Когда плавятся алмазы

      У Борт волосы – лучи гнилого истлевшего солнца. И лязг меча – точный, быстрый, конец абзаца, неприятный итог. Вся она, от самых каблуков – гладкая, острая, выверенная, без единой вмятины или складки. Её глубокий цвет – холодный всплеск липкого ночного океана на ясной пустотк волнистых лугов и просторных небес.       Фос тоже острая, только по-другому, как игла, как колючий терновник. Сломать её ветви легко, но больно и кроваво. Фос взвинченная, летучая, распалённая. Всегда либо на пределе, либо уже за. У неё всё через край, всё нараспашку, с приставкой "пере". Излови она всех дрожащих, цинково-дынных бабочек – ей было бы мало. Укради она все звёзды, что есть там, в головокружительной бархатной высоте ночи – ей было бы мало. Выпей она всю соль из моря, с нежным песком, с коварными зубцами ракушек – ей было бы мало.       Куда Фос столько? Её и самой по себе-то через чур – вкривь и вкось бегут её горестные возгласы, победный клич пронзает вздутые клубящиеся облака, насмешливый клёкот догоняет, зло щекочет, хлещет Борт по спине и та горбится, огрызаясь шипящим шёпотом куда-то себе под ноги, хотя знает – нельзя молчать, тая презренье за спиной будто постыдный секрет, когда три с половиной ставит себя выше десятки.       Но Борт глотает всё нехорошее, что так и норовит вырваться наружу оцарапав горло, запихивает слова – горькие шарики перца – за щёки. Ведь Алма – тихая, узенькая, стеклянно-дребезжащая Алма, – рядом. Стоит – вытянутая и сияющая. Загораживет собою Фос, хмурится на Борт бровями-стрелами, а на голове – зеркальный пожар. Как будто Фос всё же удалось украсть себе одну звёздочку, одну керамическую лань.       Поставишь такую на полку – загляденье! Цветные узоры дивной росписи по белому тельцу вьются плющом, задорно пружинят кольца и зигзаги, копытца – цок-цок! – выбивают блики, искры...       А пустишь туда, в поле без берегов и краёв, к извилистым путаным тропам в душистых травах, под жгучую небесную синеву – разве далеко она ускачет на своих керамических ножках? Разве приживётся хитро сплетённый, цветастый раскрас среди пятнистых шкур её вольных родичей? Ей ночь – инеем, буря – в дребезги, а под конец и земля – пухом.       Только на самом деле всё перевёрнуто, всё наоборот. Алма только для Борт слаба. Керамическая лань – для всех. Потому что керамическая лань – это скорее Фос. Это она вечно бьётся об углы-карнизы, трещит, рассыпаясь на лоскуты бирюзового трилистника. Заводной блеск её камня так манит лунян.       Откуда же в ней взялась наглость глядеть Борт (десятке, на минуточку!) в лицо? Неужели знает, что она не кинется рвать-дробить её сверкучую улыбку, пока живые вихри лучистых волос Алмы колышет ветер, пока смотрят из-под них непривычно серьёзные, немые глаза?       Для Фос эти глаза делаются иными – из морозных пустынь рождаются рябые солнца в переливчатых ресницах. Тёплые и широкие, они обтекают её прозрачным мёдом взгляда, пока Борт, чуть не воя от зависти, мечтает цапнуть Фос ногтями, да об землю. Чтобы твёрдо, тяжело и несладко. Чтобы Алма с белыми чулками-перчатками снова её, снова мягкая, уступчивая, близкая...       Но нет и нет. Алма больше не отворачивается, вся в стыдливом красном как в булавках, не терпит ощутимо резкие слова-укусы. Всё гнойное – вон. Тухлое – вырезать. Болезное – забыть. А услужливые годы помочь ей только рады – мчат себе слой за слоем, принимая изменчивую память в покойные объятия вечного.       Алмазы, вообще-то, не плавятся. Но вот Алма лежит рядом с Фос над утёсом – выше кренящихся полированных колон здания школы, выше закатного сонного неба, выше Борт, стоящей в стороне под тёмным куполом волос. Лежит и, совершенно не скрываясь, растекается кипятком по кленовой траве.       Золотисто-шафрановый свет сквозь Фос – проходит, скользя по плечам игристыми водопадами, от Алмы – отражается, отправляясь в звонкий скач по всему что вокруг и дальше, за расплывающейся в рапсово-жёлтом тумане чертой горизонта, мимо Борт – боязливо протискивается, волочась по земле брюхом. Топни шпилькой – раздавишь.       Алма с Фос – яркое на ярком. Пёстрые гуппи в подводных пенистых лесах аквариума. А Борт, со всей её прочностью, силой и совершенством – унылое тусклое пятно. Незванная гостья на празднике жизни. Тоже, в каком-то смысле, потрескавшаяся керамическая лань.