Куда там Достоевскому с «Записками…» известными!

***

      Он ее не породил, но он ее убил. В тот злосчастный понедельник, чернеющий отвратительным плевком на календаре, Санг-Во был яростен, будто Сан-Каликсто II . Видимо, кто-то, кто сидит на диване из облаков, записал его в шекспировских героев, которым свойственно страдать, страдать и еще раз страдать. Довольно предисловий. Дело было вот как…       Побитый, словно боксерская груша, но соображающий участник «218» принимает предложение друга о выходе из игры. Да, все их старания напрасны; они сгорели вместе с трупами других игроков в жадном огне, однако господин Чхо посчитал, что для него жизнь не окончена. На восстановление ушло около трех месяцев и примерно столько же курсов успокоительных и антидепрессантов. А когда закончились деньги, пришлось устраиваться на работу. К слову, выход в город провалился.       Для начала трудовой деятельности Санг-Во необходимо было, во-первых, завязать галстук (с этим заботливо помог Сон), а, во-вторых, получить справку о здоровье. Бюрократия, к сожалению, везде: она живет в картотеках и на документах, целуется с печатями и набивает чернилами авторучек татуировки. И вот, пройдя всех специалистов, мужчина стоит на пороге психиатрического учреждения, выглядящего отчего-то, как мышеловка или коробка с шатающейся под ней палочкой.       Миловидная девушка, чья судьба была предопределена еще первой строкой, проводила господина Чхо до своего кабинета. С каждым тестовым заданием психолог становилась более мрачной, будто в стакан с водой стали все чаще и чаще опускать кисть, испачканную синей краской. По окончании сеанса она берет в тонкие пальцы штамп, опустившийся молотком судьи на лист о состоянии пациента. — Сожалею, господин Чхо Санг-Во, но Вам требуется помощь более серьезного специалиста. Вы, к моему опасению, не сможете перенести излишний стресс и легко поддадитесь апатии в случае чего. Предлагаю Вас записать на повторный сеанс через… полгода? Основываясь на личном опыте, этого отрезка времени достаточно, чтобы пройти курсы терапии, я выпишу направление и рекомендации. — Через полгода я сдохну от голода. Мне нужна работа уже завтра, понимаете? Доктор, Вы, вроде как, должны спасать жизни, а не губить… Разве я не прав? — мужчина склоняется над девушкой, будто дерево в шторм над травой. — А скольких я могу погубить, если разрешу человеку в не лучшем состоянии выйти на работу? — О… Я могу ответить. Одного.       В следующие минуты душа Санг-Во переместилась в тело беспощадного убийцы, сошедшего с картины «Американский психопат». Игры стерли границы допустимого и звериного. На них убийства творились чаще вскипяченного чайника, поэтому со временем можно было привыкнуть к остывшим телам, увозимым в подарочных коробках. Мужчина несколько раз ударяет ее фарфоровую голову об угол стола, а затем бесчестно заканчивает дело с помощью ног. Крики выходили из нее истошные, похожие на те, что издает мать, потерявшая ребенка.       Осознание поразило сознание Санг-Во, будто молния, брошенная вниз Зевсом. Кадык дернулся подобно поплавку. Он в самом деле убил невинную девушку, у которой, вероятно, был любимый человек, планы на будущее… Второй раз в жизни. Блять. Второй раз в жизни он убивает беззащитную девушку.       В кабинет спустя пару секунд ворвались охранники и неравнодушные граждане. Все вышеперечисленные выпялили глаза, как жемчужины, выдавливаемые из ракушек. Они заполонили помещение, словно дым в заводской курительной комнате. Бездыханное тело девушки, казалось, даже после смерти глазами указывало на своего убийцу. Мужчину быстро оттащили от психолога и прижали к полу. Ровно также было и в полицейском участке. Только потише немного: никто не кричал «Ублюдок!» или «Что ты сделал?!». Санг-Во рад отсутствующему в ушах звону. Вот и славно, ведь, забегая вперед, скажу, что тишина — его нынешний постоянный друг, сидящий вдоль белой стены психиатрической палаты.       Самое время вспомнить о Ги-Хуне. Мужчина шагал по бордюру бодро, словно каждый его шаг сопровождался звонкой нотой ксилофона. Зажившие конечности лишь изредка отдавались неприятной болью в мышцах. Сон счастлив, хотя даже не пил. В его руке (той, на которой виднеется шрам от сквозного пореза ножом) сдавлены, словно шея лебедя, ручки пакета, в котором подпрыгивают бутылка молока, соевое мясо, пачка риса и еще какая-то мелочь. Ги-Хун, насвистывая незатейливую мелодию, как соловей, спрятавшийся в недрах фруктового сада, поднимается по ступенькам на родной четвертый этаж. — Санг-Во, ты вернулся? Как все прошло? — спрашивает, заходя в квартиру, второй ее законный житель.       Мужчина шагает в направлении уютной кухонки и ставит на стол с остывшими чашками кофе пакет с продуктами. Не услышав ответа, он, несколько обеспокоенно, принимается проверять остальные комнаты. Мебель сменяла другую, двери проносятся перед глазами, а аккуратного и невероятно любимого силуэта все нет и нет. Ги-Хун возвращается на кухню и расставляет продукты, замечая, что остатки напитка в чашках стали какими-то по-зловещему темными. Стоило крышке холодильника захлопнуться, как раздался телефонный звон. — Сон Ги-Хун слушает. — Добрый день, господин Сон. Вы указаны в списке экстренных контактов гражданина Чхо Санг-Во. Вам знаком этот человек? — Да-да, конечно. Это мой друг. Что-то стряслось? — волнение поглощает мужчину всецело, словно бы глубоководный кит, заглатывающий стайку планктона. В пасти тревоги холодно и страшно. В собственной пасти сухо и больно. — Меня зовут Пак Мун-Хи. Господин Чхо Санг-Во сегодня лишил жизни специалиста психиатрического диспансера. Сейчас он находится в полицейском участке, откуда будет переведен в скором времени по распоряжению вышестоящих лиц. Пожалуйста, явитесь по адресу из СМС. Необходимо обсудить некоторые детали. — Уверен, это какая-то ошибка, господин П-пак… Санг-Во никогда бы не стал убивать кого-то… — они оба знают, что стал бы.       «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле. Сочинил же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле» . Ги-Хун плелся домой, будто убитый. Он все также дышал, моргал, волочил конечности по асфальту, но не жил. На ладонях глиной застыли теплые касания Санг-Во, просунувшего руки через решетку, как выдра в зоопарке. Чхо смотрел опустошенно и… виновато. Сначала стал разочарованием для самого себя, потом для матери, а теперь и для Сона.       Как только Санг-Во перевели в психиатрическую больницу, Ги-Хун последовал за ним, как утопленник последовал бы за камнем. Вот только первого повели куда-то в подвал, а второй усердно начал преодолевать ступени, чтобы добраться до кабинета главного врача этой конуры. Человек в белом халате оказался щуплым, будто прутик, со смешными очками с толстыми линзами на носу. Сон начал монолог из самых дверей. — Я предоставлю Вам любую сумму, лишь бы Санг-Во был освобожден. — Господин, это невозможно. Неужто Вы думаете, что весь мир состоит из продажных людей? — Не весь. Только верхушки. — Полегче, господин Сон, мы уже обсудили с Вами дело Санг-Во по телефону. Если динамика лечения будет положительной, Ваш друг покинет наше учреждение даже раньше положенного. Но, судя по его буйности, маловероятно. — Какая цифра способна повлиять на динамику?       Он точно знает, что пачки денег, подобно горошине из сказки «Принцесса на горошине», могут скривить линию в нужном направлении. Если цветастые бумажки способны заманивать четыре сотни людей ежегодно в ловушку, они смогут переубедить и главного врача. — Господин Сон, — мужчина встает из-за стола, аккуратной поступью направляясь в сторону собеседника. — Хорошо! Я знаю, Вы будете упрямиться до последнего, но, когда я принесу сумку с деньгами, Вы еще спасибо мне скажете за то, что я вкладываю деньги в это отвратительное место! Серьезно! У Вас стены пациенты грызут или им просто по пятьдесят лет? — последние слова мужчина выкрикивал вне кабинета, пахнущего аптечным пунктом.       Что ж, есть пять способов получить деньги… Найти, попросить, заработать, стырить и напечатать самому. Первые два не катят, вторые два тоже. Остается один. Ги-Хун обещал к нему никогда не прибегать, однако жизнь Санг-Во дороже собственной.       Сон вновь сидит на скамейке метро, наблюдая за тем, как мимо него пролетают вагоны. Эти стены практически заменили ему дом: Ги-Хун старается проводить на разных ветках как можно больше времени, даже если голоден, даже если болен. Если вербовщик все еще разносит визитки по метро, он определенно подойдет к одному из финалистов предыдущих игр.       В начале октября так и случилось. Сон играл с невероятным азартом, без боязни принимая пощечины, какими его награждали, будто медалями. Заветная визитка торчала из кармана привлекательного мужчины почти насмешливо; Ги-Хуну казалось, что она смотрит на него, тихо посмеиваясь во время каждого шлепка ладони о кожу. Когда Гон-Ю насытился потрепанным видом оппонента, он вложил в руки Сона карточку с номером. — Что на этот раз Вас сподвигло принять участие в играх? Вы не из тех людей, что могут без вреда для здоровья войти в одну реку дважды… — комментирует вербовщик, приводя себя в порядок. Галстук, повязанный вокруг шеи питоном, выбился из-под пиджака. — Мое здоровье сейчас не имеет никакого значения. Санг-Во, игрока «218», держат в лечебнице. И я уверен, ему становится лишь хуже с каждым месяцем. Если я смогу победить в этот раз, вытащу… любовника. — Вот как. Значит, игры могут посеять не только семена раздора, но еще и любви? Желаю удачи, господин Сон Ги-Хун. Если выживете, пригласите на выписку Санг-Во, — Гон-Ю улыбается широко-широко, будто во рту не ряд зубов, а долька апельсина.       Игры закрутились, словно детская карусель. Вот только Ги-Хун теперь не весело резвился на ней, а угрюмо держал вожжи, чтобы не слететь раньше времени. Слова «квадрата» о том, что теперь участники имеют право голосовать после каждого раунда, сработали по принципу катапульты, запустив Сона в небо. Приземляться было больно. Если бы такое правило работало и раньше, все было бы хорошо. Мужчина почти плакал. Благо его успокоил игрок «001» после отбоя. Приятный человек. Ги-Хун надеялся, что Ен-Илю хватит средств для лечения жены; у него и правда были причины нажать «нолик» тогда.       Спустя несколько дней количество «крестиков» опускает чашу весов вниз, обозначая окончание игр. Копилка напоминала наворовавшего сполна чиновника, и выигрыш на душу составлял около пятидесяти миллионнов вонн. «Нолики» с видами палачей грозились найти каждого из противоположного лагеря и устроить взбучку, но дело ограничилось словами. Сразу после голосования, без ужина, участников согнали с кроватей, как индейцев с родных земель, и повели на выход. Из толпы послышалось шутливое «Я ещё кофе не пил, как же это я уйду?».       Ги-Хун чувствовал небывалое облегчение, какое в повседневной жизни можно испытать после похода в баню. Асфальт, на который его выкинули, уже не казался таким холодным и грубым. След будто от наждачной бумаги на щеке саднил, однако радость Сона не могло омрачить буквально ни что! Да даже если бы он сейчас переломал обе ноги, на утро все равно пополз бы к психиатрической больнице! Ночью тот даже не спал: без устали ворочался, точно медведь в берлоге, дожидаясь восхода солнца.       Не успел Сеул проснуться, как Ги-Хун уже заправлял лавандового оттенка футболку в джинсы. Деньги с карты он снимет по пути в каком-нибудь круглосуточном магазинчике. Мысль о том, что теперь они вновь смогут есть лапшу вместе, нежно покачивала сознание игрока «456» на руках, будто младенца. Мужчина не пил, а все равно счастливый, словно слон! — Нате, — не скрывая презрения, вместо приветствия произносит Сон. — Мой ответ все еще «нет», господин! — врач ударил кулаком по столу. — Но ради интереса я все же загляну в пакет.       Одна треть выигрыша выкатилась на стол, точно детские кубики из коробки. Мужчина в замешательстве принялся рассматривать купюры, словно это и не деньги вовсе, а осколки метеорита или останки мумии. Он прокашлялся, для приличия отвел взгляд пару раз в сторону шкафов и, наконец, сдался. Желтые бумажки быстро пропали в ящике стола. — Я поражен Вашей целеустремленностью, господин Сон. Наверное, пациент Вам очень дорог. Палата «238» , вот-с… Я лично провожу Вас, а пока попрошу заместителя подготовить все документы. — Быстрее, — зубы превратились в тиски, а ладони в кулаки. Складывалось впечатление, что если доктор не поторопится, то Ги-Хун взорвется подобно коробке с фейерверком.       Мужчины проследовали вниз по лестнице. Идти пришлось долго. За это время Сон будто побывал в психологическом триллере. Казалось, над этой больницей много лет назад вознесли справочник по психопатологии и здорово ударили по корешку, дабы каждый синдром или диагноз угодил в свою палату… Ги-Хуну не хотелось думать о том, в кого превратился Сан-Во. Будет ли он походить на героя картины «Отчаявшийся человек»?..        — Господин Чхо Санг-Во, к Вам пришли, — фальшиво, как плохой актер, улыбается главный врач. — Будьте осторожнее, без резких движений. Ему, вероятно, тяжело будет воспринять Ваше появление.       Мужчина в футболке, подаренной Санг-Во на один из дней рождения, проходит в палату, отмечая скудность обстановки. Видимо, комната рассчитана на нескольких человек, но они либо выписаны, либо еще не поступили. Гордость Сан Мун-дона сидит, съежившись, в углу кровати. Мятные больничные брюки не способны утаить от обеспокоенного взгляда синяки на лодыжке. Ги-Хун замечает дрожь в теле его любви. — Санг-Во. Я пришел, я рядом, — тихо зовет мужчина, присаживаясь рядом. — Нет, не пришел. Ты снова меня обманываешь, — не глядя на Ги-Хуна, произносит с паузами пациент. — Я много раз слышал это, но тебя все не было и не было. — Санг-Во, подними голову, посмотри на меня, пожалуйста.       И мужчина выполняет просьбу. Лицо выглядит уставшим, будто его не лечили, а заставляли работать на плантациях. Темные волосы, многократно стриженные, еще не доросли до привычной длины. Взгляд потухший, как тлеющий в камине уголек. Ги-Хуну хочется плакать от душещипательного зрелища. Это не его Санг-Во. «Тот» Санг-Во, несмотря на трудности бытия, всегда оставался живым, порой шутливым и еще чаще романтиком. — Я ведь принял лекарства утром, — страдальчески выдает Чхо и ложится обратно. — Ги-Хун, я очень-очень хочу домой… — Идем, — Сон кладет любимому человеку руку на плечо.       Пациент испуганно дергается, однако на этот раз фокусирует взгляд на лице гостя. Получается не сразу: поначалу — бежевое пятно акварели, затем — наброски какого-то глиняного кувшина, а потом — родной хен… В голове вмиг все прояснилось. Санг-Во буквально чувствует, как солнце пробивает завесу туч. Он приоткрывает сухие губы в удивлении, а затем кидается к Ги-Хуну, словно моряк, давно не видевший берега. Чхо жмется, жмется к нему, будто пытаясь надеть чужое сердце на плечи, как кофту! Сон глупо стоит около кровати и лишь через несколько секунд догадывается погладить Санг-Во по спине. — Это правда ты, хен? Скажи мне. — Да. Я достал деньги. Теперь у нас все будет хорошо! Вставай. Нам пора. Ты наверняка оголодал по домашней еде… Вот какой худой, а! — Хен, я очень скучал по тебе, — мужчина почти плачет. Голос его жалобен, будто вой одинокого койота, отбившегося от стаи.       Как только касания Сона начали проникать под огрубевшую кожу, Санг-Во почувствовал удар в нос. Процесс запущен. Слезы подкатили нещадно. Соленые кристаллики брызнули из глаз, и лицо Чхо стало влажным, точно мостовая в сезон дождей. Он безутешно цеплялся за плечи Ги-Хуна, все еще тревожась о том, что это очередная галлюцинация. Но Сон не растворился ни через час, ни через два. — Санг-Во, я очень виноват перед тобой. Мне стыдно за то, что я так долго отсутствовал… Я не специально, правда, — мужчина отрывается от чая, в очередной раз ставя унылую пластинку. — Хен, единственный, кто должен склонять голову — это я. Оставь извинения при себе, ладно? Спасибо за то, что не бросил. Клянусь, еще пара месяцев и я перегрыз бы себе вены, — пожимая плечами, делится переживаниями Чхо. — Ох, Санг-Во… Ладно, утро вечера мудренее! Давай-ка ты сходишь в душ, а я пока поменяю постельное белье. Как начнешь приходить в себя, придумаем, как быть с деньгами. Ты же у нас Умка! Без тебя вообще не спалось ни здесь, ни на иг… — Что? — Ни на… иголках. Помогает от болей в спине, знаешь ли, — мужчина натянутой улыбается, разводя руки в стороны подобно дирижеру.       Чхо нахмурился, будто в его голове складывались четырехзначные числа. Ги-Хун попался — он далеко не четырехзначное число. Он прост и искренен, как единица. Их обоих ждет разговор, но сейчас у Санг-Во нет сил на управление языком. Так называемый Умка встает из-за стола, треплет Ги-Хуна по голове, как это делала его мама, в знак благодарности и удаляется в ванную.       Мужчина боязно заглядывает в зеркало: глаза все еще красные, будто калина. Он неторопливо снимает с себя одежду, оголяя разводы старых и новых синяков. Не спина, а палитра, пригодная для рисования натюрморта со сливами. Некоторые из них пациент получил в минуты припадка соседа, другие — во время собственного буйства. А что если… он опасен для Ги-Хуна? Эта мысль поражает Санг-Во, как стрела, выпущенная в Ахиллеса. Что если ему почудится неладное, и Чхо вновь облачит руки в алые перчатки? — Чего так долго? — Не беспокойся об этом. — У тебя что-то болит, Санг-Во, а? Ну-ка, покажись… — Хен, не лезь…       Сон, будто голодный работяга, снимающий шкурку с фрукта, лишает любовника пижамной рубашки. Санг-Во спешит забрать предмет одежды и скрестить руки на груди. Ги-Хун ощущает себя оленем, под которым треснул весенний хрупкий лед. Чувства захлестнули его, как студеная вода. Даже на плечах виднелись следы чьих-то рук.       Ги-Хун молча подходит к любовнику и аккуратно прижимается губами к каждому видимому синяку, точно пытаясь слизать их и проглотить, чтобы Чхо не мучался. Сон целует с нежностью, присущей разве что цветку фрезии. Санг-Во испытывает стыд за собственную слабость, поэтому спешит отстраниться от партнера. Он хочет быть героем и защитником Ги-Хуна, а не Филиппом из «1+1» . — Все-все, спасибо за заботу, но тебе нужен отдых, хен, — мужчина целует Сона в щеку и уходит в их спальню, чтобы дождаться за очередной книгой про бизнес любимого человека.       Если случалось такое, что Санг-Во засыпал раньше планируемого вместе с книгой в руках, Ги-Хун помещал меж страниц закладку и порой писал карандашом на бумаге короткое пожелание. В их паре, честно говоря, много жестов, выражающих привязанность…       Строчки не воспринимались, сколько бы Чхо их не перечитывал. Все из-за мыслей, назойливости которых могут позавидовать даже репортеры. Ему отчего-то вспомнилось, как десятки лет назад именно он перебинтовывал ссадины Ги-Хуна, заработанные в школьной драке. Друг беззубо улыбался, показывая новое отсутствие молочных зубов. Даже если младший просил не крутиться, старший все равно демонстрировал неповторимые удары, комментируя: «А потом я ему вот так! А он мне ш левой по шпине!». В памяти всплыло изображение пластырей с сердечками, нарисованными маркером или ручкой. Ги-Хун поначалу стыдился носить «девчачьи» пластыри, а потом привык и уже сам просил начиркать Санг-Во кота какого-нибудь, солнышко или улыбку.       От Сона исходит пар, точно от проснувшегося вулкана. Не стесняясь естественной наготы, мужчина кидает старое полотенце на стул и достает из шкафа нижнее белье и пижаму, отглаженную специально к возвращению любовника — Санг-Во ненавидит складки на одежде Ги-Хуна. Крайне стыдится их, когда это трио появляется в людном месте: Чхо, Сон и складки. — С возвращением, Санг-Во, — мужчина ложится рядом, прижимаясь головой к ребрам партнера. — С воссоединением, Ги-Хун, — отвечает он, откладывая книгу на прикроватную тумбочку, в которой, по секрету говоря, лежат не только невинные вещи. — Добрых снов, хен.       Чхо гасит свет, будто раздавливает светлячка газетой. Длинные, обладающие красивой формой пальцы перебирают пряди. Подушечки щекотно проходятся по ушным раковинам и вискам. Короткие ногти дразнят кожу шеи, и Санг-Во готов поклясться, что слышит кошачье мурчание. Ги-Хун тактилен настолько, что за милую душу обнял бы и целую стаю медуз. Партнер это знает и периодически выгодно пользуется слабостью любовника. Мужчина еще минут десять гладит Сона по спине, молочно-белым плечам, голове, прежде чем слышит сопение. Уснул.       Чхо, всячески изгибаясь, точно пытаясь пройти лазерную охрану музея, высвобождается из теплого плена одеял и ласковых рук. Страх за жизнь Ги-Хуна сильнее жажды удобств: Санг-Во проходит в ванную и щелкает замком. Первую ночь проведет здесь, а затем будет наблюдать за собой, точно Джон Уотсон за ходом эксперимента. Мягкий серый коврик, выбранный в тон квартиры, щекочет босые ноги. Чхо присаживается на него, опираясь спиной на стенки ванной. Так будет лучше.       Ги-Хун сегодня спит спокойно, точно море под ровным диском луны. Пропажа Санг-Во не ощущается из-за красочности снов: снова детство, высокие кустарники и разбитые колени. Каждое лето юноши проводили вместе. Дышать вместе с зеленым торжеством природы приятно — ощущаешь себя живым, не запрограммированным на вечное решение примеров и заучивание стихотворений. Ги-Хуну снится то, как они с Санг-Во соревнуются в задерживании дыхания под водой. Прохладное озеро заботливо смывало пыль дня с голых спин, будто мать. А потом Сон ловил склизких лягушек за лапки и кидал их в Чхо, которому были интересны не столько земноводные, сколько их внутренности… Трехкамерное сердце, легкие и все такое. Вылитый Базаров!       Утро в их квартире пахнет какао для Ги-Хуна и кофе с молоком для Санг-Во. Мужчина по своему обыкновению проснулся раньше возлюбленного и приступил к готовке завтрака. Скромный набор продуктов, к сожалению, не может превратиться в синсолло . Приходится довольствоваться сырной лапшой с яйцами и беконом. В их гнезде Чхо — жаворонок, а Сон — …ну, он — ошивающаяся рядом птичка киви. — Ты выходил покурить ночью, Санг-Во? — спрашивает неожиданно Ги-Хун, появляясь на пороге миниатюрной, будто вырезанной из кукольного домика, кухне. — А? — Я проснулся часа в три от рева котов, а тебя рядом не было. Курил на балконе, да? — Именно так. Прости, что заставил волноваться. Завтрак готов, садись.       Сон привстает на цыпочки и, предварительно убрав очки Санг-Во на макушку, целует стеснительно в потрескавшиеся губы. Ги-Хун ощущается на языке зубной пастой с клубникой, а его уста все такие же мягкие, словно бы надутые в обиде. Мужчине в душе по прежнему восемнадцать, когда все «взрослое» случается в первый раз. Санг-Во бывает тяжело из-за этого: Сон не серьезен в делах семейного бюджета и поиска работы, но ему он готов простить многое. Даже чересчур многое. — Хен, моя мама спрашивала что-нибудь? — Много раз! Она даже думала, что я твою смерть прикрываю! Кстати, да, позвони ей сейчас. По моей отмазке, ты должен был уже вернуться с командировки. — Из командировки. Пожалуй, я к ней схожу. Уже давно пора признаться во всем. И про «нас» заодно расскажу… — наматывая лапшу, словно пряжу на иглы, рассуждает вслух Чхо. — Вот бы и мне быть таким смелым, — мечтательно произносит Ги-Хун, видимо, совершенно забывая о всем том, что он однажды сделал, закопав страх под метрами земли.       Хороший ли конец у этой истории, облаченной в смирительную рубашку? М-м, да. Вполне тянет на концовку какого-нибудь «Паддингтона» или доброй сказки, позабытой выросшим ребенком.       Санг-Во из-за судимости по-прежнему закрыт доступ на многие должности, а Ги-Хун все никак не может пройти хоть одно собеседование (даже завязанный с любовью галстук не помогает — вот что обидно!). Но деньги у них водятся: Чхо успешно сделал вклад в разрастающуюся фирму. Повестки в суд поступают все реже, а охотники за глазными яблоками и вовсе позабыли дорогу к квартире, ранее помечаемой крестом. — Знаешь, Санг-Во, а мне кажется, наша жизнь только начинается! — туша сигарету о перила балкона, выдает неожиданно, как автомат выдает игрушку победителю, Сон. — Я рад, что ты так думаешь, — усмехается Чхо, наблюдая за ночным небом.       Космос смотрел на них неотрывно. Санг-Во в шутку думал о том, что если бы Ги-Хун мог, он бы и звезды в карты проиграл. Ги-Хун совершенно не в шутку думал о том, что ему повезло обрести собственную звезду, сияющую ярче всех остальных.       Они есть друг у друга, что еще нужно для счастья? Ах, точно… Принятие матерью Санг-Во их неправильной с Ги-Хуном любви. Ей будет трудно привыкнуть к «экзотике», но куда деваться? — Спасибо, что предложил уйти тогда, — шепчет Чхо и вбирает ладонь партнера в свои руки. Глаза грустно проходятся по шраму. Большие пальцы невесомо гладят кожу. — Я не мог поступить иначе. — Больше никаких игр, Сон Ги-Хун, иначе уйду я.       Игрок «456» поджимает губы и устремляет свой взгляд, будто луч маяка, куда-то в небо, словно там чернилами черных дыр прописана необходимая ему реплика. Мужчина, разумеется, жаждет остановки игр, но Санг-Во, как и много-много лет назад, не пустит хена в уличную драку, потому что знает: во-первых, Ги-Хун почти всегда отхватывает больше всех, а во-вторых, у них нет достаточно количества пластырей с сердечками.

***