимает Сан, по-собственнически и естественно правильно поднимая Ёсана за бёдра и вжимая в стену. Они целуются, полностью занятые друг-другом. Крепкие руки скользят по широкой спине и сжимают ягодицы. Пока Уён сидит на грязном кафеле, пытаясь осмыслить произошедшее.              Вскоре он полностью трезвеет и поднимается, отряхивая колени. Опирается спиной к стенке напротив, наблюдая за чужим весельем. К горлу подступала тошнотворная обида. В голове промелькнула мысль, что дело было не в том, что эти парни были безрассудно влюблены друг в друга, а в нём самом. Поплывший макияж, мучительно узкие джинсы, к чертям сорванная в порыве страсти где-то между диваном и туалетом безвкусная цепь.              Он вздыхает, больше не находя разворачивающуюся перед ним картину возбуждающей или мало-мальски привлекательной. Он, наконец, отворачивается и выходит из кабинки. Подходит к раковинам, смотрит в зеркало.              В ответ грузный, заплывший и покрасневший взгляд. Журчит вода из крана, когда он умывается. Из кабинки доносится высокий верещащий стон, в котором он узнаёт Ёсана.              И тогда он уходит из туалета восвояси, поворачивая сразу к выходу.              Улица встречает его холодом, и он ёжится, мгновенно трезвея. Несмотря на это твёрдое утверждение, он продолжает запинаться, когда идёт в неведомом направлении по тёмной улице.              Тротуар был мокрым после дождя, и в нём бликами отражался свет редких фонарей. Лучи то расширялись, то сужались с каждым поворотом его головы. Плясали из стороны в сторону, извивались и подозрительно ширились, пока Уён не догадался, что всё это время блики играли на его влажных ресницах.              Он хихикает, утирая глаза, и продолжает путь. Интересно, сколько сейчас времени? Может быть, он успеет на последний автобус, не потратившись на безбожно дорогое такси. Он рыщет по карманам, пока не осознаёт, что его телефон лежит в сумке, которая осталась на баре.              Уён оглядывается — слишком резко, и блики вокруг снова крутятся. Он был посреди пустой улицы. Нет, он отошёл слишком далеко от клуба, чтобы возвращаться. Придётся вернуться в другой день.              Вместе с этим он замечает, что переулок, куда он забрёл, не освещался ни единым фонарём. Но отчего было так ярко?              Он осознаёт.              Луч освящённого света, что преследовал его ещё на танцполе.              Он задирает голову. Он видит луну.              И смеётся, тянется к ней кончиками пальцев, почти безумно пытаясь достать.              Такая большая, почти на полнебосвода, такая яркая, сегодняшней ночью она светила только для Уёна. Посвящала всю красоту своего свечения только для него, оттеняя его божественную, возвышенную, абсолютно неприкосновенную для других фигуру.              Он прикрывает глаза, почти всхлипывает от чужой любвеобильности, но яркий белый свет вспышками продолжает возникать у него под веками. Оказанную ему честь он восполняет сполна. До его слуха доносится приглушённые биты из клуба, из которого он вышел совсем недавно, и он подстраивает свои движения под них.              Руки над головой, он извивается, обласканный лунным прикосновением, выворачивает бёдрами незамысловатые движения.              Ничего хорошего не случается, когда танцуешь один.              Но всё лучшее случается после полуночи.