Пушистые неприятности

Сонхва всегда любил осень — может, из-за красоты багрянца и золота, окрашивавших листву, может, из-за особого, только осени присущего настроения, а может быть (как ехидно предположил бы кто-то вроде Ким Хонджуна), оттого, что именно в это время года его скромный магазинчик зелий буквально ломился от покупателей, скупавших сыворотки роста и снадобья от огородных вредителей. Так или иначе, с самого окончания Ламмаса душу Сонхва переполняло сладкое предвкушение уютных вечеров перед камином, утренних прогулок по затихшему лесу, запахов дождя, сена и костров — и ни промозглая сырость, ни подступающие холода не были помехой его воодушевлению. Проснувшись осенним утром, зельевар не спешил подниматься. Летом он обыкновенно вставал спозаранку, торопясь успеть в лес до того, как солнце высушит росу на листьях черемухи и раскроет бутоны зверобоя; с приближением же зимы светало все позже, и Сонхва не отказывал себе в удовольствии лишний час понежиться в постели. Уютно устроившись в гнездышке из одеял и подушек, он слушал шепот ветра и шуршание дворницких метел, сметавших листья с дорожек. Из потухшего камина тянулись сизые струйки дыма, растворяясь в воздухе; медленно и лениво ползли по плетеным коврикам первые лучи, падавшие из высокого окна — словно бы солнцу, как и Сонхва, не хотелось пробуждаться от дремы. Наконец, когда часы на городской площади отбивали девять утра, он поднимался навстречу новому дню. Умывшись и наскоро позавтракав, Сонхва спускался в густо поросший дымянкой и полынью дворик, в углу которого приткнулась полуразвалившаяся теплица. Стены теплицы покрывали многочисленные прорехи, в которые каждую ночь пробиралась разнообразная бродячая живность со всей округи, крыша, когда-то бывшая прозрачной, давно помутнела и заросла мхом — и все же свое главное предназначение теплица исполняла добросовестно, и следующий час Сонхва проводил, корпея над посадками. В тени кадок и бочек изредка шныряли коты, привлеченные запахом валерианы; с верхней полки на них свирепо взирал ворон по имени Мунин — фамильяр Сонхва и главный надзиратель над его посевами. Закончив укладывать в корзину пучки трав и цветов, Сонхва возвращался в магазин, где тут же принимался за новую работу: мыл окна, выходившие на оживленную торговую улочку, смахивал пыль со склянок и пузырьков, уставлявших витрины, натирал прилавок, пока тот не начинал сверкать — словом, делал все то, что могло показаться кому-то самым нудным и утомительным занятием на свете, но доставляло юноше самую искреннюю радость. Окинув напоследок помещение удовлетворенным взглядом, Сонхва переворачивал табличку на выкрашенной ярко-синей краской двери, и магазин был готов привечать покупателей. Вообще свою работу Сонхва по-настоящему ценил, хоть поначалу и не собирался связывать жизнь с зельеварением. Обнаружив у себя в отрочестве способности к магии, он не испытал ни капли тех эмоций, что обуревали других юных колдунов и ведьм. Его не влекли ни алхимия, ни ворожба, ни рунология — куда больше Сонхва были по душе обыкновенные и приземленные человеческие профессии, путь в которые был для него, увы, закрыт. Когда ему исполнилось четырнадцать, он подался в ученики к знахарке, рассудив, что сможет так, по крайней мере, приносить пользу людям, но в ужасе сбежал несколькими месяцами позднее, не вынеся зрелища многочисленных увечий и хворей; спустя год Сонхва попытал удачу в ремесле пиромантии — и, едва не спалив всю улицу, был с позором выпровожен восвояси, не отработав и недели. Совершенно утративший веру в свои силы Сонхва уже начал готовиться к незавидной участи гадалки на сельских ярмарках, но тут ему, на счастье, попалось на глаза объявление о том, что местный зельевар и травник открывает набор подмастерьев. Так Сонхва очутился в магазине, что стал для него впоследствии домом. Первое время он почти не выходил в торговый зал и занимался преимущественно сбором и заготовкой ингредиентов, чему был весьма рад: застенчивый и робкий от природы юноша приходил в ужас при мысли о том, что ему придется иметь дело с клиентами, среди которых встречались люди очень разные; подливал масла в огонь и его друг Сан, лис-териантроп, что уже давно ступил на свою карьерную стезю и при всяком удобном случае запугивал легковерного Сонхва россказнями про людские пороки и причуды. Тем не менее, через несколько лет учитель юноши счел знания последнего достаточными для того, чтобы вести дело самостоятельно, и с почестями ушел на покой, оставив двадцатилетнему Сонхва и магазин, и уютную (хоть и несколько захламленную) квартирку на верхнем этаже. С тех пор Сонхва считался полноправным мастером зелий, в обязанности которого входило не только их приготовление, но и продажа. Изо дня в день он трудился над котелками и склянками, кропотливо расставлял по полкам готовые снадобья с аккуратными ярлычками, улыбался покупателям и выслушивал их истории — и, к собственному удивлению, обнаружил, что ему это нравится. Просыпаясь с рассветом и ложась в постель глубоко за полночь, Сонхва не чувствовал ни малейшей усталости. Его действительно увлекало непростое, но чрезвычайно интересное ремесло, любопытны были люди, посещавшие магазин ради покупок и остававшиеся ради чашки шоколада и беседы с обаятельным зельеваром, но более всего Сонхва радовало осознание того, что он и в самом деле приносит кому-то пользу. Конечно, порой ему и в самом деле приходилось сталкиваться с не самыми приятными клиентами: сварливыми старушками, заводившими многочасовой монолог о том, что раньше эта лавка была куда лучше, всезнайками, уверенными, что смыслят в науке зельеварения гораздо больше Сонхва, подозрительными личностями, просившими снадобье «ну, чтобы это… вроде как сосед мой сам помер, а я вроде как и не при чем… ну вы поняли, ага?» — однако все прочие достоинства его работы с лихвой окупали эти незначительные трудности. Каждый новый покупатель был для Сонхва закрытой книгой, которую ему хотелось немедленно понять и изучить, каждый новый заказ был для него вызовом самому себе, головоломкой, пазлом с множеством деталей — что подойдет именно этому клиенту? чему откликнется его сердце, что сможет исполнить его желание, сможет сделать счастливым? — и каждый новый день становился его новым приключением. Убедившись, что все в зале стоит на своих местах, Сонхва направился к неприметной двери в углу, за которой находилась подсобка. В этом тесном, наполненном жарким паром и запахом сухих трав помещении, он проводил большую часть времени, занимаясь изготовлением индивидуальных заказов и скоропортящихся зелий, что не могли быть выставлены на витрину. Умостив на полке пузатую масляную лампу, Сонхва повязал рабочий фартук, подхватил лентой длинные черные волосы — и уже через пять минут полностью погрузился в излюбленное занятие, позабыв обо всем. Шелестел песок, струившийся по стеклу часов, тонко поскрипывали латунные плечики весов, булькала и пузырилась жидкость в перегонном кубе над жарко растопленной печью; иногда из зала доносился звон дверного колокольчика, и тогда Сонхва, скинув перчатки, шел за прилавок, чтобы поскорее рассчитать посетителя и со спокойной душой вернуться к котлам и мензуркам. Пока что у него не было ни сложных заказов, ни сложных клиентов — не самое интересное, но и не самое напряженное утро… было бы, не забудь Сонхва об одном своем действительно непростом покупателе. — Одну минуту! — крикнул Сонхва, в очередной раз заслышав звон и шаги за дверью подсобки. Низко склонившись над столом, он, чуть дыша, внимательно наблюдал за движением ртутного столбика в термометре, опущенном в склянку. Свободной рукой Сонхва осторожно убавлял газ в горелке — ошибется хоть на градус, оставит над огнем хоть на секунду дольше положенного, и все его старания отправятся в мусор вместе с изрядной порцией потраченных впустую ингредиентов. Несколько секунд стояла тишина, нарушавшаяся лишь гудением пламени и сосредоточенным сопением юноши. Неожиданно подсобка сотряслась от оглушительного и крайне нетерпеливого стука, донесшегося из зала. Описав дугу, полетела на пол склянка, тут же разлетевшись на тысячу искристых кусочков; ударил в потолок огненный столб, что еще мгновение назад был безобидным огоньком в горелке. Спешно выключив газ, перепугавшийся Сонхва вытянул из-под фартука часы, висевшие у него на поясе, и тихо застонал. Одиннадцать часов и пять минут, как и всегда, точен до педантичности. И как Сонхва мог забыть? Оставив осколки лежать на полу в слегка дымящейся луже — сейчас у него были проблемы посерьезнее испорченного зелья, — юноша сполз с табурета и на ватных ногах побрел в зал. Едва открыв дверь, Сонхва наткнулся на исполненный раздражения взгляд из-под вьющейся челки, а еще секунду спустя увидел и внушительную трещину на столешнице прилавка. В потяжелевшем воздухе ощутимо повеяло грозой. Ким Хонджун. — Доброе утро, — нацепив на лицо самую дружелюбную улыбку, Сонхва бросил безнадежно перепачканный фартук в угол и вытянулся перед кассой, будто оловянный солдатик. Еще более помрачневший взгляд Хонджуна ясно давал понять, что добрым это утро не будет ни для кого. — Если вы относитесь к своей работе с такой безалаберностью, то не мешайте, по крайней мере, работе других людей. С какой стати вы отнимаете мое время? Я должен до обеда ждать, пока вы соизволите заняться своими прямыми обязанностями? Если хотите знать, в городе есть и другие аптеки. «Но терплю твое присутствие только я», мысленно закончил Сонхва, подавив тяжкий вздох. За три года, что юноша провел за аптекарским прилавком, Ким Хонджун сумел переплюнуть всех когда-либо бывавших здесь скандалистов, став одним из самых страшных кошмаров Сонхва — и (в чем зельевар нипочем бы не признался) объектом одних из самых потайных его желаний. Едва ли, впрочем, кто-то мог бы осудить Сонхва за эти желания, поскольку обладавший чрезвычайно скверным нравом Хонджун был также возмутительно и абсолютно несправедливо красив. Чуть резкие, но довольно миловидные черты, вьющиеся волосы цвета лесного ореха, большие карие глаза с янтарным отливом, чудесно сочетавшимся с так любимыми Хонджуном оранжевыми шарфами размером с него самого — Сонхва не раз задавался вопросом, как мог кто-то настолько привлекательный иметь настолько тяжелый характер. Глядя на неизменно поджатые губы и холодный взгляд, Сонхва размышлял: как выглядел бы Хонджун, если бы улыбнулся, как выглядит он в минуты огорчения или радости, наедине с собой, без извечной своей ледяной брони? В самом начале их знакомства, когда Хонджун лишь только начинал испытывать терпение Сонхва на прочность, юноша питал наивную надежду на то, что однажды сумеет найти ключ и к его сердцу. Разумеется, ни о какой влюбленности, как совершенно ошибочно полагал Сан, речи тут не шло — Сонхва давно усвоил для себя правило не заводить отношений с клиентами; всего лишь профессиональный интерес, искреннее и абсолютно бесхитростное желание продавца угодить постоянному клиенту. Несколько месяцев кряду Сонхва каждое утро улыбался самой широкой и приветливой улыбкой из всего арсенала своих самых широких и приветливых улыбок, беззастенчиво и неприкрыто льстил, цитировал философов и поэтов, травил анекдоты разной степени приличности, пытался увлечь Хонджуна случаями из жизни, рабочими сплетнями, душещипательными историями; Сонхва мог бы написать трактат на добрую сотню страниц обо всех своих попытках заставить Хонджуна хотя бы улыбнуться — но тщетно. Раз за разом он натыкался на стену презрительного равнодушия, об которую уже успело расшибиться немало его соседей-торговцев, и былая надежда все больше таяла по мере того, как возрастало раздражение от постоянных визитов докучливого покупателя. Хонджун и впрямь посещал магазин зельевара с завидной регулярностью, каждый раз при этом напоминая, где именно видал «все эти ваши магические штучки» и усердно выказывая самую глубокую неприязнь ко всему, что выходило за рамки обыденного. Сонхва сильно подозревал, что именно это и было основной причиной приходов Хонджуна, однако отказать ему в обслуживании не мог, и потому, скрепя сердце, каждый день добросовестно готовил ему один и тот же заказ — бодрящее снадобье, прогонявшее усталость и наделявшее приливом сил для работы. Работа была единственным, чему Хонджун действительно отдавал всего себя. Первостатейный педант и зануда, он вот уже несколько лет как нес службу архивариуса при местной церквушке и при всяком удобном случае подчеркивал важность и сложность своего дела; у Сонхва же все это вызывало лишь ломоту в зубах и непреодолимые позывы к зевоте. Так или иначе, вся его симпатия к Хонджуну давно уже испарилась, сменившись обреченным смирением, и частые сны Сонхва о миниатюрном мужчине с ореховыми кудряшками были вызваны не чем иным, как досадой — или же, во всяком случае, ему хотелось так думать. — Вам как обычно, да? — спросил Сонхва, продолжая дежурно улыбаться и извлекая из-под прилавка заготовленные заранее пучки трав. Хонджун кисло кивнул. — Понимаю, что вы это уже слышали, но все же обязан напомнить о необходимости соблюдать дозировку и делать перерывы между приемами, чтобы избежать побочных эффектов. Если после употребления вы почувствуете головокружение и дрожь в конечностях, выпейте ромашковый настой и примите лежачее положение на тридцать минут; если у вас возникнет жжение в желудке и пойдет дым из ушей, то… — Да, да, — со скучающим видом оборвал его Хонджун, — вы говорите это каждый раз, я не страдаю провалами в памяти. Не нужно делать вид, что вас заботит мое здоровье, эта слащавая реклама на меня не подействует. — Улыбка Сонхва сползла с его лица, и Хонджун почему-то резко умолк. — Это всего лишь мой долг как продавца, — коротко ответил Сонхва после паузы. Хонджун кашлянул. — Я имел в виду, что это не ваше дело… Нет, не так… Вас не должно волновать то, что… — несколько секунд он беспомощно открывал и закрывал рот, как выброшенная на сушу рыбка, а затем махнул рукой. — К черту, забудьте. Просто сделайте все, как всегда. Сонхва кивнул и склонился над разделочной доской, испытывая облегчение от возможности прекратить бессмысленный разговор. Повисло молчание, до осязаемости тяжелое. Заметно напряженный Хонджун помялся перед прилавком, покрутился у окна, прошелся вдоль витрин, поддевая пальцем ярлычки на бутылках и тут же отдергивая руку, будто от ожога — похоже, пребывание в этом магазине стоило ему немалых усилий. Сонхва действительно хотел бы знать, зачем ненавидевший все магическое Хонджун продолжал приходить сюда каждый божий день — уж кто-кто, а Ким Хонджун меньше всех страдал от нехватки рабочей энергии, — но любопытствовать не собирался. — Может быть, я мог бы предложить вам что-нибудь, пока вы ждете? — нарушил он тишину немного погодя. — Чай, кофе, травяной настой? Или, например, горячий шоколад, в такую погоду самое то. — Пить что-либо в лавке зелий? — Хонджун испустил неопределенный звук, походивший на недовольное кошачье фырканье. — Спасибо, мне еще дорога моя жизнь. Нисколько не удивленный Сонхва только вздохнул. Он мог бы и не спрашивать, заранее зная ответ — и все-таки спрашивал каждый раз. — Вам явно стоило бы озаботиться приобретением кресел или хоть лавочек каких, — буркнул Хонджун, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Как и его собеседник, он был не слишком изобретателен в репликах — Сонхва слышал эту фразу бессчетное количество раз. — Когда в тот раз я вынес вам из подсобки свой табурет, вы сказали, что он слишком жесткий, некрасивого цвета, с шатающейся ножкой и занозами на сиденье, которые испортили ваши любимые брюки, — напомнил юноша. Не нашедший, что ответить, Хонджун надулся. — Ну, ваше отношение к клиентам-людям… — со второго этажа донеслось вдруг скрипучее воронье круканье, и Хонджун, не договорив, дернулся. — Еще и дикая птица не в клетке. Вы о гигиене слышали что-нибудь? Они же гадят везде, где летают. — Мунин — мой друг и фамильяр, — значительно прохладнее отозвался Сонхва — любые комментарии в адрес ворона он принимал на свой счет. — Он вполне воспитан и способен соблюдать приличия… в отличие от некоторых людей. Снова беззвучно открывший и закрывший рот Хонджун сник. На мгновение Сонхва показалось, что кончики его ушей порозовели, но то, вероятно, было лишь игрой света и тени в аптечном полумраке. — Фамильяр — это что-то вроде слуги, да? — почти робко спросил архивариус, пока Сонхва помешивал карминно-алый сургуч в ковшике. — Фамильяр — это что-то вроде спутника и помощника. У нас никто никому не прислуживает. — Шлепнув печать на оплетенную шнуром и залитую сургучом пробку, Сонхва со звоном поставил бутылочку на прилавок перед Хонджуном. — Готово. Дать настояться не менее двенадцати часов в темном прохладном месте, перед употреблением перемешать. Что-то еще? — Что-то еще, — подтвердил мужчина, и уже развернувшийся к подсобке Сонхва изумленно взглянул на него через плечо. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что бесстрастный обыкновенно Хонджун испытывал сильнейшее смущение: опустив голову, он нервно теребил бахромчатый край своего шарфа, и облачка рыжего пуха разлетались по залу, покрывая пол шерстяными сугробами. Он не спешил с ответом, и Сонхва почему-то заволновался. — Да? По-прежнему глядя в пол, Хонджун облизнул пересохшие губы. С жарким румянцем на щеках и взъерошенными, чуть влажными от осенней сырости завитками волос он выглядел очаровательным настолько, что щемило в груди, и потрясенный до глубины души Сонхва подумал, что ради этого зрелища он мог бы стерпеть еще по меньшей мере десять лет ежедневных придирок и ворчания Хонджуна. Едва дыша и почти не моргая, он подался вперед, боясь упустить хотя бы слово. Съежившийся за прилавком Хонджун, казалось, еще сильнее уменьшился в росте. Оставив в покое похудевший шарф, он прочистил горло, глубоко и решительно вздохнул — и поднял глаза. — Сонхва, я только хотел… — Будь я проклят, если еще раз возьму заказ у какого-нибудь медиума, — отворившаяся настежь дверь с грохотом ударилась об стену, впустив в зал холодный ветер, вихрь сухих листьев и по обыкновению сонного Чхве Сана. Стряхивая капли с хвоста и остроконечных ушей — должно быть, снаружи снова накрапывал дождь, — Сан прошествовал к прилавку и, ничего и никого не замечая, устало навалился на него грудью. — Залезешь к такому в сон — будь уверен, что к тебе привяжется какая-нибудь дохлая гадость, и хорошо еще, если это будет просто случайный не упокоившийся с миром бедолага. Эти недоучки ради денег хоть черта рогатого призвать готовы, а о том, чтобы вернуть обратно, не задумываются — а разбираться мне, хотя мне за это не доплачивают. — Я рассчитаю клиента, ладно? — быстро вставил Сонхва, не давая Сану разразиться гневной тирадой на ближайший час. Обычно он был рад визитам друга, всегда готового развлечь парочкой историй, но сейчас ему вдруг очень сильно захотелось отмотать время обратно и вытолкать Сана восвояси. Вытянув шею, он отыскал взглядом Хонджуна: едва видневшийся за пышным лисьим хвостом архивариус стоял с видом человека, на которого обрушилось ведро ледяной воды. — А, ты занят еще? Извини, — Сан тоже заметил Хонджуна и, виновато улыбнувшись, шагнул в сторону. — Неудивительно, что вам не хватает времени на покупателей, если вы тратите его на пустую болтовню в рабочее время, — придя, наконец, в себя, Хонджун схватил пузырек с бодрящим настоем и затолкал его в сумку; лицо его медленно заливала густая краска. Взглянув снизу вверх на Сана, он едко добавил: — Еще и о клиентах сплетни распускаете… хотя чего ждать от цинантропа. Не удостоив больше друзей и взглядом, Хонджун бросил на прилавок несколько купюр и зашагал к выходу. От недавнего его смущения не осталось и следа. Страдальчески смотревший ему вслед Сонхва мысленно приложился лбом об стену. — Я лис вообще-то, а не какая-нибудь псина блохастая, ты! — рявкнул Сан в захлопнувшуюся дверь; жалобно зазвеневшие колокольчики заглушили не самое приличное продолжение фразы. Возмущенно сопя, Сан развернулся к Сонхва. — Вот же хамло! Для этих идиотов все терианы на одно лицо. — Тогда уж морду, — не удержался Сонхва. Тяжко вздохнув, он смахнул с прилавка оставленные Хонджуном деньги — измятые и потрепанные, словно бы их владелец долго стискивал их во влажных от волнения руках. Что же все-таки так взволновало Хонджуна, и что он хотел сказать Сонхва? Неважно, теперь уже не узнать. — Умеешь ты выбрать момент. — Ага, сегодня я твой рыцарь-спаситель, — согласился Сан, явно не уловив сарказма. — Правда, без коня. Незавидная у тебя работенка, конечно, каждый день всяких козлов обслуживать. — Хотел бы я быть на твоем месте, — Сонхва снова вздохнул. Как и все лисицы, Сан обладал от природы умением входить в чужие сны и, как и все лисицы, зарабатывал этим на жизнь, почти не общаясь с клиентами наяву. На мгновение Сонхва задумался, каково было бы очутиться во снах Ким Хонджуна — о чем мечтается непробиваемому архивариусу, что он прячет от чужих глаз на границе между грезами и явью? — Да, по ту сторону даже самый отъявленный мерзавец становится настоящим паинькой, — Сан расплылся в улыбке. — Не понимаю, чего ради ты тут каждый день торгуешь лицом. Поставь на кассу какого-нибудь обаятельного дурачка и сиди себе за своим котлом, все спокойнее будет. Этот говнюк полгорода закошмарил, Ёсан говорит — как увидит, что Ким идет, сразу вешает табличку обеденного перерыва. Вообще-то я думаю, что это просто его очередное оправдание для возможности обедать по двадцать раз на дню, но… — Сан, ну что за привычка — дурно говорить о незнакомых людях, — Сонхва слегка поморщился. — Ничего такого ужасного Хонджун не делает — просто у него немного тяжелый характер. Ты же не знаешь, почему он такой. — О, поверь, уж я-то знаю, — многозначительно усмехнулся Сан. — Всякого в их снах успел повидать, все их самые грязные секреты и тайны. Встретишься с клиенткой, на вид — бабуля-божий одуванчик, разве что нимба не хватает, а по ту сторону у нее — толпа жаждущих мести родственничков и дружная компания призраков из темного прошлого, дожидающихся ее смерти. И Ким твой ничем не лучше, такой же гад, как и все прочие, а может, и похлеще. — Хонджун не такой, — упрямо возразил Сонхва, запрещая себе хоть на мгновение допустить правоту Сана. Последний скептически выгнул бровь, и Сонхва покраснел. — Пожалуйста, только не говори, что ты все еще по нему сохнешь. Давно тебе советую, сходи в лавку Гайи, она как раз на душевных болезнях специализируется. С твоей работой немудрено головушкой тронуться, вот примешь пару отваров и будешь как новенький… — Ни по кому я не сохну, — отгородившись от Сана аптекарским сундучком с резьбой на дубовых дверцах, Сонхва принялся усердно перебирать стопки бумаг, и без того пребывавшие в идеальном порядке. — Ты удивишься, но для того, чтобы испытывать к кому-то симпатию, не обязательно иметь на этого человека какие-то планы. — Ну, в отношении Хонджуна планировать уж точно ничего не получится, — сочувственно заметил Сан, пряча улыбку. — От его взгляда мигом мрет все живое, включая бабочек в животе. — Был бы он хоть немного посговорчивей, — отбросив в сторону рецептурный листок, Сонхва уныло опустил голову на локоть. — Я уже все перепробовал, разве что в ноги не кланялся — исключительно в целях повышения довольства клиентов и улучшения продаж, Сан, так что не надо на меня так смотреть. Люди приходят ко мне, когда их что-то беспокоит, нуждаются в помощи и поддержке; мастер всегда говорил, наша задача — не просто выполнить заказ, но услышать и понять клиента, найти к нему подход так, чтобы зелье подошло ему как ключик к замку. Хонджун единственный, к кому я так и не смог найти подхода, а ведь я уже столько времени здесь работаю! Выходит, я не такой уж и хороший зельевар? Как я вообще могу называть себя зельеваром, если до сих пор не сумел узнать того, кто приходит сюда каждый день? — Отличный ты зельевар, — теперь посерьезнел и Сан. — И куча народу, которому ты помог, подпишется под этим утверждением. Ну встретился тебе один-единственный придурок, так со всеми рано или поздно бывает, что теперь? Нельзя помочь тому, кто не принимает помощи. А если уж так невмоготу, примени на практике свои обширные знания и напои его каким-нибудь приворотным зельем, сам в ногах у тебя ползать будет. Или, если хочешь, я ему твой прекрасный и нагой образ в сон могу подослать — но тут, сам понимаешь, нужен живой образец, по которому я буду работать… — Я говорил уже сто раз и повторю еще — никакой магии, — нахмурился Сонхва. Будучи человеком, прочно связавшим жизнь с волшебством, сам он прибегал к этому волшебству очень редко, не желая пристраститься к его обманчивой легкости. Сонхва хорошо знал, какой бывает плата за неосторожность, и относился к своему дару с надлежащим почтением, используя лишь тогда, когда это было по-настоящему необходимо; в вопросах же, касающихся человеческой души, он не применял магию вовсе — слишком тонкий материал, слишком грубый инструмент, способный безнадежно сломать чью-то жизнь. Сонхва казалось кощунственным вмешиваться в то, что не должно быть подвластно смертным, менять созданное природой хрупкое, но вместе с тем бесценное человеческое естество — и к душе Ким Хонджуна это относилось в наибольшей степени. Хонджун — своенравный, дерзкий, придирчивый Хонджун — был самим собой, таким, каким его сделала природа, и каким он, несмотря ни на что, понравился Сонхва. Малейшее изменение, небольшая правка от чужой руки — и архивариус исчезнет, превратившись в пусть и куда более приятного, но совершенно не знакомого Сонхва человека. Наверное, Сонхва и в самом деле был немножко влюблен в Хонджуна. Еще немного поболтав с Саном, Сонхва вернулся в подсобку, и день потек своим чередом. Никаких непредвиденных событий больше не произошло, и Сонхва постепенно расслабился, выбросив утренний инцидент из головы, хотя внутри у него и поселился червячок огорчения. Всякий раз, рассчитывая покупателя, он снова вспоминал стоявшего перед ним Хонджуна — нервно сплетенные пальцы, румянец смущения на остром носу, — и в сердце екало беспокойство; ему казалось, что он упустил что-то очень важное. Вскоре по вымощенным дорожкам за окнами поползли вечерние тени. Когда у соседних магазинов начали зажигаться фонари, Сонхва перевернул табличку на двери и опустил защелку. Обычно после закрытия магазина он проводил там еще какое-то время, прибираясь на витринах и раскладывая рецептурные бланки по полочкам, но сейчас накопившаяся за день усталость навалилась вдруг на плечи тяжким грузом, и потому Сонхва, погасив свет, поднялся на второй этаж. После быстрого ужина он подбросил дров в камин и забрался в постель; разошедшийся дождь барабанил по стеклам, хлестал по ветвям вязов, срывая позолоченные листья. Сон не шел. Проворочавшись еще с полчаса, Сонхва отбросил скомканное одеяло и направился к книжному шкафу, полному свитков и старинных фолиантов. Конечно, он вовсе не собирался всерьез следовать словам Сана — Сонхва всегда был верен своим принципам и гордился этим. Причиной его неожиданной бессонницы стало самое обыкновенное любопытство: прожив здесь больше трех лет, Сонхва до сих пор не прочел и половины того, что старательно записывали и собирали его предшественники; кто знает, вдруг он и впрямь отыщет что-то, что натолкнет его на правильное решение проблемы? Вытянув наугад увесистый томик, оказавшийся «Энциклопедией снадобий от А до Я», юноша перелистнул лохматые от ветхости и пыли страницы. Он и сам не знал, что хочет найти среди множества рецептов и формул — ведь даже если ему удастся обнаружить что-то полезное, вряд ли Хонджун согласится принять неизвестное зелье по доброй воле; подмешивать же ему что-либо тайком будет делом совершенно не этичным и попросту незаконным. Сонхва мысленно отвесил себе затрещину: еще минуту назад уверял себя в том, что никогда и ни за что не решится на что-то подобное — и вот пожалуйста, уже размышляет, как бы поудачней подсунуть Хонджуну какое-то непонятное варево!.. С другой стороны, пока что это всего лишь мысли, в которых, в сущности, нет ничего дурного. Что плохого в том, чтобы хотеть помочь тому, кто и сам наверняка страдает от своего скверного нрава? Перед внутренним взглядом Сонхва снова проплыл образ раскрасневшегося и трогательно застенчивого Хонджуна — вот бы он всегда был таким! Выходит, где-то за неприступной броней кроется и иная сторона архивариуса. Почему бы и не позволить этой стороне выйти наружу? — Я просто смотрю, ничего такого, — вслух сказал Сонхва, словно лежавшая на коленях юноши книга могла бы осудить его за преступные намерения. Пожалуй, будь здесь Мунин, Сонхва и в самом деле не решился бы даже взглянуть в сторону книжного шкафа, но ворон уже улетел на ночную охоту, и зельевар остался наедине с собственной совестью. Затолкав совесть подальше в уголок сознания, где уже лежали благоразумие и осторожность, Сонхва окунулся в чтение. Несколько минут он беззвучно шевелил губами, водя пальцем по дрожавшим в неверном свете камина строчкам. «Зелье для избавления от волос в носу и ушах», прочитал Сонхва, и сразу же заметил внизу приписку мелкими буквами — «возможен обратный эффект». Он решительно перевернул страницу. «Отвар для завивки ногтей на ногах» — чепуха, кому такое вообще может понадобиться; «эликсир роста лекарственных трав вместо волос на голове, эффект меняется в зависимости от времени года» — поразмыслив секунду, Сонхва загнул краешек листа и продолжил изучать многочисленные ряды формул. Нет, все не то, здесь все про изменение внешности — а что насчет изменения характера? Сонхва перелистнул сразу на середину и тут же, оживившись, склонился ниже. Умиротворяющий бальзам, снадобье от страхов и ночных кошмаров, веселящий настой… ага, вот оно! — Мягкость и добродушие за одну ночь в домашних условиях, — прочитал Сонхва, поднеся книгу поближе к свету. — Готовится из ингредиентов, которые есть в любой аптеке, домочадцы в восторге, соседи просят добавки, бла-бла… Помогает обрести терпимость и покладистость характера, преобразит до неузнаваемости даже самого убежденного грубияна… да уж, это прямо про него. Действие может проявиться не сразу — ничего, мы никуда не торопимся… А где же про побочные эффекты? Сонхва еще раз внимательно перечитал все, что сулил автор книги, пробежался глазами по обороту страницы, но не нашел больше ничего, кроме многообещающего «это зелье изменит вашу жизнь!» в конце. Захлопнув энциклопедию, он задумался. Вообще-то говоря, ему совсем не хотелось менять «до неузнаваемости» ни жизнь Хонджуна, ни самого Хонджуна; с другой стороны, совсем не обязательно поить его концентрированным настоем, хватит и легкого раствора. Проработав зельеваром несколько лет, Сонхва хорошо знал, что итоговый эффект зелья по меньшей мере вполовину зависит от того, кто это зелье принимает, и был почти полностью уверен в том, что никакого вреда Хонджуну этот рецепт не принесет. Мягкость и добродушие, терпимость и покладистость — ведь это все уже в нем есть, просто не может не быть, а значит, зелье лишь поможет этим чертам раскрыться и проявиться в полной мере. Конечно, все еще оставался нерешенным вопрос о том, как уговорить Хонджуна принять то, что приготовит Сонхва… но с этим он разберется потом, когда придет подходящее время. Да и ведь он до сих пор не планировал по-настоящему что-то делать; для начала стоило хорошенько изучить рецептуру и сделать пару скляночек про запас — просто на всякий случай. Любой хороший зельевар всегда готов пополнить свой ассортимент чем-то новым, верно? То ли бессонница окончательно взяла верх над здравым смыслом Сонхва, то ли поздний час и вконец испортившаяся погода внесли смятение в его разум — но уже через десять минут он стоял у котла в окружении подготовленных пучков трав и разнообразных баночек с трудно определимыми субстанциями за пузатыми стеклами. Автор рецепта определенно не лгал, говоря о простоте и быстроте приготовления, и еще недавно валившийся с ног Сонхва значительно взбодрился, упоенно помешивая дымящуюся жидкость над горелкой. Разумеется, он тщательно изучил все ингредиенты, перечисленные в книге — валериана, кошачья мята, чабрец, все надежно и безопасно, ничего подозрительного; разумеется, все, что он опускал в котел, было самым свежим и качественным из всего хранившегося в кладовке — он совсем не хотел, чтобы вместе с мягкостью и покладистостью Хонджун заимел и расстройство желудка. Вскоре зелье приобрело ровно тот самый бледно-розовый цвет, что был указан в рецепте. Сонхва осторожно повел носом над котлом: запаха, как и, судя по всему, вкуса не было — лишь слабый оттенок чего-то травянистого и довольно приятного. Можно подмешать в бодрящий настой, который постоянно берет в его лавке Хонджун, заметно не будет — хотя, пожалуй, лучше все же не давать ему это пить в одиночку; а можно и в кофе добавить — специи и сливки перебьют любой неожиданный привкус… Да, кофе будет самым удачным вариантом. Осталось лишь придумать, как бы зазвать непреклонного архивариуса на чашечку ароматного напитка — и дело с концом. Сонхва потушил светильники и с чувством выполненного долга отправился спать. Вслед ему долетело поскрипывание незапертой форточки — хотя, возможно, то был предсмертный писк его совести.

***

Следующие несколько дней Сонхва провел в состоянии сильнейшего нервного возбуждения и беспрестанных душевных метаний. Блеск солнца на омытых дождем мостовых, теплый запах сухой листвы, дыма и яблок, пестрота красок в кронах деревьев — все, что прежде доставляло ему радость, утратило свою прелесть, стало блеклым и незаметным; даже излюбленное ремесло не приносило ему больше удовольствия, и оттого зелья, выходившие из-под его руки, ничем не отличались теперь от посредственных настоек, какими задешево торговали на деревенских рынках. Сонхва и сам понимал, что ведет себя просто нелепо, но сдержать волнения не мог. А причин для волнений у него было предостаточно: мало того, что план, казавшийся таким безупречным в ночи, оказался при свете дня сущим безумием, так еще и Хонджун никоим образом не собирался в этом плане участвовать. С неизменным упорством он продолжал отфутболивать все предложения зельевара «что-нибудь выпить», и заблаговременно приготовленный кофейный сервиз сиротливо пылился на столике в гостиной, уже не надеясь быть примененным по назначению; не получалось и незаметно добавить зелье в хонджуновский заказ — приходя в магазин, архивариус неотрывно пялился на разделочную доску перед Сонхва, не говоря ни слова, а получив желаемое, тут же испарялся из лавки без следа. Вообще с того самого дня Хонджун стал вести себя еще холоднее и отстраненнее обычного, и все надежды Сонхва таяли на глазах. Временами он и вовсе готов был вылить зелье в помои, забыв обо всем, как о страшном сне, но каждый раз его что-то останавливало. Так, в сомнениях и тревогах, Сонхва провел весь остаток сентября — а затем, в начале октября, он увидел вдруг, как Хонджун спешит мимо лавки, укрывшись зонтом от проливного дождя, и в голове юноши что-то щелкнуло. Спустя еще неделю Сонхва закончил все приготовления и во всеоружии ждал теперь за прилавком, нетерпеливо поглядывая в окно. Погода сегодня стояла отличная: светило солнце, все еще ласковое и по-летнему теплое, трепетали на ветру листочки тополей, бронзовыми монетками рассыпавшиеся по яркой синеве неба — но все это было Сонхва только на руку. Стискивая во влажной ладони пузырек с зельем моментального полива — того, что в избытке имелось в его теплице, — он внимательно вслушивался в доносившиеся с улицы звуки: Сонхва знал, что узнает шаги Хонджуна из тысячи других. Наконец, по мостовой застучали торопливые каблучки, зазвенели пряжки на портфеле, который Хонджун постоянно таскал на работу — архивариус спешил нести свою важную и ответственную службу. Дождавшись, когда миниатюрный силуэт прошмыгнет мимо окон магазина, Сонхва откупорил пузырек и плеснул содержимое прямо в распахнутую форточку. Несколько мгновений ничего не происходило — а затем с безупречно ясного неба хлынул ливень. — Половина дела сделана, — пробормотал юноша; от переживаний его слегка потряхивало. Задержавшись у выхода, он сделал несколько глубоких вдохов и размял дрожащие ладони. Он не делает ничего плохого, лишь хочет помочь, все это только на пользу Хонджуну — твердя про себя эту мантру, Сонхва толкнул дверь и шагнул сквозь завесу дождя. Хонджуна он, несмотря на мигом сгустившийся туман, увидел сразу. Ошеломленный таким погодным предательством архивариус стоял у обочины, даже не догадавшись набросить капюшон; стекавшие по мостовой потоки воды заливали его начищенные до блеска ботинки, бурлили под ногами, собираясь в маленькие водовороты и забрызгивая полы пальто. Поспешно раскрыв зонт, Сонхва направился к нему. — Так неожиданно дождь полил, правда? — спросил юноша, старательно изображая самое искреннее удивление. Хонджун, подпрыгнув, затравленно обернулся. — Осенью всегда так: вроде бы только солнце светило — а через минуту уже сырость и холодрыга. — А? Д-да, — слегка заикаясь, согласился Хонджун, покосившись на небо без единого облачка. Он явно намеревался избежать беседы, улизнув в ближайший переулок, и широко улыбавшийся Сонхва перегородил ему путь. — Да вы промокли до нитки! Так дело не пойдет, вам нужно просушиться. — Подхватив Хонджуна под локоть, Сонхва принялся активно подталкивать его к дверям магазина, в то время как мужчина столь же активно сопротивлялся. — Ну же, Хонджун, не можете же вы поехать на работу в таком виде. — Может, вы просто одолжите мне зонтик? — без особой надежды спросил Хонджун, почти добравшись уже до порога. Взъерошенные и еще более кудрявые от влаги волосы, перепуганные глаза в обрамлении мокрых ресниц — ни дать ни взять бездомный котенок, угодивший в лужу. Сонхва почти пожалел, что решился на эту затею. — Но ведь вы можете простыть и провести в постели целый месяц, — мягко сказал он, впихивая Хонджуна в магазин, и тот, наконец, сдался — похоже, перспектива пропустить целый месяц работы была первой в списке самых кошмарных происшествий, что он мог себе вообразить. Миновав торговый зал, Хонджун безропотно проследовал за Сонхва в заднюю дверь. Взяв со столика у зеркала полотенце (Сонхва надеялся, что Хонджун не станет задумываться о том, почему это полотенце вообще здесь оказалось), зельевар бережно обтер залитое дождем лицо архивариуса и принялся за его волосы. Через несколько минут, впрочем, Хонджун пришел в себя и, побагровев, выхватил полотенце из рук юноши. Слегка разочарованный Сонхва отступил на благоразумное расстояние. Глядя, как Хонджун стягивает вымокшие рукава пальто, он размышлял о русле, в которое следовало направить дальнейший разговор. Сонхва казалось, что он пробирается через минное поле: одно неосторожное слово, один неверный шаг — и все взлетит на воздух вместе с возможностью когда-либо заговорить с Хонджуном впредь. — Хотите, я налью вам что-нибудь согреться? — отважился он немного погодя. — Оставьте шарф и пальто у камина, как раз успеют просохнуть. — Я опоздаю на работу, — хмуро заметил Хонджун, разглядывая испорченные ботинки. — И я уже говорил, что… — По такому дождю вы опоздаете в любом случае, — перебил его Сонхва, бросая взгляд на плотно зашторенные окна. По его прикидкам, «моментальный полив» уже должен был заканчиваться, однако Хонджуну об этом знать не следовало. — Это не займет много времени, правда! Чашка кофе дождливым утром в начале рабочего дня — что может быть лучше? Или я могу сделать вам горячий шоколад, хотите? Я добавлю туда имбиря и красного перца, и тогда никакая простуда вам точно будет не страшна. — Вы уверены, что красный перец совместим с шоколадом? — подталкиваемый Сонхва Хонджун беспомощно придвигался все ближе к кухне, где его подстерегали расставленные на столе чашки. Остановившись в дверном проеме, он оглядел вазочки со свежевыпеченными печеньями и лоснившимися глазурью булочками, заглянул в расписанную цветами тарелку, полную мятных леденцов и лакричных палочек, и громко сглотнул. — Вам понравится, обещаю, — заверил Сонхва, тактично не заметив, как заурчал живот пунцового Хонджуна. Убедившись, что архивариус опустился за стол, он бросился к кухонной тумбе и заметался из стороны в сторону, не зная, за что взяться первым делом. Переполнявшее его волнение достигло своего пика, и Сонхва казалось, что он вот-вот выдаст себя с головой, сделав какую-нибудь глупость. Ему удалось разжечь огонь в печи только с третьей попытки. Побросав в ковшик ломтики чили и имбиря, Сонхва залил их сливками и несколько перевел дух. Пока что все идет, как надо, все в полном порядке, Хонджун ни о чем не догадывается — но, боже, что же он делает? Все это и есть полнейшая глупость, совершенно абсурдная и невозможная идея; как она вообще могла прийти в голову такому здравомыслящему обыкновенно Сонхва? Выдумал целую секретную операцию, обманом заманил Хонджуна в свой дом, собирается тайком напоить его зельем, состав которого узнал меньше месяца назад — мастера хватил бы удар, узнай он о том, что творит его ученик. Стерев со лба испарину все еще подрагивающей рукой, Сонхва поднял глаза на бутылочку, стоявшую на каминной полке — такая безобидная на вид, не зелье даже, а всего-то слабенький раствор из самых обычных ингредиентов. Ничего страшного не произойдет, может, оно и вовсе не подействует… и все же он пока что еще может остановиться. То, что Ким Хонджун сидит на его кухне — уже невероятная удача, событие, о котором Сонхва не мог и мечтать; возможно, ему и в самом деле стоит просто сварить Хонджуну чашку хорошего шоколада, увлечь беседой, постараться растопить лед иными способами… Но если у него есть шанс ускорить процесс, отчего им не воспользоваться? Люди пьют алкоголь, чтобы расслабиться и раскрепоститься, отравляют душу и тело самыми невообразимыми веществами, пытаясь избавиться от плохих эмоций, но Сонхва — зельевар, и ему нет нужды прибегать к подобным опасным способам. Сан сказал, что нельзя помочь тому, кто не принимает помощи, однако Сонхва не был с этим согласен: в его руках была сила, дарованная ему для возможности изменить чью-то жизнь к лучшему, сила, способная подарить этому миру хотя бы немножко добра и радости, а значит, он просто выполнял свою работу. Быть может, это и есть тот самый подход, который он так долго пытался найти; просто небольшая уловка, маленькая хитрость, благодаря которой на лице Хонджуна наконец-то появится улыбка — самая чудесная и замечательная улыбка на свете, Сонхва был в этом уверен. — Вы угощайтесь пока, не стесняйтесь, — предложил он чуть ломким голосом, добавляя в ковшик порубленный шоколад — и, скрепя сердце, несколько капель зелья. — Все почти готово, вприкуску будет еще лучше. — И не думал стесняться, — буркнул Хонджун, продолжая рассматривать владения Сонхва со смесью любопытства и опаски. Облизнувшись, он осторожно потянулся к ближайшей вазочке и тут же отдернул руку, едва Сонхва развернулся к нему. — Вот и славно. — Подхватив источавший пленительные ароматы ковшик, Сонхва двинулся к столу. — Я испек их только сегодня утром, один я точно столько не съем, так что ни в чем себе не отказывайте. Вообще я очень люблю фруктовые булочки из пекарни в начале улицы, вы наверняка знаете, проходили мимо — но у них просто огромные очереди, к открытию магазина никак не успеть, так что приходится готовить самому. Если не съем хоть что-нибудь сладкое, считай, день прошел зря. — Собственная болтовня успокаивала Сонхва, и потому он не умолкал, расставляя перед Хонджуном тарелки. — Я слышал, что некоторые маги намеренно лишают себя всякого такого вкусного, чтобы достичь просветления и гармонии со своим даром, но я умру на первый же день подобной диеты, так что приходится жить сытым и непросветленным. А вы, Хонджун? Вы любите сладкое? — Не особо, — сухо ответил архивариус, и расстроенный Сонхва собрался было убрать печенье. Ухватившись за край вазочки, Хонджун быстро добавил: — Но если чуть-чуть, то не откажусь. К тому же я не завтракал. — В таком случае, приятного аппетита, — расцвел Сонхва. Любовно украсив чашку шоколада взбитыми сливками, он поставил ее перед Хонджуном и затаил дыхание. — Это с перцем, да? — с сомнением уточнил Хонджун, беря чашку в руки. Потянув носом запах шоколада, он удивленно поднял брови. — Вообще вроде бы неплохо. Не думал, что мне может понравиться такое сочетание. — Я старался, чтобы вам понравилось, — тихо подтвердил Сонхва, чью решимость как ветром сдуло. Он еще может остановиться, еще может предотвратить непоправимое — пока что может. — Спасибо, — на долю секунды губы Хонджуна дрогнули в благодарной улыбке, и у Сонхва что-то рухнуло внутри. — Постойте, я, кажется, не добавил корицу!.. Хонджун сделал глоток, и слабый вскрик Сонхва оборвался на полуслове. Откинувшись на спинку стула, он смотрел, как Хонджун одним махом осушает чашку, и чувствовал себя так, словно только что пробежал марафон длиной в тысячу километров. Вот и все, он это сделал, дороги назад нет. Теперь ему оставалось лишь ждать результата, всем сердцем надеясь на лучшее, хотя пока что как будто ничего не поменялось: все тот же Хонджун, все те же упрямо сведенные брови, та же строгая осанка заслуженного библиотечного работника. Первый результат должен проявиться за одну ночь, припомнил Сонхва и слегка поморщился. Даже малейший намек на ночевку Хонджуна в доме Сонхва грозит скоропостижной смертью последнего, но и позволить ему остаться без присмотра тоже нельзя. И почему Сонхва никогда не продумывал все до конца? — Ну… как? — спросил он, неотрывно глядя на Хонджуна. — Вкусно, — с неохотой признал Хонджун, облизывая губы, и забывший на миг о своих тревогах Сонхва завороженно проследил за движением его языка. — Есть небольшая острота, но очень к месту, и, — он зевнул, не договорив, — в общем, спасибо за гостеприимство, мне пора. — Съешьте еще что-нибудь! — воскликнул Сонхва, пихая Хонджуну вазочку под нос — он надеялся отчасти, что на полный желудок эффект зелья не будет слишком ярко выражен. Хонджун с явным сожалением окинул взглядом переполнявшие стол яства и, выудив из вазочки печенье, аккуратно завернул его в салфетку. — Возьму с собой, хорошо? Мне правда нужно идти. Поднявшись из-за стола, он сделал несколько шагов по направлению к прихожей. Юноша следовал за ним по пятам, готовый в любой момент подхватить Хонджуна на руки, словно рыцарь прекрасную принцессу — хотя, вероятно, в данном случае Сонхва куда больше подошла бы роль злой ведьмы. Если что-то пойдет не так, нужно будет сразу бежать за противоядием, не тратя времени на лишние объяснения; но что, если Хонджуну станет плохо уже на работе? Один в лабиринте стеллажей и шкафов, не способный позвать на помощь, не понимающий, что с ним происходит… Сонхва заставил себя остановиться. Он проверил все несколько раз, он знал, что делает, Хонджуну ничего не грозит… а вдруг аллергия? Как же он не подумал? Нет, нет, Сонхва давно варит зелья для Хонджуна и знает о его здоровье лучше его же лекаря. — Наверное, мне стоило все же предпочесть кофе, — пробормотал Хонджун, останавливаясь в дверях и прижимаясь виском к стене. Язык у него заплетался, и испуганный Сонхва заглянул архивариусу в лицо, ища признаки недомогания — однако увидел только подернутый сонной поволокой взгляд. — Эта штука, оказывается, очень расслабляет. — Я принесу ваши вещи, подождите секунду, — убедившись, что Хонджун опустился на низенькую лавочку, служившую одновременно обувной полкой, Сонхва вернулся на кухню. Что же ему делать, как не дать Хонджуну уйти в таком состоянии? Трюк с дождем не сработает уже наверняка, и никакие другие аргументы не способны убедить Хонджуна пропустить рабочий день. Когда Сонхва снова очутился в прихожей с охапкой пальто и шарфа, то сам чуть не хлопнулся в обморок, увидев неподвижного Хонджуна, склонившего голову на грудь — однако спустя секунду понял, что утративший всю свою грозность архивариус всего-навсего спал. Тихонько приблизившись к нему, Сонхва присел на корточки. Сладко посапывавший Ким Хонджун выглядел на редкость умилительно, и Сонхва не смог сдержать улыбки, разглядывая его подрагивающие ресницы и мягкий росчерк разомкнутых губ. Протянув руку, он нежно провел большим пальцем по верхней губе Хонджуна, стирая следы сливок, а затем поднял его с лавочки на руки, прижимая к груди. Вскоре укрытый пледом Хонджун уже лежал на диване в летней гостиной. Небо снаружи и в самом деле посмурнело, налилось свинцовой тяжестью, и на стеклах высоких окон замерцали первые дождинки; беспокойно перешептывались кусты шиповника у дома, покачивая унизанными ягодой ветвями и отбрасывая на пол текучие тени. Позевывавший Сонхва подбросил дров в печку и устроился в кресле напротив. Терзавшая его тревога понемногу отступала, сменяясь умиротворением. Конечно, он предпочел бы разделить диван с Хонджуном — исключительно ради возможности контролировать его самочувствие, разумеется, — однако торопить события не следовало: неизвестно, сколько времени займет его душевное преображение и как скоро Хонджун превратится в обещанного мягкого и покладистого лапочку, что не отвесит Сонхва хорошую затрещину по пробуждении. На мгновение Сонхва посетила неприятная мысль о том, что даже преобразившийся Хонджун совершенно не обязательно должен воспылать к нему симпатией, но он быстро отогнал эту мысль. С самого начала все это было ради Хонджуна и только ради него. Не имело значения, какими будут их отношения после. Пускай Хонджун отвергнет Сонхва, обвинит в преступном подлоге, не захочет больше видеть — главное, что его жизнь теперь будет иной. Теперь Хонджуну предстояло проснуться совершенно новым человеком. Похоже, все пережитое за день напряжение не прошло для Сонхва даром: когда он проснулся, в гостиной уже стояла темнота, еле-еле разгоняемая отсветом тлевших в печи угольков. Зевая и потягиваясь, он с трудом разлепил глаза. По стеклам стучала мелкая морось, отчего по дому тянуло сыростью; звенели об медную раковину капли, срывавшиеся с изогнутого крана на кухне. Никаких звуков помимо этого Сонхва не слышал. Вновь заволновавшись, он поднялся с кресла, прищурился, силясь рассмотреть что-то в непроглядном мраке — и похолодел. Хонджуна не было; скомканный плед сиротливо лежал на полу у пустого дивана. Поспешно запалив светильник, Сонхва уже почти бегом обошел весь первый этаж, заглянув и на кухню, и в постирочную, и в торговый зал, и даже в подсобку, куда архивариуса не могло занести никаким ветром — все впустую, Хонджун исчез бесследно, оставив пальто и шарф на том же самом месте, где они лежали днем. Но ведь не мог же он уйти вот так в дождь, не забрав одежду! Сонхва прижал пальцы к пульсирующим вискам, заставляя себя успокоиться. Нет, конечно же, Хонджун не мог исчезнуть по-настоящему, никакое зелье в мире не способно на такое — но куда он делся, что могло произойти, пока Сонхва мирно спал без задних ног? И угораздило же его задрыхнуть в такой ответственный момент! Тяжело дыша, Сонхва выскочил во двор. На открытой веранде — грязные разводы и листья, на мокрой земле — разбросанные ветром ветки, но никаких следов, никаких признаков того, что здесь кто-то был. Не теряя надежды, юноша заглянул в теплицу. Внутри, среди многочисленных горшков и ящиков, было так же тихо и пустынно, как и снаружи; лишь затрепетали резные листья лапчатки, ковром стелившиеся в углу — вспугнутые неожиданным визитером бродячие кошки улепетывали через прорехи в стенах. Совершенно растерянный и упавший духом Сонхва медленно опустился на бочку, не понимая, что ему теперь делать. Он был так уверен, что зелье не навредит Хонджуну, так тщательно все обдумал, готовился к любому исходу — и вот теперь из-за него пропал человек, а он не сделал ничего, чтобы это предотвратить. Какой же он идиот, самый настоящий придурок! Сонхва опустил лицо в ладони, едва сдерживая слезы. Нет, самобичевания он оставит на потом; сейчас нужно бежать в полицию, в мэрию, куда угодно, и плевать, что его лишат лицензии и арестуют. Не время упиваться своими страданиями: даже минута промедления может дорого стоить Хонджуну… если он, конечно, все еще жив. Подумав об этом, Сонхва задохнулся. В углу снова зашуршало, и Сонхва, шмыгая, поднял заплаканные глаза. Мелькнул среди зелени пышный рыжеватый хвост, блеснули кошачьи зрачки — он был здесь не один. На столе у кадки сидел кот, самозабвенно уплетая листочки тимьяна и не обращая на юношу ни малейшего внимания. Густая каштановая шерсть, большие глаза цвета янтаря, заостренная мордочка с не по-кошачьи серьезным выражением — Сонхва был уверен, что никогда прежде не встречал этого кота, но почему-то он показался ему до странного знакомым. На какое-то время зельевар забыл обо всем, словно кто-то наслал на него гипноз. На цыпочках приблизившись к углу теплицы, Сонхва склонился ниже, рассматривая нечаянного гостя. Заметивший его кот замер, и веточка тимьяна выпала из его рта. С каждой секундой ситуация приобретала все более странный оборот: кот вел себя совершенно не так, как полагалось вести себя всем нормальным кошкам. С выражением самого глубокого недоумения он огляделся по сторонам, неуклюже помахал хвостом, будто задаваясь вопросом, какого рожна у него вообще появилась эта непонятная штука; затем он в упор посмотрел на Сонхва, и выражение его морды из недоуменного стало возмущенным. Сонхва не имел ни малейшего понятия, как кошачья морда может быть возмущенной, но она была именно такой. — Привет?.. — неуверенно спросил Сонхва, протянув к коту руку, и тут же отвесил себе мысленную оплеуху. Должно быть, он окончательно тронулся умом — теперь уже и с кошками беседы ведет! Хотя, возможно, это не обычный кот, а чей-то фамильяр вроде Мунина? В таком случае, пожалуй, он действительно может помочь в поисках Хонджуна. Кот ответил свирепым взглядом. Брезгливо выплюнув остатки травы, он неловко потоптался на коренастых лапках, с силой ударил вдруг Сонхва когтями по руке — тот ахнул от боли и неожиданности, — а затем потрясенный зельевар и в самом деле услышал человеческий голос, который узнал бы в любом состоянии. — Какого черта, Сонхва?

***

Растопив камин в выстуженной гостиной, Сонхва вновь опустился в кресло, чувствуя себя так, словно его хорошенько огрели по голове. Хонджун — вернее, кот, выглядевший, как Хонджун — продолжал сверлить его злобным взглядом, устроившись на диване напротив (и не преминув от души потоптаться мокрыми лапами по его светлой обивке). Прошло уже пятнадцать минут со встречи в садовой теплице, но никто из них до сих пор не произнес ни слова. Мысли роились в бедной голове Сонхва, не желая собираться воедино; да, он был готов ко всему, ждал любого исхода — но то, что он наблюдал сейчас, выходило за всякие рамки. Ким Хонджун превратился в кота — самого натурального, с ушами, хвостом и, увы, все с тем же несносным характером. Как вообще Хонджун мог превратиться в кота? Сонхва не находил ответа. — Может, скажете что-нибудь? — не выдержал пушистый архивариус. — Кажется, вы задолжали мне кое-какие объяснения. — Да? — тупо переспросил Сонхва, чей разум, махнув рукой на бестолкового хозяина, ушел в спящий режим. Хонджун гневно зашипел. — Почему я кот?! — Я не знаю, — честно ответил Сонхва, успев заблаговременно увернуться от сверкнувших в воздухе когтей. — Честное слово! Ну… то есть… — Он помялся, не будучи уверенным, что ему стоит посвящать Хонджуна в свой блестящий план. Вообще-то говоря, он мог бы мыслить куда яснее, превратись Хонджун в слизня или иное непривлекательное существо; от вида же лохматого зверька с круглыми глазами Сонхва превращался в растроганную лужицу. — Вы ведь ели мои печенья, пили шоколад, а на кухне столько всего разного хранится… Возможно, что-то могло случайно попасть и в еду. Объяснение было, прямо скажем, сомнительным. Хонджун, судя по опасно расширившимся зрачкам, считал так же. — Превосходно, — процедил он, развернувшись к Сонхва спиной и презрительно махнув хвостом перед его носом. Передвигался он точь-в-точь как котята, едва только делавшие свои первые шаги, спотыкаясь и путаясь в лапах. Сонхва закусил губу, сдерживая истерический смех. — Просто прекрасно. По вашей милости я превратился в блохастое невесть что, а вы, как я понимаю, не видите в этом ничего страшного, так? Просто что-то случайно попало в еду, да? Вы вообще понимаете, что несете?! — Да, чего Сонхва уж точно не ожидал, готовя зелье, так это того, что на него будет орать до чертиков рассерженный домашний питомец. — Да вы просто… Вы… Вам это так с рук не сойдет, ясно? Как только я снова стану человеком, я сразу же, сию же секунду пойду писать на вас жалобу!!! Вас не то что к серьезной работе, вас к людям вообще подпускать нельзя с этими вашими фокусами! Когда это произойдет? Когда я стану прежним? — Я не зн… — Сонхва велел себе замолчать, понимая, что еще немного, и Хонджун просто лопнет от ярости. — Хонджун, послушайте, — он старался говорить настолько мягко и вежливо, насколько это было возможным в сложившемся абсурде. — Я понимаю, что вы расстроены, я и сам не рад, но все совсем не так плохо, правда! Полное превращение человека в животное — это очень сложный и долгий ритуал, которыми занимаются только чернокнижники. То, что произошло с вами — просто небольшой побочный эффект от сочетания каких-то ингредиентов, совсем скоро все сойдет на нет, и вы сами посмеетесь над этой ситуацией. — Да, уже хохочу до упаду, — язвительно ответил Хонджун. — А вы, выходит, вообще ни на что не способны? Дайте мне какой-нибудь антидот или что-то вроде, я не собираюсь ходить в этом безобразном виде, пока эти ваши побочные эффекты не выветрятся сами собой. — У вас очень милый вид, — возразил Сонхва, полагая, что эти слова утешат Хонджуна. Ошибочность своего мнения он осознал сразу же, не успев на сей раз увернуться от нового удара когтями. — А что до антидота… Понимаете… — Он смущенно помолчал, потирая рдевшие на запястье царапины. — Я ведь не знаю, что именно дало такой эффект. И если противоядие будет подобрано неправильно, то вы можете превратиться в кого-нибудь еще, или стать человеком с шерстью и хвостом, или еще что-то такое… — Что, у вас нет лекарства, которое снимает любые симптомы? — Сонхва покачал головой, и Хонджун презрительно фыркнул в золотистые усы. — Что за никчемная наука. Всегда говорил, что от магии больше проблем, чем пользы. — Пользу можно найти во всем, — убежденно сказал юноша. — Попробуйте взглянуть на это под другим углом — ведь не каждому человеку выпадает шанс испытать жизнь в другом теле! Только представьте, какой уникальный опыт вы можете получить! Быть котом вообще удобнее во многих смыслах: быстрое и ловкое тело, отличное ночное зрение, слух и обоняние, насчет денег и работы можно не переживать… Сонхва осекся, сообразив, что ступил на опасную дорожку, но было уже поздно. — Моя работа, — почти шепотом сказал Хонджун; его усы поникли, а шерсть на загривке, наоборот, встала дыбом. — Как же я теперь… Я же черт знает сколько не смогу там появиться… Меня, конечно, оштрафуют, и поделом мне, что связался с вами… А может, и вовсе уволят… — А в чем проблема-то? — поинтересовался Сонхва. — Ну хотите, я вас буду отвозить и привозить, коли вы без своих драгоценных бумажек дня прожить не можете. — Вы идиот. — Теперь Хонджун уже не спрашивал, а утверждал. — Как часто вы видите работающих в архивах котов? И что, по-вашему, я буду там делать, хвостом пыль с книг смахивать? — Но вы же и так ничего там особо не делаете, — простодушно заметил Сонхва и, спрыгнув с кресла, быстро отбежал на безопасное расстояние. — Простите. Я хотел сказать — ваша несомненно важная и ответственная работа требует больше умственного напряжения, нежели физического. Такой высококвалифицированный специалист, как вы, сможет показать блестящие результаты в любом виде… хотя лично я считаю, что именно поэтому вы заслужили небольшой отпуск. — Я никогда не брал отпусков и больничных, — буркнул Хонджун с таким видом, что сразу становилось понятно — усердный труд без выходных и праздников был, по его мнению, святым долгом любого добросовестного работника и порядочного человека. Бестолочь по имени Пак Сонхва, открывавшая свой магазин пять дней в неделю и подмешивавшая подозрительные вещества ни в чем не повинным людям, разумеется, не попадала ни в одну из этих категорий. Еще несколько секунд кот мрачно разглядывал Сонхва, а затем, посчитав, вероятно, что ничего вразумительного от этого болвана не добьется, приблизился к краю дивана и принялся осторожно перебирать лапами, спускаясь вниз. Несколько раз он чуть не падал, панически цепляясь за подушки когтями и пропарывая ткань; топтавшийся рядом Сонхва то и дело порывался помочь ему, взяв на руки — но каждый раз натыкался на взгляд, красноречиво суливший самую страшную кару за попытку прикоснуться. Наконец Хонджун оказался на полу. Деловито оглядевшись, он затрусил к прихожей, и Сонхва заторопился следом. — По крайней мере, я должен предупредить о своем отсутствии, — заявил Хонджун, очутившись в коридорчике между магазином и жилой частью дома. — К вашему сведению, заменить меня некем, а значит, теперь в архиве все пойдет наперекосяк — и все из-за вас. Где у вас тут телефон? — Пожалуйста, — порывшись в ворохе перчаток и шарфов на столе, Сонхва выудил аппарат с массивным диском и медным узорным рожком. — Может, лучше я?.. — Еще чего. Единственным, с кем вы будете разговаривать в ближайшее время, будет полицмейстер. Все так же шатаясь, Хонджун попятился, оттолкнулся от пола — и прихожую сотряс грохот. Причудливо изогнувшись и заболтав в воздухе лапами, кот исчез в куче свалившихся с вешалки пальто; сверху его накрыли коробки, что посыпались с верхних полок. Перепуганный Сонхва кинулся к нему. Никаких признаков движения в горе тряпья заметно не было, однако вскоре из нее донесся громкий чих. По коридору расползлось облако пыли. — Хонджун?.. — Несите карандаш и бумагу, — голос архивариуса звучал несколько придушенно. — Запишете и скажете все, что я продиктую, и упаси вас бог отступить хоть от одного слова. Кстати, вы в курсе, что у вас моль водится? После того, как вопрос с работой был решен (к потрясению Хонджуна, новость о его предстоящем отсутствии не вызвала у работников архива ни малейшего расстройства), перед Сонхва встала новая задача: близилось время ужина, а значит, нужно было соорудить что-то и для Хонджуна — но что могло бы ему подойти? Пока архивариус мерял кухню неуверенными шагами, привыкая к новому телу, Сонхва сидел перед холодильным шкафом, перебирая свои небогатые запасы, и сокрушенно вздыхал. Оставшиеся с завтрака булочки и печенья отметались сразу — даже если бы Хонджун и согласился еще раз ступить на те же грабли, едва ли подобная еда соответствовала кошачьим вкусам; где-то в закромах кладовой у Сонхва хранилась парочка упаковок корма, которым он время от времени подкармливал забредавших в сад котов, но даже мысль о том, чтобы предложить Хонджуну подобное блюдо, была равноценна подписанию смертного приговора. Наконец на нижней полке обнаружилась банка сардин, лежавшая там с незапамятных времен. Расставив по столу тарелки, Сонхва принялся возводить замысловатую кулинарную композицию, стараясь, чтобы результат походил на обыкновенную человеческую пищу. Иногда, улучив момент, он бросал осторожные взгляды на Хонджуна, пытавшегося совладать с хвостом и четырьмя лапами, и губы его подрагивали в невольной улыбке. Сложившаяся ситуация до сих пор представлялась Сонхва чем-то забавным и несерьезным: успев навоображать себе самые леденящие душу кошмары, что могли произойти с принявшим зелье Хонджуном, теперь он не испытывал ничего, кроме огромного облегчения. Что, в сущности, плохого в том, чтобы обзавестись ненадолго кошачьими ушами и пушистым хвостом? Терианы всю жизнь так живут — и ничего, а уж Хонджуну это и вовсе пойдет на пользу: хоть немного собьет спесь с заносчивого архивариуса. Конечно, Сонхва не был уверен, сколько именно времени займет это самое «ненадолго», однако и здесь поводов для беспокойства не находил. Какие бы загадочные свойства ни таило в себе то зелье, превратить человека в животное насовсем оно было не способно, Сонхва знал это наверняка; рано или поздно Хонджун снова обретет свой обычный и привычный вид, а до тех пор — до тех пор самому вздорному клиенту зельевара придется побыть в роли умильной зверушки. Улыбка юноши стала несколько злорадной. — Прикидываете, какой бы еще дрянью меня попотчевать? — осведомился Хонджун, не разделявший оптимизма Сонхва. Кое-как вскарабкавшись на стул, он взглянул на сардинный орнамент на тарелке и, насколько позволяла кошачья мимика, скривился. — Ненадолго же хватило вашего гостеприимства. — Это все, что есть, — развел руками Сонхва. — К тому же они были в банке, так что можете быть уверены, ничего лишнего на этот раз в тарелку не попало. — Я непременно порадуюсь данному обстоятельству перед тем, как умереть с голоду. Что, ничего более съедобного у вас не завалялось? Я совершенно точно видел на полке яблочный пирог. — Кошкам нельзя сладкое, — сообщил Сонхва, сдерживая легкое раздражение: нескончаемое брюзжание Хонджуна начинало его утомлять. — Если не ошибаюсь, они вообще сладкого вкуса не чувствуют. — Не чувствуют сладкого? — ужаснулся Хонджун. — Вы лишили меня последней радости в жизни. Дайте тогда хотя бы мяса нормального, терпеть не могу рыбу. — У меня нет мяса и все магазины уже закрыты, поэтому ешьте, что предложили. — Давая понять, что разговор окончен, Сонхва со звоном поставил тарелку под нос Хонджуна. На долю секунды он представил себя гувернанткой, упрашивающей своего капризного воспитанника съесть хоть кусочек — для полноты образа не хватало лишь передника и чепчика на голову. Хонджун явно не собирался внимать уговорам новоиспеченной нянюшки. Отвернувшись и съездив хвостом по тарелке — Сонхва был уверен, что сделано это было совершенно сознательно, — он запрыгнул на подоконник и упрямо уставился в сгущавшуюся за стеклом мглу. Едва прояснившееся небо снова затягивали тучи, поглотившие луну и налившиеся предчувствием близкого дождя; из форточки потянул, принося запах сырой земли, вечерний холодок. Посчитав, что лучший способ избежать бури — это игнорировать ее, Сонхва придвинул к себе собственную тарелку и взялся за приборы. На какое-то время кухня погрузилась в тишину, пронизанную напряжением. — А вы удивительно спокойны для человека, по чьей милости я превратился в это существо, — проговорил Хонджун немного погодя, по-прежнему не глядя на Сонхва. — Для вас в этом нет ничего такого страшного, верно? Вероятно, вы считаете меня сварливым привередой и никак не можете взять в толк, с чего бы это вдруг мне испытывать какое-то недовольство — ну а вот я, если хотите знать, считаю вас подлецом. Да, подлецом! — Хонджун, — вздохнув, Сонхва отложил вилку. — Я ведь уже все объяснил вам — произошло недоразумение… — Недоразумение, — повторил Хонджун тоном, от которого хорошее настроение Сонхва резко улетучилось. — Вот так у вас все просто, да? Вы всего лишь что-то там напутали со своими магическими штучками, и я перестал быть человеком — подумаешь, велика беда! С какой стати тех, кто обладает даром, должны волновать судьбы обыкновенных людишек? Для вас это просто очередной забавный случай, сплетня, которой можно поделиться с друзьями-магами — что с того, если ради этого вам придется пожертвовать жизнью какого-то человечка? — Вы преувеличиваете, — Сонхва покачал головой, не желая признавать правоту Хонджуна — но недавнее облегчение уже исчезло, сменившись неприятным подозрением. Что, если в словах архивариуса был смысл, и он и в самом деле зашел слишком далеко в стремлении решать за другого? — Я ни в коем случае не снимаю с себя ответственности за произошедшее и готов ответить сполна — лишь хочу, чтобы вы сами не переживали попусту. Как я уже говорил, это временный эффект и вашей жизни ничего не угрожает — скоро все пройдет, и тогда… — Когда? — снова оборвал его Хонджун. — Когда это произойдет? Вы не знаете, так? Вы не знаете, что именно превратило меня в кота, не знаете, как это исправить, не знаете, когда я снова стану человеком, и, тем не менее, обещаете мне, что все будет хорошо и что скоро все станет как раньше. Как вы можете это обещать? Почему решили, что это правда? — Вы правы, я не могу знать наверняка, — поспешно согласился Сонхва, все еще надеясь избежать неминуемое. — Но я знаю одно — я сделаю все, чтобы исправить то, что произошло, чего бы мне это ни стоило. Вы можете ругать меня, сколько хотите, можете называть подлецом, идиотом, кем угодно еще — без сомнения, я это заслужил; но, пожалуйста, не думайте, что для меня это какая-то забава или пустяк, потому что это не так! Клянусь всем, что мне дорого, клянусь своим даром, я смогу найти решение. Пылкая речь Сонхва нисколько не убедила Хонджуна. Что-то поменялось в его облике: исчезли обычные воинственность и вызов, печально поникли усы на острой мордочке. В душе у Сонхва шевельнулся страх. — Хонджун… — У меня была жизнь, — тихо сказал архивариус. — Наверное, кому-то вроде вас эта жизнь может показаться пустой и никчемной, но она у меня была — а вы отняли ее, просто потому что могли это сделать, потому что у вас есть сила менять чужие судьбы и вы не задумываетесь о чувствах тех, на кого эта сила влияет. Неважно, произошло это случайно или намеренно, неважно, превращусь ли я в животное навсегда или же снова стану человеком — важна та легкость, с которой вы позволили себе распорядиться чьей-то жизнью… моей жизнью, Сонхва. Договорив, он с неожиданной ловкостью подпрыгнул, скользнул в распахнутую форточку — и был таков. Ахнув, Сонхва кинулся к окну. — Хонджун! — Перегнувшись через подоконник, юноша отчаянно старался рассмотреть что-то в темноте — тщетно; лишь блеснула в свете фонарей золотистая кошачья спинка перед тем, как скрыться в зарослях шиповника. — Пожалуйста, вернитесь! Хонджун! На сей раз Сонхва не стал тратить драгоценное время на то, чтобы предаваться унынию и угрызениям совести: сдернув с вешалки плащ, он стремглав бросился в дождевую марь. Тяжесть давила на грудь, сбивая дыхание и мешая рассуждать. Хонджун был прав, прав во всем: Сонхва — обыкновенный эгоцентричный придурок, потерявший голову от власти и вздумавший, будто может решать за других, что для них будет лучше. Все это время он и впрямь считал Хонджуна вздорным грубияном, а себя — несправедливо обиженной жертвой, все это время он хотел изменить Хонджуна, перекроить его по собственному усмотрению — а меняться, выходит, нужно было ему самому. Неужели Сонхва, сам того не заметив, превратился в одного из тех тщеславных колдунов, что насылают заклятия на людей только ради развлечения? Быть может, причиной всех прошлых шпилек и издевок Хонджуна была вовсе не тяжесть его характера? И что будет со сбежавшим архивариусом теперь? Сонхва приходил в ужас от одной только мысли о том, что может случиться с Хонджуном на ночных улицах: он ведь еще не привык к новому телу, чувствует и воспринимает все иначе, беззащитный и безоружный… А если дикие собаки? Если подвыпивший крестьянин на телеге, что не заметит нырнувшего под колесо зверька? Сонхва яростно замотал головой, прогоняя вставшие перед глазами жуткие картины. Но куда же мог пойти Хонджун, с чего начать поиски? Хонджун вернулся незадолго до рассвета. К этому времени Сонхва успел оббежать почти весь поселок, заглянув и в дом архивариуса, встретивший его безмолвной чернотой окон, и в полицию, где битый час рассказывал хохочущим служителям закона о горячо любимом и пропавшем без вести питомце, и даже к гадалке, способной найти любого человека по принадлежавшей ему вещи, но не сумевшей ничем помочь Сонхва, поскольку человека по имени Ким Хонджун более не существовало в этом мире. Насквозь промокший и запыхавшийся, вконец разбитый и упавший духом Сонхва несолоно хлебавши вернулся к дверям магазина, намереваясь поутру отправиться с повинной в департамент по делам о неправомерном использовании магии — и сердце его екнуло: на пороге под вывеской сидел взъерошенный кот. Едва не рыдая от счастья и облегчения, Сонхва опустился на колени перед Хонджуном. Вид у него, как и у самого юноши, был весьма плачевный: с усов капала вода, во влажной свалявшейся шерсти застряли травинки и сухие листочки — однако никаких повреждений и ран заметно не было. Сонхва приподнял полы плаща, и Хонджун молча юркнул к нему, прижавшись к зельевару своим горячим дрожащим боком. — Ничего не говорите, — велел он, позволяя Сонхва поднять себя на руки и занести в магазин. — И тащите свои несчастные сардины. Есть хочется. После перетекшего в завтрак ужина Сонхва настоял на том, чтобы устроить Хонджуну хорошую помывку. Тот, вопреки ожиданиям, не стал протестовать, хоть банные процедуры и не доставили ему большого удовольствия: съежившись в источавшей травяные ароматы воде, он испуганно цеплялся разъезжавшимися на скользкой поверхности лапами за чугунные бортики и то и дело фыркал, стряхивая попавшие на мордочку капли. Оказавшись на полу, Хонджун долго и усердно дрыгал всеми частями тела, пытаясь, подобно обычным котам, просушиться, но не добился в итоге ничего, кроме обилия луж на полу и вставшей дыбом шерсти. Оставив эту затею, он направился следом за Сонхва в комнату, где уже жарко горел камин, и тут же устроился рядом с огнем. Рывшийся в платяном шкафу юноша поглядывал через плечо на явно заинтересованного новой обстановкой кота и чувствовал, как в груди разливается щекочущее тепло: осознание того, что Хонджун, пусть и в столь непривычном виде, оказался в его, Сонхва, спальне, крайне приятно будоражило. — Выходит, правду говорят, что кошки воды боятся? — позволил он себе несмелую улыбку, усаживаясь перед Хонджуном. Архивариус неопределенно склонил голову, и из острого ушка выкатился зацепившийся за шерсть клубок репейника. — Как будто мокрую шубу надел. Странное ощущение. — Сейчас мы быстренько приведем вас в порядок, — пообещал Сонхва, заворачивая Хонджуна в огромное махровое полотенце, отчего снаружи остались только его круглые желтые глаза. Закончив с вытиранием, юноша взялся за гребень, и Хонджун мало-помалу расслабился под его осторожными движениями, послушно склонил шею, подставляясь под деревянные зубчики. Вскоре он почти что лежал на коленях зельевара, пока тот аккуратно перебирал прядки на кошачьем животе. — Все в порядке? — Вы приятно пахнете, — сонно жмурясь, ответил Хонджун, и Сонхва чуть не выронил гребень. — Я не замечал раньше. Наверное, кошки сильнее чувствуют запахи. — Н-наверное, — хрипловато согласился Сонхва. Руки у него дрожали, и он не сразу сумел продолжить расчесывание; хватило лишь одного намека на комплимент со стороны Хонджуна, чтобы державшийся до этого момента юноша вмиг посыпался на мелкие кусочки. Закончив с вопросами гигиены, Сонхва решил, что им обоим не помешает хотя бы пара часиков сна — сидевший у камина Хонджун опасно шатался из стороны в сторону, рискуя свалиться за решетку, да и сам зельевар после долгой ночи с трудом держался на ногах. Еще полчаса он ходил в растерянности по дому, раздумывая над спальным местом для хвостатого гостя; наконец Сонхва остановил выбор на небольшом, но мягком кресле в мелкий цветочек. Вообще-то с куда более спокойной душой он обустроил бы лежанку на полу — Сонхва боялся, что не свыкшийся со своим новым положением архивариус забудет по пробуждении о произошедшем и шлепнется ненароком с высоты, отбив все мягкие места, — но предлагать Хонджуну подобное было бы слишком безрассудно: неизвестно, насколько хватит его миролюбия и не захочет ли он добавить к уже имеющимся у Сонхва царапинам еще несколько штук. Возведя в кресле гнездышко из покрывал и пледов, Сонхва с заискивающей улыбкой продемонстрировал Хонджуну результаты своих трудов; тот же, окинув их равнодушным взглядом, прошествовал к кровати — и невозмутимо плюхнулся на подушку зельевара, вытянув лапы. Юноша вздохнул и отправился на поиски запасной подушки. Если повезет, Хонджун хотя бы позволит ему спать в собственной постели. К счастью, успевший задремать к его возвращению Хонджун не имел ничего против того, чтобы делить с кем-то кровать, и Сонхва, задернув шторы, сквозь которые уже брезжили рассветные лучи, устроился рядом. Ему хотелось обдумать все, что случилось сегодня, разложить по полочкам, решить, что они будут делать со всем этим дальше — но едва голова юноши коснулась подушки, глаза закрылись сами собой. За окном, просыпаясь, щебетали птицы, вторя перезвону последних капель дождя; мерно шелестели метлы дворников, убаюкивая и погружая в сон. А вскоре к этой колыбельной добавился новый звук — от соседней подушки до Сонхва донеслось кошачье мурлыканье. — Это само происходит, — даже сейчас Хонджун умудрялся звучать недовольно. — Понятия не имею, как контролировать эту штуку. — Спокойной ночи, Хонджун, — улыбаясь, шепнул Сонхва. — Хороших вам снов.

***

Проснувшись осенним утром, зельевар не спешил подниматься, не отказывая себе в удовольствии понежиться в постели — но сегодня его лишили этого удовольствия самым нахальным образом. Заслышав сквозь дрему пронзительный и заунывный звук, Сонхва накрыл голову подушкой и плотно сомкнул глаза, надеясь, что включивший зачем-то штормовую сирену болван включит заодно и мозг и даст, наконец, добрым людям досмотреть положенные им сны. Звук не стихал. Осоловело моргая, Сонхва высунул голову из-под подушки и огляделся. Воспоминания о вчерашнем дне выплывали из забвения, выстраиваясь в окружавшую Сонхва реальность: вот лежит на полу смятое полотенце, которым он вчера вытирал Хонджуна и которое так и не донес до сушилки, вот выглядывает с полки корешок той самой книги, из которой он почерпнул тот злосчастный рецепт, вот валяется рядом опустевшая подушка, увенчанная рыжими шерстинками. А вот и сам Ким Хонджун, сидит на подоконнике во всем своем кошачьем совершенстве — и душераздирающий звук сирены исходит определенно от него. Завернувшись в одеяло — сквозняк из распахнутого окна неприятно холодил босые ступни — Сонхва выбрался из постели и осторожно приблизился к Хонджуну. Тот не обратил на юношу никакого внимания, продолжая упоенно оглашать улицу протяжными руладами. — Что вы делаете? — спросил Сонхва, как никогда сильно завидуя естественному меховому одеянию представителей кошачьего рода. Вышеозначенный представитель искоса глянул на него и хмыкнул. — Веду себя так, как полагается кошкам. Вы дрыхнете там без задних ног, а мне что прикажете делать? Сам я приготовить завтрак, к вашему сведению, не могу, и мышей у вас дома не водится. Конечно, я бы не отказался от свежей воронятинки — летала тут одна полчасика назад, — но… — Сейчас все сделаю, — быстро сказал Сонхва, не зная, о чьей безопасности ему стоит волноваться больше — враждебно настроенного к Хонджуну Мунина или же враждебно настроенного ко всему живому Хонджуна. Очередное завывание архивариуса прозвучало с изрядной долей скептицизма, но Сонхва пропустил его мимо ушей, сосредоточенно глядя на часы. — Ах черт, ведь сегодня суббота. — По субботам вы не завтракаете? — По субботам я разношу заказы по домам, — пояснил Сонхва, пытаясь натянуть рукава рубашки на ноги. — И у первого клиента я должен быть уже через двадцать минут. — Возможно, на должности курьера вам и стоило остановиться, — язвительно заметил Хонджун. — Сонхва, если вы вот так просто уйдете и оставите меня здесь без еды, можете распрощаться со всеми своими тапками. Водворив, наконец, рубашку на законное место, Сонхва вздохнул. — Может, пойдете со мной? — неуверенно предложил он, теребя завязки ворота. — В городе и поедите, там сейчас как раз куча палаток из-за приезда этого нашумевшего театра. — Стряпня уличных торговцев или подтухшие сардины вашего авторства — выбор, о котором я мечтал всю жизнь. — Хонджун явно не собирался давать Сонхва передышку; впрочем, юноша видел — возможность выйти наружу вызвала у архивариуса неприкрытую радость. — Вообще-то у меня страшно забитый график, но так уж и быть, я готов составить вам компанию. — Вот и славно, — приободрился Сонхва. — Тогда я сейчас быстренько оденусь, соберу свой чемодан, и можно будет выходить, ладно? — Помедлив, он робко добавил: — Только вы отвернитесь, пожалуйста. Сжалившись над целомудрием красного как рак Сонхва, Хонджун снова повернулся к окну и завел новую вдохновенную песнь. Обычно юноша проводил у шкафа немало времени, пользуясь возможностью покрасоваться в новом наряде в субботний день, но сегодня он и в самом деле оделся почти что со скоростью света: присутствие за спиной Хонджуна, пусть и в кошачьем облике, прибавляло прыти — и жгучего смущения. Вскоре они оба уже были в прихожей: Сонхва — перед зеркалом, поправляя широкополую черную шляпу, а Хонджун — на столике рядом с чемоданом, бросая на стоявшие внутри склянки подозрительные взгляды. Наконец Сонхва удовлетворенно цокнул языком и защелкнул замочек чемодана. — Ну вот, я готов. Можем выдвигаться? — А вы хорошо выглядите, — Хонджун оценивающе осмотрел облаченного в элегантный плащ Сонхва и, заметив вспыхнувший на его щеках румянец, быстро поправился: — Я имел в виду — непривычно. Мне ведь раньше не доводилось видеть вас вне магазина. — Можем и вам что-нибудь интересное подобрать, — улыбнулся Сонхва, припомнив, что и Хонджун всегда одевался с иголочки, умело подчеркивая все достоинства своей невысокой фигуры. — Как насчет распашонок из детских магазинов? — Вы так сильно хотите обзавестись новыми шрамами, или вам просто нравится испытывать судьбу? — Ну хорошо, никаких распашонок, — не без сожаления согласился Сонхва, отметая мысли о Хонджуне в очаровательных пинетках на лапах. — Но тогда, по крайней мере, стоит приобрести ошейник — на улице сейчас людно, вы можете заблудиться, и кто знает, что… почему вы так на меня смотрите? — Вам жить надоело? — осведомился Хонджун. — Себе ошейник купите, а мою шею оставьте в покое. — Хонджун, но вы же потеряетесь! — воскликнул юноша в искреннем недоумении. — Сонхва. Никаких ошейников. — Дело ваше, но потом не жалуйтесь, — Сонхва оставалось лишь признать поражение: переспорить Хонджуна не сумела бы и самая скандальная рыночная торговка. — Старайтесь держаться обочины и не отходите от меня далеко, увидите телегу или автомобиль — сразу же останавливайтесь, и я очень вас прошу: не забывайте о том, что сейчас вы кот. Если кто-то заподозрит в вас человека… — Ну я-то не идиот, — сухо сказал Хонджун тоном, не оставлявшим сомнений в том, кого именно здесь он считал идиотом. — Вы дольше кудахчете, чем заказы свои разносите, идемте уже. Сонхва снова помешкал, задумчиво кусая губу. — А может, я понесу вас в корзине? На дорогах чего только не валяется, да и лужи после дождя, грязь… хорошо, хорошо, я понял, хватит! Выйти из дома вовремя им так и не удалось — Сонхва пришлось потратить еще полчаса, чтобы промыть и перевязать новые царапины на руках. Когда мрачный зельевар в сопровождении довольного кота — или, лучше сказать, кот в сопровождении зельевара — оказались снаружи, день уже начинал клониться к закату. Солнце, жарко припекавшее с утра, скатилось к горизонту и плескалось теперь в непросохших лужах, окрашивая воду в алый; облетевшие за день листья кружились в пестром танце ветра, то взмывая с дорожек ввысь, то опускаясь прямо под ноги. На и без того узких улочках вечером было яблоку не упасть: толкались локтями люди, спешившие в театр, на рынок или же на обычную прогулку в последние теплые деньки, скрипели колеса телег, запряженных неповоротливыми волами, неслись отовсюду запахи и звуки, разговоры, смех и возгласы торговцев. Как бы ни торопился Сонхва, ему пришлось сбавить шаг — в такой сутолоке нетрудно было упасть, выронив драгоценный чемодан с заказами. Хонджун, напротив, и думать забыл об осторожности, решив взять от своего нового обличья все возможное. То и дело он бросался вперед, учуяв аромат от очередной палатки с сочными ломтями мяса на прилавке, беззаботно шнырял под ногами прохожих, скакал по наполненным яблоками и огурцами бочкам, вызывая возмущенные окрики продавцов, бесстрашно проскальзывал в самую гущу собачьих стай, уворачиваясь от лязгающих зубов в самый последний момент — словом, оставался самим собой даже в кошачьем образе. Сонхва изрядно вспотел и запыхался, пытаясь поспеть за юрким зверьком; не отпускал его и ужас от отчаянного безрассудства Хонджуна. Несколько раз он почти терял архивариуса из виду, и тогда его сердце выписывало в груди немыслимые кульбиты, грозя рухнуть в пятки. Он сумел нагнать Хонджуна лишь в переулке, ведущем к площади, и, пользуясь отсутствием посторонних глаз, тут же подхватил возмущенно мявкнувшего кота под мышки. — Что я говорил об осторожности? Хуже шкодливого ребенка, честное слово. — Насколько то, что вы ведете беседу с котом посреди улицы, соответствует вашим представлениям об осторожности? — поинтересовался Хонджун, безуспешно пытаясь вывернуться из рук Сонхва и болтаясь в воздухе негодующей тряпочкой. — По вашей вине я превратился в это существо, так что не мешайте мне, по крайней мере, развлекаться по мере моих нынешних возможностей. — Вот уж не подумал бы, что в вашем лексиконе существует понятие «развлекаться», — проворчал Сонхва. — Я не ради развлечений сюда пришел, Хонджун, мне работать нужно. — Вот уж не подумал бы, что в вашем лексиконе существует понятие «работать», — отбил подачу Хонджун. — Как по мне, вы чепухой какой-то маетесь вместо того, чтобы искать решение моей — нашей общей — проблемы. Вас в этом городе вообще ни во что не ставят, раз вам приходится на побегушках у покупателей быть? С какой стати им самим бы не пройти огромное расстояние в полторы улицы? — Ну, давайте посмотрим, — аккуратно поставив Хонджуна на землю, Сонхва извлек из-за пазухи свернутый листок бумаги со списком заказов. — У госпожи Мин большое хозяйство за городом, с которым ей приходится управляться в одиночку, и меня не затруднит сделать небольшой крюк, возвращаясь из леса. Криптограф Финн неходячий, даже в пределах своего дома передвигается с большим трудом, — Хонджун заметно сконфузился, но сделал вид, что крайне увлечен пролетевшим мимо дубовым листочком, — и мне совсем не хочется заставлять человека на коляске проезжать расстояние в полторы улицы с множеством ям и колдобин. Сан обычно приступает к работе уже после того, как я закрываю магазин, а ведь ему еще и настроиться нужно, так что… — Сан — это тот самый лис, с которым вы лясы точите в свое рабочее время? — припомнил Хонджун. — Ходящий по снам? — Он самый. К слову, живет он прямо за углом, так что к нему мы первым делом и заскочим. Подхватив чемодан и в очередной раз пожалев об отсутствии у Хонджуна ошейника, к которому можно было бы прицепить поводок, Сонхва зашагал к высокому порогу, скрывавшемуся под сенью звездно-переливчатого навеса. С кислой миной и прильнувшим к спине листочком, Хонджун последовал за ним. — Я думал, для большинства ремесленников-магов близкие отношения с клиентами — это… хм… моветон, — снова подал он голос, когда они остановились перед натужно пыхтевшим автомобилем в угольном облачке дыма — редкое явление для их захолустного городка. Сонхва удивленно взглянул на Хонджуна. — Я имею в виду — вы ведь довольно близки с этим Саном, верно? — С обычными покупателями все так, — признал Сонхва. — Таким, как я, лучше держаться себе подобных — кто, как не человек, идущий по тому же пути, сможет понять и подставить плечо в нужный момент? Сан — хороший товарищ и верный друг, он много помогал мне, когда я только осваивался в новой профессии, так что — да… пожалуй, мы близки. — Понимаю. Ну, вы и вправду хорошо подходите друг другу, — глухо ответил Хонджун. Сонхва рассмеялся, сообразив, к чему вел архивариус. — Вы решили, что?.. Нет же, Сан действительно просто друг. — Почему-то уши зельевара начали гореть. — Где бы мне взять время на… то, о чем вы подумали? На миг Сонхва почудилось, что выражение мордочки Хонджуна стало куда довольней, но в окружавшей их дымной пелене ничего нельзя было разглядеть наверняка. — А я, Сонхва? — вдруг спросил Хонджун, когда они уже почти приблизились к двери. — Я — обычный покупатель? Юноша поперхнулся. — Теперь-то уж точно — не обычный, — неуклюже отшутился он, успокаивая неистово заколотившееся сердце. Что значил этот непонятный вопрос? Хотел ли Хонджун в очередной раз попрекнуть Сонхва его безалаберностью и безответственностью в отношении заглянувшего на чашку шоколада клиента, или же здесь было что-то другое? Поднявшись на порог, Сонхва без стука толкнул дверцу со стрельчатыми окнами, и по воздуху поплыл знакомый аромат благовоний. Обстановка в «салоне грез», как называли их сами лисицы, была настолько спокойной и умиротворяющей, насколько это было возможно в оживленном сердце города: портьеры темно-лилового бархата на окнах, отсекавшие свет и лишние звуки, зеркальный потолок с призрачно-голубыми созвездиями отражавшихся светильников, густые ковры, скрадывавшие шаг, — и, конечно, мелодия зачарованной лиры, что отдавалась от стен нежным хрустальным перезвоном. Хозяина салона видно не было. Достав из чемодана склянки со снотворным бальзамом, перетянутые бечевкой, Сонхва опустился на пуфик и принялся ждать. Хонджун неторопливо обошел помещение, заставленное мягкими креслами и кушетками, потянул носом, тут же скуксившись — похоже, усыпляющие благовония оказывали на горячий нрав архивариуса прямо противоположный эффект. Неожиданно в пение струн вплелся звук чьих-то шагов, и Хонджун, подпрыгнув, шмыгнул под оборчатую юбку ближайшего кресла. Сонхва опустил голову, пряча улыбку. — Ах, это ты, — луноподобное лицо Сана выплыло из полумрака над плечом Сонхва — для неподготовленного посетителя подобное явление вполне могло обернуться сном навеки. — Привет. Я уж подумал, ты не придешь, поздновато сегодня как-то. Случилось что? — Все в порядке, прости, засиделся с заготовками. — Неспособный утаить душевные переживания Сонхва, конечно же, давно поделился с Саном своими далеко идущими планами на Хонджуна и его зловредность, однако об осуществлении этих планов рассказывать не собирался. Не то чтобы он не доверял Сану — тот и в самом деле был самым близким другом зельевара, способным сохранить в тайне любой секрет, — просто это был их с Хонджуном секрет, то сокровенное и интимное, что единственное объединяло Сонхва с архивариусом. — Держи, четыре порции, как и просил. — Вот спасибо, — Сан расплылся в улыбке. — Запиши на мой счет, ага? Наконец-то усну нормально, в последнее время получается все хуже и хуже, иногда и вовсе не удается попасть на ту сторону — клиенты, понятно, нервничают, жалуются, а я что сделаю? Думаю, в ближайшие полгодика нужно будет взять отпуск. После того случая с альпом, который привязался ко мне и почти смог выбраться из сна, я вообще… Сонхва рассеянно кивал, почти не слушая пустившегося в разглагольствования Сана — его взгляд был прикован к слегка топорщившимся оборкам кресельного чехла. Нужно как можно скорее уносить ноги, пока их с Хонджуном секрет не выплыл наружу, но как уйти, не вызвав подозрений? Будь Сонхва один, он непременно просидел бы у Сана час-другой, не отказался от чашки травяного чая, с удовольствием перемыл косточки клиентам и обсудил последние события в городе — ведь, в конце концов, у лиса, как и у самого зельевара, было не так уж много друзей, несмотря на его легкий нрав и дружелюбность, — однако сейчас он не мог позволить себе такой роскоши: с каждой секундой риск Хонджуна быть обнаруженным возрастал. Сказаться занятым (что было не так далеко от правды) и оборвать разговор? Сонхва не хотелось обижать Сана. А может, ничего страшного и не случится, если Сан увидит Хонджуна? Но ведь наличие у Сонхва столь необычного спутника наверняка вызовет много вопросов, да и, кроме того, лис может узнать архивариуса по запаху. И о чем Сонхва только думал, притаскивая Хонджуна в дом к териантропу? — …и тогда она мне говорит: «эта тварь увязалась за вами, так что это не моя проблема, и вообще, может, он и не из моих снов пришел, может, это из-за вас он появился, так что вы еще и доплатить должны» — каково, а? Хорошо хоть, я теперь договор заранее составляю, а то они ж все как избавятся от паразитов, так сразу начинают… эй, а это еще кто там? — Пушистое ухо Сана дернулось, улавливая шорох из-под кресла. С нескрываемым любопытством лис уставился на источник звука. — Ну-ка вылезай! Цветастые оборки замерли. Очень медленно из-под ткани высунулся кошачий каучуковый нос, затем показалась настороженная мордочка целиком — а еще через мгновение Хонджун оказался в воздухе, подхваченный руками Сана. Сонхва обреченно подумал, что кошкам вообще-то не полагалось понимать человеческий язык, но было уже поздно: вне себя от умиления, Сан крутил опешившего архивариуса, восторженно разглядывая его от ушей до самого кончика поджатого хвоста. — Ну что за симпатяга, — сердечно проговорил он, поднося к себе Хонджуна и заглядывая в его янтарные глаза. — Только больно суровый, сразу видно, гроза всех районных мышей. Твой, Сонхва? — Теперь мой. Подобрал у дома, в мусорном баке рылся, — прекрасно понимая, какое жесточайшее возмездие его ждет, Сонхва бесцеремонно выхватил Хонджуна из сановых рук и сунул под свой пуфик. — Он обычный, не фамильяр. Жутко грязный, да и блохастый, наверное, я вообще хотел как раз к лекарю заглянуть, так что… — Так давай я посмотрю, — предложил Сан, деловито засучив рукава; деля крышу и постель с котом-терианом по имени Уён, он питал самую страстную любовь ко всем представителям семейства кошачьих. — Так вроде выглядит очень даже ничего, но кто знает, что он там мог сожрать, в твоей-то мусорке. — Спасибо, но нам правда пора, — подпихивая ногой остолбеневшего от потрясения Хонджуна, Сонхва ненавязчиво сместился в сторону двери. — Уже поздно, а мне еще заказы разносить. — Хотя бы заглядывай потом, не стесняйся, — разочарованно попросил Сан, все еще не оставляя попыток рассмотреть кота. — И приятеля своего усатого приводи обязательно. Я тебе давно советовал — заведи какого-нибудь милого пушистика, не будешь один куковать в своем магазине, меньше будет времени думать об этом твоем… — Да ладно тебе, о пустяках всяких болтаешь! — свирепо захохотал Сонхва, от души хлопая закашлявшегося Сана по спине. — Сейчас я думаю, как бы успеть до закрытия палатки с рыбой. Мы пошли, ага? — Котам нельзя рыбу, дурень. Сейчас я все принесу, как раз с утра готовил, погоди секунду, — невыносимо дружелюбный и до зубовного скрежета щедрый Сан удалился в тень за портьерами, оставив Сонхва зеленеть от переживаний на пороге. Приказав себе выглядеть спокойно и непринужденно, юноша опустился на колени перед чемоданом и принялся защелкивать замочки трясущимися руками. Все это время слегка помятый Хонджун наблюдал за ним со смесью недоумения и подозрения. Где-то в помутившемся от ужаса разуме Сонхва мелькнула шальная мысль о том, что освободившееся в чемодане место идеально соответствовало хонджуновским габаритам, но воплотиться эта мысль так и не успела. — На, держи, — с трудом подтащив к порогу массивный контейнер, Сан с грохотом опустил его на чемодан Сонхва; лежавшие внутри склянки жалобно зазвенели. — Конечно, я не смею предлагать тебе этот великолепный набор сбалансированной и здоровой кошачьей еды в качестве оплаты за снотворное зелье, но ты все же как-нибудь поразмысли над этим на досуге. Кстати, о зельях, все забываю спросить — этот твой план с Кимом… — Сан, я ужасно тороплюсь!!! — …ты все-таки подмешал ему ту штуку из рецепта? Сонхва показалось, что все его внутренности лопнули и со свистом сдулись, будто воздушный шарик. Привалившись плечом к дверному косяку, он прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Взгляд Хонджуна — внимательный, острый, задумчивый — ощущался кожей, хоть Сонхва и не находил в себе сил взглянуть в ответ. Конечно же, он все понял. Не мог не понять. — Подмешал, — страдальчески подтвердил Сонхва, признавая полное и разгромное поражение. — Вышло так себе. — Ничего не получилось, да? Ладно, не расстраивайся, — по-своему истолковав слова Сонхва, Сан сочувственно потрепал растекшегося по косяку друга по плечу. — Я же говорил, горбатого могила исправит. Даже если в характере этого говнюка появится капелька доброты, в океане его врожденной злобности этого просто не будет заметно, так что ты сделал все, что мог. — Наверное. — Сонхва даже не стал, против обыкновения, разуверять Сана в его предубеждениях — что толку, если хрупкое взаимопонимание, установившееся между ним и Хонджуном, уже рухнуло, не успев окрепнуть? — Я пойду. Спасибо тебе. И за еду. И вообще. — Я позвоню потом! — крикнул Сан перед тем, как дверь захлопнулась. Сонхва был рад тому, что над площадью уже сгустились вечерние сумерки — ему не хотелось, чтобы кто-то видел его лицо. Дальнейшее их путешествие прошло в гнетущей тишине. Со стороны пара Сонхва и Хонджуна выглядела вполне обыденно — ведь, в конце концов, коты редко вели беседы со своими хозяевами, — но самому Сонхва казалось, что между ними встала ледяная стена много больше той, что была прежде. Ему было бы легче, если бы Хонджун накричал на него, исцарапал руки юноши в кровь, вознамерился бы пойти в полицию; тогда у Сонхва была бы возможность что-то объяснить, молить о прощении, попытаться искупить свою вину — но Хонджун молчал, не удостаивая его даже взглядом. Он молчал, когда они пересекли площадь и вышли на набережную, где уже покачивались над мерцающей водой фонари, молчал, когда они шли по проселочной дороге, окруженные пьянящим запахом ночных цветов и звоном сверчков. Ни приветливая госпожа Мин, ни ворчливый Финн не вызвали у него интереса; пока натянуто улыбавшийся Сонхва вел с покупателями скомканый и немногословный разговор, Хонджун сидел поодаль, глядя на охристый лунный диск и думая о своем. Бегать по округе, гоняясь за светлячками, он явно больше не собирался. Голод и усталость, тем не менее, брали свое, и Сонхва, закончив с заказами, вернулся на площадь, где продолжала кипеть жизнь. Он не представлял, как сможет пойти домой будто ни в чем не бывало, как будет сидеть в этом давящем обвиняющем молчании с тем, перед кем не сможет оправдаться и через сотню лет. Что он мог сказать Хонджуну после всего, что тот уже услышал? Было ли вообще у Сонхва право заговаривать первым? Благоразумно убрав подальше гостинцы Сана, Сонхва приобрел в палатке блюдо с пухлыми глянцевыми колбасками-гриль и свежевыпеченными пирожками. Опустившись за столик в углу площади, он робко придвинул тарелку к Хонджуну; тот, сглотнув, гордо отвернулся. Мимо них сновали поддатые компании вечерних гуляк, заливались смехом разодетые в ленты и кружева девушки, вели пылкие беседы мужчины, дымя трубками и бренча увесистыми пивными кружками — оживленные, беззаботные, оставившие все дела и тревоги в истлевших лучах солнца. Сонхва вздохнул и уныло потыкал сосиски ножом. — Скажите что-нибудь, — не выдержал он немного погодя. — Пожалуйста, Хонджун, что угодно, только не молчите. — Коты, как правило, ничего и не говорят, — заметил Хонджун, все-таки поворачиваясь к Сонхва. Похоже, устраивать скандал он не намеревался, и слегка ободренный таким началом разговора юноша склонился ниже. — Но ведь у вас, наверное, есть вопросы? — он нервно сплел пальцы, скрывая дрожь в руках. — О том, что вы услышали, о том, что произошло в тот день, и в целом… — Да нет, я понимаю, — оборвал его Хонджун. — Вы это все нарочно, так? Специально подмешали мне что-то в еду, чтобы — как это было? — в океане моей злобности появилась капелька доброты. Выходит, я настолько ужасный, да? — Вовсе нет! Я не хотел… Это не было… Это… — Сонхва запнулся, понимая, что красноречие оставило его вместе с давно почившими совестью и благоразумием. — Я не думал, что все обернется вот так, и не считаю вас плохим человеком — лишь хотел, чтобы вы сами стали немного счастливее. Понимаю, это звучит так, как будто я откопал невесть где какое-то непонятное зелье и решил поэкспериментировать, не зная наверняка, каким будет результат… И в общем-то так оно и было… И вы имеете полное право меня ненавидеть, и мы можем прямо сейчас пойти к властям, чтобы они сделали вас прежним, а меня отправили за решетку — но я бы скорее умер, чем сознательно причинил вам вред. Клянусь, Хонджун, я только хотел как лучше. — Я вас не ненавижу. И не злюсь. Сонхва застыл. Запрыгнув на стол, Хонджун неторопливо приблизился к тарелке и выудил оттуда кусочек колбаски, коротко взглянул на зельевара, сидевшего как истукан с приоткрытым ртом. В лукаво прищуренных кошачьих глазах не было и намека на гнев, и Сонхва окончательно утратил понимание происходящего. — Но как же… — Перестаньте. — Одним махом проглотив сосиску, Хонджун отодвинул овощные пирожки и подцепил когтем лежавший на дне мясной рулетик. — Я в курсе, какой я и каким меня видят окружающие. Вообще-то я ждал, что однажды вы попытаетесь меня отравить или что-то вроде. — Не смейтесь надо мной, — Сонхва яростно замотал головой. — Вы хотите сказать, что заслужили? Что то, что я сделал, нормально? — Вы сообразительнее, чем кажетесь на вид, — похвалил Хонджун. — Сонхва, из всех жителей торгового квартала вы единственный, кто еще не пробовал набить мне морду или послать куда подальше… и единственный, кто хотел сделать как лучше для меня. Превращение в кота — наименьшее, что я заслужил. — Я отнял у вас жизнь, — напомнил Сонхва. — Тайком добавил неизвестное зелье, заставил принять против воли. Единственный, кто оказался достаточно подлым и самоуверенным, чтобы вмешаться в вашу судьбу и решить за вас, что будет вам лучше. Прикончив все мясные рулетики без остатка, Хонджун отошел от блюда с сиротливыми капустными пирожками и подобрался к Сонхва вплотную. Юноша непроизвольно напрягся, готовясь обзавестись новым узором из царапин, но его страхи не оправдались и теперь: сыто облизнувшийся кот с удобством устроился в кольце его рук, касаясь подбородка своей пушистой макушкой. — Вы знали, что большую часть населения этого города составляют наделенные даром? — Я знал, что их много, но не в курсе точного количества, — ответил Сонхва, не понимая, почему Хонджун вдруг сменил тему. — Общая численность населения на конец мая этого года — одна тысяча и сто двадцать шесть человек, включая тех, кто проживает в прилегающих деревнях и поселениях, — уточнил Хонджун. — Из них около пятисот магов и примерно полтораста териантропов. Остальные — люди либо те, кто по каким-то причинам лишились дара. Я знаю, потому что архив проводит перепись каждый год… и потому что моя семья жила здесь на протяжении трех веков. — В вашей семье тоже есть кто-то с даром? — догадался Сонхва. Хонджун опустил голову и уткнулся мордочкой в хвост. — Все. Кроме меня. Повисла пауза. Не зная, что ответить на это признание, явно давшееся Хонджуну нелегко, Сонхва осторожно погладил его по понурившейся голове, машинально почесал за ушком, тут же напомнив себе, что имеет дело с невзаправдашним котом. Хонджун, впрочем, не имел ничего против подобного утешения, полностью погрузившись в раздумья. — Наверное… это было очень тяжело? — предположил Сонхва спустя несколько минут. Вынырнув из размышлений, Хонджун кивнул. — Даже в таком городе, как наш, магия считается чем-то, выходящим за рамки обыденного, но в моей семье белой вороной был именно я. Когда я был маленьким, это было почти незаметно: я рос обычным ребенком, играл, учился, дружил с окрестными ребятами, не зная еще, что отличаюсь от них — а потом их начало становиться все меньше. Один за другим они проходили инициацию и отправлялись в город, становились ремесленниками и подмастерьями у именитых магов, обучались искусствам заклинаний, алхимии и прорицания… и только я продолжал быть обычным, продолжал быть бельмом на глазах своих родителей, которые ждали для меня той же судьбы. Они никогда не попрекали меня, никогда не подчеркивали наши различия, но и все соседи, и я сам понимали — я исключение из правил, неудавшийся ребенок, генетическая ошибка. Как правило, дар наследуется; иногда случается так, что ребенок с даром появляется в обычной семье — и тогда ему, конечно же, приходится пройти через недоверие и неприязнь, через сплетни и насмешки над его инаковостью, рожденные из зависти и страха. Но что происходит, когда обычный ребенок рождается в семье одаренных? Когда везде, куда бы он ни пришел, на него смотрят со снисхождением и разочарованием? — Мне жаль, — искренне сказал Сонхва, продолжая поглаживать Хонджуна по загривку. Любезно оставленные архивариусом пирожки давно остыли и покрылись корочкой жира, но Сонхва уже забыл о голоде. — Я рассказываю это не для того, чтобы вы жалели меня, — Хонджун качнул головой, — но для того, чтобы вы понимали, почему у обычных людей, включая меня, возникают предубеждения к магии… и почему именно к вам из всех прочих я этих предубеждений не испытываю. Вообще поначалу для меня это не было большой проблемой: я думал — перееду туда, где мне не придется жить в окружении одаренных, проявлю себя в других областях, не связанных с магией, докажу, что у меня есть и другие таланты… только вот никаких особых талантов у меня не оказалось. Я не был умен и способен достаточно, чтобы окружающие могли забыть о моем происхождении и относиться ко мне наравне с другими; во всем, за что бы я ни брался, я не хватал звезд с неба, и единственной моей отличительной чертой оставалась история моего рождения. Приехав в город, я устроился работать в архив. Жить простой и бесхитростной жизнью подобно тысячам людей, быть добропорядочным гражданином и усердным работником — этого должно быть достаточно, верно? Так я думал и снова ошибался. Нет ничего быстрее людской молвы: уже через месяц все знали, что я единственный человек в семье магов, посмеивались за моей спиной, смотрели свысока… а может быть, я просто оказался не способен находить общий язык с окружающими. Так или иначе, я решил, что больше не дам себя в обиду, и стал с тех пор таким, каким вы знаете меня сейчас. Никто не нападет на тебя, если ты ударишь первым; люди опасаются меня, относятся с неприязнью, считают грубияном и склочником — но никто больше не видит во мне жалкого простачка, которому не повезло родиться обычным. — Вы какой угодно, но только не жалкий, — горячо возразил Сонхва. — Вам и в самом деле не повезло — не повезло оказаться среди тех, кому застят глаза предрассудки и высокомерие, кто навесил на вас ярлык, не дав шанса его опровергнуть. Вам не нужен дар, чтобы быть таким, каким я действительно вас знаю — замечательным, ответственным, целеустремленным человеком, вынужденным в одиночку противостоять несправедливости. — Многие ли согласятся с вами? — в голосе Хонджуна зазвучала горечь. — Мы ведь, в сущности, немногим отличаемся. Среди людей те, кто наделен даром — такие же белые вороны: вас боятся, вам льстят и завидуют, придумывают небылицы о том, на что вам приходится идти ради обладания силой… и все-таки вы находитесь на совершенно ином, неизмеримо высшем уровне. И я мог бы стать таким, должен был стать — но стал лишь мишенью для насмешек как от людей, так и от магов. Каждый, кто живет в торговом квартале — живое напоминание о том, чего я никогда не смогу достигнуть, каждый презирает и воспринимает меня как неудачника. Каждый, кроме вас, Сонхва. — Хонджун легонько боднул растерявшегося Сонхва лбом в плечо. — Вы — и в самом деле единственный в своем роде, тот, кого не отвратили ни мое происхождение, ни мои выходки и обращение с вами. Поначалу я думал, что все ваше дружелюбие — лишь уловка для привлечения покупателя; привыкнув считать доброту слабостью и глупостью, я не мог поверить в то, что вы, во всем превосходящий меня лишь по праву рождения, можете не питать ко мне неприязни. Почти каждый день я таскался в ваш магазин, донимая своими придирками, порой и на работу мог опоздать, только бы удалось увидеть вас — пусть я, как вы уже могли догадаться, вовсе не нуждаюсь в этом злосчастном бодрящем снадобье. Вам стоило бы давно вышвырнуть меня вон, отказать в обслуживании, как это сделали множество других торговцев, но вместо этого вы попытались изменить мою жизнь к лучшему, хоть и не сумели в итоге добиться желаемого. В чём я могу обвинить вас, кроме безграничного терпения и добросердечия? За что ненавидеть того, кто захотел протянуть мне руку помощи? Они снова умолкли: Хонджун потому, что занялся старательным, хоть и неумелым умыванием облепленной крошками мордочки, а Сонхва — оттого, что опять не нашел, чем ответить на речь, какой он совершенно не мог ожидать от ехидного архивариуса. В горле у него запершило. Конечно, Сонхва не мог согласиться со всеми теми добродетелями, что приписывал ему Хонджун — ведь в том, что случилось, был и личный расчет зельевара, как бы он ни пытался это отрицать, — но спорить юноша не собирался; сейчас его занимала мысль о том, что и сам он, выходит, не был лишен предубеждений по отношению к Хонджуну. Не увлекавшийся досужими сплетнями Сонхва не знал до этого момента ни подробностей о семье Хонджуна, ни что-либо о его прошлом; только сейчас он по-настоящему задумался о том, с какими демонами приходилось бороться такому непоколебимому внешне мужчине. — Вы как-то раз хотели меня о чем-то спросить, — вдруг всплыл в памяти Сонхва тот самый день, когда случайный и мимолетный разговор с Саном зародил в его душе роковое намерение. — Помните? Может, около месяца назад, когда нас прервал Сан. Что это было? — Ах, это, — забыв спрятать кончик языка, Хонджун застыл с поднятой лапой. — Ну… Это ничего особенного, просто… Ладно, уже не важно. Я хотел пригласить вас в этот театр, о котором все говорят. — В… театр? — теперь застыл уже Сонхва. — Но разве вы любите… Простите, я не имел в виду… Я хотел сказать — почему вдруг? — Не извиняйтесь, я и впрямь не любитель. Предпочитаю слушать живую музыку, нежели двухчасовой бубнеж со сцены. Но, — Хонджун смущенно засопел, — иногда, если мне случается задержаться у дверей магазина перед тем, как войти… Вы часто напеваете песни из мюзиклов и оперетт, да? Когда думаете, что вас никто не слышит — к слову, очень напрасно, у вас чудесный голос… В общем, я подумал, что вам должны нравиться такие вещи. Конечно, я собирался сказать, что билет оказался у меня случайно, что надоедливый коллега потащил меня на какую-то муть и в последний момент заболел, что я абсолютно не хочу идти, но никто в здравом уме не согласится разделить со мной эту участь, а мне жалко потраченных денег… — Но на самом деле вы купили билеты, чтобы пойти со мной? — Сонхва понимал, что выглядит сейчас совершенно по-дурацки, но не мог прекратить улыбаться от уха до уха. — Неужели правда, Хонджун? — Ну хватит вам, — шикнул надувшийся от неловкости Хонджун, хлопая Сонхва хвостом по руке. — Сидите тут с котом болтаете, да еще склабитесь, как помешанный. — Простите. Просто никогда бы не подумал, что получу от вас приглашение помимо предложений проследовать к черту. — А вы… — Хонджун замялся. — Вы согласились бы? Пошли бы на выступление со мной? — Пошел бы, — твердо сказал Сонхва. — И пойду — куда угодно и когда угодно. Что? — Он улыбнулся, увидев, как расширились глаза Хонджуна. — Для меня ничего не поменялось. Возможно, вы посчитаете это наглостью после всего, через что вам пришлось из-за меня пройти… но я буду счастлив составить вам компанию везде, куда бы вам не захотелось отправиться. Я говорю это не из жалости и не потому, что чувствую себя обязанным — но потому что вы, Хонджун, действительно очень мне симпатичны. Вконец сконфузившийся и раздувшийся до состояния мехового шара Хонджун свернулся на столе калачиком и сделал вид, что крайне озабочен состоянием своих коготков. Придвинув к себе тарелку, Сонхва наконец-то принялся за еду; с лица его не сходила застенчивая, но очень счастливая улыбка. Он и в самом деле только что признался Хонджуну в симпатии? А то, что сказал ему архивариус? Подобное не могло привидеться Сонхва даже в самых смелых снах. Знай он заранее, что все так обернется, подсунул бы Хонджуну двойную порцию зелья. Закончив трапезничать, они покинули опустевшую площадь. На город давно опустилась ночь, и на улицах им не встретилось ни души; лишь слышалось приглушенное бормотание лавочников, убиравших палатки, да шелестели на дорожках, сталкиваясь с листьями, обрывки листовок и газет — последние следы дневной суматохи. По земле стелилась стылость, в чернильной темноте не было видно ни зги, и Сонхва подумал, что назавтра, должно быть, снова будет дождь. Опасаясь за сохранность нежных лап Хонджуна, он все-таки взял его на руки, накрыв краем пальто; нести кота вместе с чемоданом было нелегко, но Сонхва готов был стерпеть что угодно ради возможности прижимать к груди теплый урчащий комочек. Убаюканный прогулкой Хонджун вскорости задремал. Он не проснулся ни тогда, когда они вернулись в магазин, ни тогда, когда Сонхва опустил его на свою подушку; лишь когда юноша, приняв ванну, сам лег в постель, сонно жмурившийся Хонджун подобрался к нему и свернулся подле, уткнувшись носом в изгиб его шеи. Не верившему в свое счастье Сонхва не хотелось засыпать, упуская момент, который, быть может, никогда больше не повторится, но еще сильнее он боялся потревожить Хонджуна нечаянным движением или звуком — и потому, закрыв глаза, он провалился в крепкий безмятежный сон.

***

С этого дня жизнь в магазине потекла своим чередом. Сонхва на удивление быстро привык к совместной с Хонджуном жизни, нисколько не чувствуя себя стесненным столь необычным соседством; с легкостью освоился в доме зельевара и сам архивариус — теперь он стал куда мягче и обходительнее в общении с Сонхва и не высказывал особой неприязни даже к Мунину. Разумеется, Хонджун не был бы Хонджуном, не будь он все так же ехиден и остер на язык, но Сонхва смог свыкнуться и с этим. Время, что он проводил за прилавком в ожидании покупателей, приносило ему теперь гораздо больше удовольствия: Сонхва посмеивался над порой резкими, но очень точными замечаниями Хонджуна, перебрасывался с ним шутливыми колкостями, горячо спорил и возражал, слушал и соглашался — и туманные осенние дни пролетали в мгновение ока. Свободные часы Сонхва по обыкновению коротал в теплице, орудуя ножом и тяпкой над грядками; Хонджун сидел на столе рядом, аккуратно перебирая лапой пучки собранных трав и сосредоточенно обнюхивая каждый из них на предмет негодности. Сонхва знал, что привычный к этой работе остроглазый Мунин справился бы намного быстрее, но отказываться от компании Хонджуна не хотел: он с радостью пользовался любой возможностью побыть в обществе архивариуса и, кроме того, хорошо понимал, как важно ему ощущать свою нужность и полезность. Единственным, что тревожило Сонхва, оставался облик Хонджуна. Октябрь близился к концу, вспыхнули темным багрянцем поредевшие кроны деревьев, отяжелело и опустилось небо, все чаще проливавшееся дождем — а Хонджун по-прежнему щеголял в кошачьем обличье, не поменявшись ни на йоту. Неужели Сонхва ошибся, и зелье оказалось совсем не таким уж безобидным? Острое раскаяние терзало юношу, не давало покоя, пусть угадывавший его настроение Хонджун и пресекал любые попытки Сонхва заняться самобичеванием. Конечно, после превращения Хонджуна в кота их отношения складывались самым лучшим способом, о чем раньше Сонхва боялся и помыслить: они часами говорили обо всем на свете, вместе ходили по посеребренным холмам и поросшим мхами лесным тропинкам, вечерами сидели вдвоем у камина, пока трескучая мелодия граммофона перекликалась со свистом ветра за окном. Становилось холоднее, и Хонджун все чаще приходил к Сонхва под бок, оправдываясь необходимостью согреться — и засыпал, вольготно растянувшись, на его коленях или груди, пока боявшийся вздохнуть юноша гладил шелковую шерстку на кошачьем лбу и вслушивался в тихое мурчание. Сонхва был безраздельно и по-настоящему счастлив, но счастье это отравлял постоянный страх. Что, если он совершил непоправимое, что, если Хонджуну предстоит провести остаток жизни в чужом теле? Да, он был счастлив, он был готов принять и полюбить Хонджуна в любом облике и виде — но только не за счет счастья самого архивариуса. Каково ему было на самом деле, что он мог утаить от Сонхва, не желая расстраивать и обременять чувством вины? Да и у Сонхва нет-нет, но появлялись тайные и мучительно сладкие мысли о том, как все было бы, окажись в его объятиях Хонджун-человек. Почесывая ушко кота, он представлял себе настоящего, живого, реального Хонджуна, опустившего голову на его колени, представлял, как заправил бы за ухо завиток ореховой прядки, поймал губами биение жилки на виске, коснулся мягкой теплой кожи, очертил пальцами линии его яркой улыбки… Этого никогда не случилось бы взаправду, и Сонхва не мог просить о подобном — но боль несбыточного саднила в сердце, заставляя в полной мере осознать всю тяжесть его проступка. — Знаете, есть способ гарантированно вернуть вам человеческий вид, — сказал Сонхва однажды, оторвавшись ненадолго от тщательного выскабливания тыквы, что должна была впоследствии украсить порог магазина. Хонджун сидел у садового стола, увлеченно гоняя лапой разложенные на газетах тыквенные семечки; заслышав Сонхва, он сконфузился и быстро принял сдержанный вид благовоспитанного кота. Клевавший семечки Мунин искоса взглянул на него и покачал головой. — Перед Самайном самое лучшее время. — Бросить меня в очищающий костер? — фыркнул Хонджун. — Эта дивная мысль пришла к вам в голову после того, как я опалил хвост над вашим котлом? — Не ерничайте. И к котлу вы полезли по своей воле, я предупреждал, что это опасно. — Вытерев руки от оранжевого сока, Сонхва оглядел бравые ряды уже вырезанных тыкв и удовлетворенно кивнул. Стояли последние дни октября — не сияющая сентябрьская пестрота, но тихая глубокая задумчивость зрелой осени. Покачивая перистыми карминными ветвями, склонились к влажной земле рябины; тянулись в туманных клубах облаков стаи гусей, покидавших родные края. Трава в саду зельевара была сплошь усыпана бурыми листьями, и блики от трепетавших в фонарях огоньков мерцали на их влажной поверхности. — Я говорю про обряд отречения. Хонджун, насупившись, вопросительно посмотрел на него снизу вверх. Сонхва знал, как сильно Хонджуна раздражало столкновение с чем-то недоступным его пониманию, и его губы дрогнули. — Что это — обряд отречения? — Когда маг полностью принимает дар, он проходит обряд инициации, — пояснил Сонхва. — Когда отказывается от дара — проходит обряд отречения, что также прекращает действие всех его обратимых заклятий. Все просто. — Ладно, меня абсолютно не интересует эта ваша магическая чепуха, — запрыгнув на стол, Хонджун уселся рядом с тыквой, резной орнамент которой явно был выполнен по его образу и подобию — по крайней мере, Сонхва усматривал несомненное сходство в ее хищном прищуре и треугольной кнопочке носа. — Но допустим, мне все-таки немного интересно. Как это работает? — Наш дар нам не принадлежит. — Сонхва снял фартук и опустился на колченогий табурет у стола. — Люди думают, что сила, которую мы используем, является чем-то врожденным и неотъемлемым, но на самом деле мы ее просто заимствуем. Все, что мы делаем, делается не нашими руками; мы лишь заключаем своего рода контракт, обращаемся к — луне, Триединой богине, высшей воле, называйте, как хотите, — чтобы она творила через нас. Как кувшин, что вбирает в себя воду из источника, чтобы потом отдать ее людям, как инструмент, что звучит лишь под рукой музыканта. Не из всякой глины получится вылепить кувшин, но тот, кто способен принять дар, обязуется нести служение тому, кто этот дар преподносит. Кто-то несет его с достоинством, обращая дарованную силу во благо, кто-то, напротив, использует магию в собственных низменных целях, не задумываясь о том, что за гранью каждому из нас придется ответить — а кто-то решает по своей воле отказаться от дара магической силы. Разбить кувшин, если следовать аналогии. — И вся вода, что была в кувшине, уйдет в землю, — закончил мысль Хонджун, и Сонхва кивнул. — А что насчет воды, которая бывала в нем раньше? Что произойдет с эффектами от других ваших зелий, они тоже исчезнут? — Нет, то, что уже свершилось, не может обернуться вспять, — покачал головой юноша. — Другое дело — то, что произошло с вами. Вы родились человеком, не котом, магия дала вам тело, которого у вас не должно было быть, и потому все можно вернуть в первоначальный вид. — Ценой вашего дара, — задумчиво проговорил Хонджун. — И вам не будет жаль? Отказаться от силы, желанной тысячами людей? Сонхва помедлил — вопрос Хонджуна попал в самое яблочко. Ответа он не знал. Будет ли он жалеть о своей утраченной жизни, об ощущении детского восторга, что он испытывал всякий раз, глядя на сотворенное его руками волшебство, о благодарных улыбках покупателей, чьи жизни Сонхва смог поменять к лучшему? Будет ли скучать по домашнему уюту магазина за лазурной дверью, по разноцветному пару над котлами, по запахам венков сушеной лаванды и ромашки — и по теплой тяжести на своей груди, когда Хонджун засыпал в его объятиях? Нет, ему не следует думать об этом, не следует растравливать себя воспоминаниями о том, что ему придется отдать во имя искупления собственной глупости. Цена велика — но это цена, которую необходимо заплатить для того, чтобы свою утраченную жизнь смог обрести Хонджун. — Я уже говорил вам — человеку не нужен дар, чтобы прожить достойно, — Сонхва через силу улыбнулся. — После всего, что вы рассказали, с моей стороны было бы лицемерием поступить иначе. — Но ведь вы всю свою жизнь занимались зельями. — Сонхва ждал, что Хонджун будет прыгать от счастья, узнав о возможности вернуться в человеческое тело, но архивариус лишь испытующе смотрел на него, не выказывая никакой радости. — Это ваше дело, ваш заработок, то, что вы знаете и умеете. Что вы будете делать, если бросите все в одночасье? — Магия — лишь часть моей жизни, но вовсе не вся жизнь, — поправил его Сонхва. — Будет только лучше, если окружающие смогут воспринимать и оценивать меня без оглядки на мой дар… ведь, в конце концов, прежде я и не хотел им обладать. — Увидев, как растерянно расширились глаза Хонджуна, Сонхва снова улыбнулся. — Не удивляйтесь. Сила — это не только благословение, но и ответственность, и далеко не для для каждого она так уж желанна. Вместе с даром мы обретаем власть, возможность менять чужие судьбы; легко прельститься этой властью, легко потерять себя и свою человечность. Вы говорили верно — люди считают нас прислужниками тьмы, зачастую боятся, и боятся не зря. Мне приходилось знать тех, кто, приняв дар, приходил в города в надежде помочь людям, и кто, получив в ответ лишь издёвки и спрятанный за фальшивыми улыбками страх, уходил потом прочь, обратив свою силу против изгнавших. Нас превозносят, нами восхищаются, пресмыкаются и льстят; нас презирают, боятся, бросают в лицо обвинения и насмешки — но мало кто видит в нас равных, видит живого человека за ярлыком одаренного. — Я всегда видел в вас равного, — возразил Хонджун. — Ну, не всегда, но когда смог узнать лучше. Возможно, я и считал вас иногда непроходимым тупицей, размазней и разгильдяем — но на исчадие тьмы вы тянете слабо. — Мне повезло иметь столь чуткого и понимающего покупателя, — лукаво ответил Сонхва и тут же посерьёзнел. — Конечно, мне грех жаловаться — за годы, проведенные в магазине, я сумел наладить связи со многими, кто сюда приходил. Все мои постоянные клиенты — чудесные милейшие люди, ни от кого из них я не слышал дурного в свой адрес… и все же своим для них мне не стать. Моя жизнь для них сложна и непонятна, да и что могу понять об их жизнях я сам, как могу по-настоящему узнать того, на чьем месте никогда не был? А мне бы так этого хотелось — мирно жить и работать, ходить на ярмарки в воскресный день, чтоб поглазеть на шутов и фокусников, судачить с соседями о чудесах из баек странствующих сказителей… Быть кем-то, в ком люди увидели бы что-то большее, чем чужака с опасным даром. Я ведь и сам очень долго не мог найти себя, понимал, что люди ждут от меня чего-то невероятного, что все они видят во мне какого-то могущественного чародея, способного на непостижимые вещи, боялся — что, если я не смогу оправдать их надежд? Что, если опозорюсь и выставлю себя на смех, если они вдруг поймут, что никакой я не могущественный и не одаренный? Все было бы проще, родись я обычным человеком. Я бы работал, как вы, в библиотеке, а может, нанялся бы помощником пекаря — мне ведь всегда нравилась выпечка, вы знаете… Тогда, возможно, и вам было бы проще открыть мне свое сердце. — Сонхва прикусил язык, сообразив, что нечаянно сказал больше, чем хотел, но внимательно слушавший его Хонджун никак не отреагировал на эту оговорку. — Теряя, мы получаем шанс обрести что-то новое, видим то, что прежде было скрыто в тени. Мне не о чем жалеть — я помог многим людям, был хорошим магом и зельеваром. Думаю, теперь я должен стать просто хорошим человеком. Хонджун промолчал, продолжая пристально смотреть на Сонхва блестящими глазами цвета осени; ветер играл с солнечно-золотым океаном его шерсти, ласкал длинные вьющиеся прядки. Сонхва, переведя дух после долгой беседы, снова набросил фартук и взялся за тыкву. Говоря все это, он лишь пытался убедить Хонджуна, что был, несмотря на кажущуюся холодность, отзывчив и благороден, а потому наверняка постарался бы отговорить Сонхва от столь радикального решения проблемы — но сейчас юноша с удивлением понял, что сказанное им успокоило и его самого. Конечно, он покривил душой, сказав, что не станет жалеть об утраченном, однако и ложью это не было. Сонхва в этом городе знают и уважают, у него есть друзья, готовые протянуть руку помощи, даже лишившись дара, он не пропадет и сможет найти свое призвание — а что ждет Хонджуна в кошачьем облике, кроме неизвестности и страха? Ему и прежде приходилось несладко, а жизнь кота так уж тем более нельзя назвать насыщенной и интересной, да и длится эта жизнь не так долго… Нет, нет, Хонджун должен вернуться в человеческое тело, должен получить шанс обрести свое счастье; в конце концов, именно в дарении людям счастья и заключалась работа зельевара. Только бы Хонджуну было хорошо, только бы все снова встало на свои места — тогда Сонхва и в самом деле будет не о чем жалеть. Тогда он тоже будет счастлив. Несмотря на твердое намерение вернуть все на свои места, легкая хандра так и не покинула Сонхва окончательно, и он провел в пасмурном затишье остаток столь же пасмурного и тихого дня. Вечером он, как обычно, обошел торговый зал: протер до скрипа стеклянные дверцы шкафчиков, расставил склянки и бутылочки, подмел пол до малейшего дюйма, следя, чтобы на щербатых досках не было ни одного пятнышка, смахивая незаметные пылинки, расправляя складки на занавесках — прощаясь с местом, что было ему домом. Поднявшись на второй этаж, Сонхва забрался с ногами в кресло и долго смотрел на огонь в камине — искристо-яркий, легкомысленно веселый, плясавший бойкими язычками в счастливом неведении о людских тревогах и горестях. Наверное, Сонхва стоило бы подумать о том, что он будет делать дальше, начать паковать вещи, подсчитать свои сбережения на первые месяцы поиска новой работы, но на него навалилось меланхоличное оцепенение. Притих и Хонджун, на которого раньше, согласно принятому среди кошек обычаю, нападала по вечерам особенная неугомонность. Словно чувствуя настроение почти уже бывшего хозяина дома, он уныло слонялся из угла в угол, заглядывал в сундуки, которые распахнул, но так и не разобрал Сонхва, бродил по вываленной из шкафов одежде — и все так же хранил молчание. Спать они ложились в тоскливой тишине. Накрывшись одеялом до самого подбородка — растопленный очаг уже не спасал от сковавших окна заморозков, и по коже полз холодок, — Сонхва рассматривал бархатистые переливы полога над головой. Где ему придется засыпать в ближайшие дни, какие сны придут к нему из неведения? Неожиданно в его грудь уперлись две маленькие, но весьма твердые лапки, и Сонхва закряхтел, вмиг забыв о своих печалях. — Спите, — велел Хонджун, основательно и с удовольствием потоптавшись еще по ребрам Сонхва — очевидно, страдания юноши входили в перечень того, что могло сделать архивариуса счастливым. — Этот ваш обряд отречения, наверное, много сил требует? — И целой грудной клетки, — просипел Сонхва, аккуратно снимая с себя Хонджуна. — Я попробую уснуть. Спасибо… и спокойной ночи. Хонджун неопределенно хмыкнул, не удостоив Сонхва ответным пожеланием. Несколько секунд он шебуршился в темноте рядом, а затем уже привычно свернулся калачиком над плечом зельевара, заурчал, пуская щекочущие мурашки по его шее. Сонхва улыбнулся и сомкнул веки, позволяя мягкому успокаивающему теплу растечься по телу. Вдруг кончика его носа коснулось что-то влажное и прохладное, и он испуганно распахнул глаза — чтобы упереться взглядом в изумрудные кошачьи зрачки. — Спите, — повторил Хонджун. Еще раз потеревшись носом об нос Сонхва, он опустил голову и заснул. Утро нового дня встретило Сонхва слепящим светом, звонким щебетом птиц и пушистыми от инея листьями за запотевшими окнами — погода, несмотря на холода, стояла самая прекрасная, и это обстоятельство испортило настроение юноши окончательно. Он предпочел бы, чтоб снаружи хлестали колючие струи дождя, чтоб ветер беспощадно гнул стонущие деревья, вторя ноющей в сердце тоске; тогда он мог бы, завернувшись в черный плащ, с трагичным достоинством взойти на капище, провести в гнетущей тишине обряд, отречься от дара с положенной в такой ситуации мрачной драматичностью — но природа словно насмехалась над его терзаниями, бросая в лицо снопы солнечных лучей, разукрашивая холмы празднично сверкающей глазурью инея, и Сонхва пришлось забыть о своих планах предаться унынию. Чувствуя, как оттаивает понемногу ледяная корочка в груди, он приготовил на скорую руку завтрак, осушил пару чашек перечного шоколада (Хонджун смотрел на чашки с чрезвычайной враждебностью) и к моменту выхода из дома был вполне уже бодр и весел, примирившись с тем, что ждало его в конце дороги. Нет, это вовсе не конец, поправил себя Сонхва, разглаживая широкие рукава темно-зеленого пончо. Это новое начало — как для него, так и для Хонджуна. — Далеко нам тащиться? — спросил Хонджун, пока Сонхва складывал все необходимое — костяной нож, несколько маленьких пузырьков и агатовые зернышки рун — в кожаную сумку. — И почему нам вообще нужно куда-то тащиться? — Дар следует вернуть там, где я его получил, — объяснил Сонхва, защелкивая замочки и протягивая к Хонджуну руку. Кот послушно забрался на плечо юноши, впиваясь в него — вероятно, совсем не случайно, — своими острыми коготками. — Это недалеко, но вообще-то вам туда идти не обязательно — мы ведь не знаем, когда именно вы станете человеком и как вы будете чувствовать себя после превращения… — Я не против прогулки, — в последние дни Хонджун вынужден был сидеть взаперти из-за непогоды и теперь казался очень довольным перспективой выйти на свежий воздух. — К тому же пребывание в вашем доме представляет смертельную опасность и для человека, и для кота. — Мне не показалось, что вы так уж сильно страдали тут все это время, — усмехнулся Сонхва, выходя на порог. Надувшийся Хонджун отвернулся и принялся с повышенным интересом разглядывать ряды кирпичных домиков с цветастыми навесами, что выглядели особенно нарядными и яркими в каскаде солнечного света. Подставив лицо дыханию ветра, пахшему прелой листвой, морозом и влажным камнем, Сонхва зашагал по дороге, уводившей его к городским воротам. Вскоре черепичные крыши и сверкающие магазинные витрины сменили приземистые хижины, покрытые соломой, а немного погодя исчезли и они. Теперь перед путешественниками расстилались каменистые холмы с пылающими островками увядших трав; исчерченная колесами телег дорога петляла меж ними, взбираясь вверх и теряясь в сумрачной чаще леса вдали. Над верхушками деревьев, выступая из облачной дымки, высился холм, увенчанный одиноким дубом. Туда много лет назад Сонхва пришел робким юнцом, мятущимся в страхе и предвкушении, туда он не раз приходил после, вознося молитвы богам и празднуя во всполохах костров очередной поворот колеса года — туда он шел сейчас, готовясь воздать последние почести силе, что так долго принадлежала ему. Отбросив вновь подступившую ностальгическую печаль, Сонхва приказал себе сосредоточиться на дороге. Та с каждым шагом становилась все трудней, превратившись в узкую, почти не различимую тропинку, вошедшую под лесную сень. То тут, то там в преграждавших путь камнях чернели глубокие расселины, откуда казали плоские головки по-осеннему сонные змеи и ящерицы; ползла по пятам буйная пена спиреи, пряча ямы и рытвины, в которых невнимательный путник легко мог бы сломать ногу. Крепко прижимая Хонджуна к груди, Сонхва осторожно обходил все опасные места, ступая по лишь магам известным кочкам и камням. Обрядовый холм не был скрыт от людей, его не охраняли, по расхожему поверью, полчища злых духов, однако едва ли случайный человек сумел бы до него добраться: ни лошади, ни волы не способны были осилить этот путь, а человек — человек же попросту сгинул бы среди скал и прорывших землю узловатых корней. Даже Сонхва, знавшему дорогу как свои пять пальцев, приходилось время от времени останавливаться для передышки. Присев на причудливо изогнувшийся ствол дерева, он опускал Хонджуна вниз; тот бегал, разминая лапы, вдоль бормотавших во мшистых камнях ручейков, гонялся за солнечными зайчиками, мигавшими из полумрака зарослей, катался по блестевшей от росы траве — видимо, и он по-своему прощался с минутами, проведенными в кошачьем облике. Сонхва с улыбкой смотрел на Хонджуна и чувствовал, как все его сомнения и сожаления растворяются в беззаботном ликовании некогда угрюмого архивариуса. «Будьте счастливы, Хонджун. Вопреки всему, что говорили вам невежды и глупцы, вопреки всему, что вам пришлось испытать по моей вине — будьте всегда свободны и счастливы, как сегодня.» Наконец, спустя полчаса они взошли на холм. Поросший сухой травой остров в океане зелени и скал, он первым встречал солнце, поднимавшееся из-за гор, и последним провожал его, когда закат догорал на побережье за городской стеной. Отсюда и горы, и дома, и раскинувшиеся вдалеке бурые заплатки полей казались маленькими и игрушечными, размытыми стелившимся по низинам туманом; слепили взгляд блики, бежавшие по ниточке реки, мелькавшие меж рыбацких лодочек и рассыпавшиеся по морской глади сотней сверкающих осколков. Спрыгнув с рук Сонхва, Хонджун сделал несколько шагов вперед, щурясь и оглядываясь по сторонам. Поставивший сумку на землю юноша разглядывал открывшуюся ему картину с не меньшим любопытством: нечасто ему доводилось видеть это место при свете дня. В середине холма, темнея в окружении выцветших цветочных кисточек, проступал пятачок земли, где по праздникам обыкновенно разводили кострище; сейчас лишь пригоршни золы и выбеленные огнем обломки дров напоминали о прошлых вечерах. По склонам холма ползли свечки плаунка, взмывали вверх зелеными гребнями, трепетали на ветру, вспугивая редких птиц и запоздалых жуков. На самой вершине возвышался кряжистый дуб, листья которого давно уже сорвала и унесла осень, и завязанные на обнажившихся ветках ленточки расплескивались по небу разноцветными кляксами. Приблизившись к дубу, Сонхва опустил ладонь на ствол, приник лбом к шероховатой, согретой солнцем коре — прощальный привет старому другу, что наблюдал за превращением напуганного ребенка в талантливого и умелого чародея. Зазвучали в ушах голоса флейт и лютен, пронеслись перед глазами вившиеся над костром искры, лепестки цветов в венках, отблески луны на тонких ножках чаш, бесконечность и неизмеримость ночи, озаренной мириадами звезд… В горле встал комок. Отойдя от дерева, Сонхва вернулся к сумке и опустился перед ней на колени. Сидевший рядом Хонджун внимательно наблюдал за ним. — Я ожидал, что здесь все будет выглядеть по-другому, — проговорил он задумчиво. — Здесь так неожиданно… как бы сказать… — Умиротворенно? — подсказал Сонхва. Хонджун кивнул. — Вы, наверное, ждали черепа, алтари, кровавые пентаграммы? — Нечто вроде, — согласился архивариус. — Как будет проходить ваш ритуал? Вам нужно принести кого-нибудь в жертву? На меня не смотрите, ни один бог в здравом уме такую жертву не примет. — Нет, это не обязательно, — засмеялся Сонхва. — Но вам лучше отойти подальше от круга, который я начерчу. Достав из сумки нож, Сонхва поднялся на ноги и осмотрелся, определяя нужные координаты. Хонджун не двигался с места, подставив солнцу мордочку; его длинные пушистые усы сияли на свету, отчего и сам архивариус походил на необычный цветок, вдруг выросший среди осени. Сонхва удивленно глянул на него, невольно любуясь. — Хонджун? — Я передумал. Пойдемте обратно. Опешив, Сонхва едва не выронил нож. На мгновение его посетила нелепая обида — он так переживал из-за этого обряда, обо стольком передумал, пока шел сюда, а выходит, что все было напрасно? — но это чувство быстро исчезло, сменившись изумлением. — Не понимаю?.. — Вот тут вы меня как раз не удивили. — Хонджун потянулся, выгнув спинку коромыслом, и легко огладил хвостом ногу Сонхва. — Идемте, у меня лапы мерзнут, а нам — вернее, вам — еще скакать битый час по этим скалам и пенькам. Сонхва снова присел и вгляделся в Хонджуна. Он решил, что в архивариуса, должно быть, и в самом деле вселился какой-то проказливый дух — ведь то, что он сейчас слышал, не укладывалось ни в какие представления о разумном. — Хонджун, — мягко проговорил юноша, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, — вы же помните, зачем мы пришли сюда? Помните, что я собирался провести обряд отречения? — Вполне. — И вы помните, что это единственный известный мне способ, который позволит вам снова стать человеком? — Что именно заставило вас думать, будто я не способен понять очевидное? — поинтересовался Хонджун с толикой раздражения. — Я прекрасно помню, что вы первостатейный болван, который умеет превращать людей в кошек и не умеет расколдовывать обратно; теперь, очевидно, вы решили превратить меня еще и в сосульку, поскольку упорно не желаете отнести меня обратно в дом. — Вы сами отказались от одежды, — уныло парировал Сонхва. — Хонджун, постойте, но я же должен провести обряд! Вы должны вернуться в свое тело! Если вы передумали из-за меня… — Вы, верно, король болванов, раз предположили, что я делаю это из-за вас, — перебил его Хонджун. — Если вы вдруг еще не заметили, я самый эгоцентричный человек и кот из когда-либо существовавших, и все, что я делаю, я делаю только ради себя. — Вы хотите навсегда остаться котом? Хотите прожить пятнадцать или, хорошо, двадцать лет в чужом теле? Хонджун фыркнул и отвернулся от растерянного зельевара. Глядя в его непроницаемую спину, Сонхва подумал, что, наверное, и впрямь разучился понимать людей. Разве Хонджун не мечтал вернуть отнятую жизнь? Разве ему не хотелось отплатить Сонхва за все, что он перенес по его вине, разве это не было честно? — Вы не поймёте, даже если я объясню. — Я постараюсь, — пообещал Сонхва. Хонджун вздохнул и бросил на него хмурый взгляд. — Что можете понять вы, обладающий даром магии и гораздо более важным и редким даром располагать к себе людей? Что вы потеряете, если станете обычным человеком? Вас любят и уважают, у вас есть друзья и хорошие приятели, что примут вас любым, вы смогли завоевать симпатию даже такого нелюдимого брюзги, как я — а что терять мне? Что такого ценного и хорошего было в моей человеческой жизни, чтобы я хотел ее вернуть? — Шанс все исправить, — ответил Сонхва, не задумываясь о том, что еще накануне рассуждал практически точно так же. — Возможность начать все с чистого листа, реализовать себя и свой потенциал, обрести кого-то, кого вы тоже сможете назвать близким другом. Что ценного и хорошего в жизни кота? Вы родились замечательным, умным, незаурядным человеком и заслуживаете прожить счастливо — как человек, а не как домашняя зверушка. — Но ведь я уже счастлив, — спокойно возразил Хонджун, и зельевар снова пришел в замешательство. — В роли домашней зверушки я показал себя куда лучше, чем в роли человека. Моим коллегам не приходится терпеть мою кислую мину за соседним столом, жители торгового квартала наконец-то смогли вздохнуть с облегчением, а я… я каждый день вижу рядом того, кого, надеюсь, смогу однажды назвать близким другом. Вы улыбаетесь мне, заботитесь, разговариваете так, словно я не изводил вас столько лет своим вечным недовольством… Став котом, я получил то, о чем раньше мог только мечтать — возможность быть с вами, Сонхва. — Хонджун помолчал, смущённо опустив глаза. — Отречение от дара станет потерей не для вас, но для меня и для сотен других людей, которым вы помогли. Как я могу поставить на чашу весов ваш дар, благодаря которому множество жизней стало лучше, против собственного бесполезного существования, о прекращении которого никто не станет горевать? — Вы ошибаетесь, — отчаянно колотившееся сердце Сонхва грозило в любую секунду выскочить из груди. — Я забочусь о вас не потому, что вы кот… и вам вовсе не обязательно быть котом, чтобы быть рядом. Знаете, почему я подмешал вам то зелье? Почему захотел, чтобы вы стали мягче и покладистей? Сонхва тоже смолк ненадолго, набираясь отваги и боясь посмотреть Хонджуну в глаза. Тот ждал, заметно нервничая и, похоже, так же сильно боясь услышать ответ. — Потому что вы очень, очень нравитесь мне, Хонджун. Потому что я готов был пойти на что угодно, только бы и вы хоть раз улыбнулись мне, только бы сбылась и моя мечта на взаимность… потому что, как видите, и я не лишен эгоцентризма. Наступила тишина. Теперь они, распушившийся от холода кот и раскрасневшийся от смущения человек, неотрывно смотрели друг на друга. Унялся бившийся об скалы ветер, затихли даже взволнованно шептавшиеся кусты и деревья под холмом — будто пытаясь лучше услышать не высказанные, но совершенно одинаковые слова в сердцах этих двоих. — Вы тоже мне нравитесь, Сонхва, — произнес, наконец, Хонджун, и в его глазах вдруг мелькнула хитрая смешинка. — Видите, как удачно все сложилось — человеком я никогда не решился бы признаться. Когда стесняюсь, вечно краснею, как круглый дурак. Сонхва покачал головой и отодвинул полы пончо, позволяя Хонджуну забраться в теплое гнездышко ткани и его рук. Кот доверчиво прильнул лбом к груди юноши, спрятал мордочку в пышных шерстяных складках, отогревая озябший нос. Поднявшись с земли, Сонхва подхватил сумку и бросил последний взгляд на приветливо махавший лентами дуб. — Все-таки передумали наверняка? Даже после того, что я сказал? — Вы, как обычно, ничего особо умного не сказали, так что и думать здесь не о чем. Сейчас я хочу поскорее добраться до камина и съесть что-нибудь сытное и согревающее. — Высунув нос наружу, Хонджун сурово посмотрел на Сонхва. — Вы ведь не собираетесь однажды выпроводить меня из дома? — Ну, я своим здоровьем дорожу, — улыбнулся Сонхва. Только сейчас, спускаясь с холма, он ясно понимал, как сильно страшила его перспектива лишиться дара — и, что важнее, общества вредного и насмешливого Ким Хонджуна. С каждым новым шагом улыбка на его лице расцветала все ярче, и слова архивариуса лились ему вслед неутихающей музыкой. Вы тоже мне нравитесь, Сонхва. Спускаться с холма было куда проще, чем взбираться вверх, и вскоре Сонхва уже хлопотал у домашнего камина, раздувая тлевшие угольки, пока Хонджун сооружал себе нору из старых одеял и пледов. Наполнив свою чашку шоколадом, а хонджуново блюдце козьим молоком (несколько дней назад Сан прислал ему километровый список того, что можно и нельзя было давать котам), юноша устроился на плетеном коврике и с облегчением вытянул непривычные к долгим прогулкам ноги. Языки пламени весело гудели, вились вокруг прутьев решетки, заставляя тени плясать на полу; в животе у Сонхва разливалось тепло, не имевшее никакого отношения ни к огню, ни к горячему шоколаду. Открывать магазин уже было поздно, и остаток дня он провел с Хонджуном. Расставляя по полкам книги, что успел снять вчера, Сонхва красочно описывал Хонджуну другие принятые среди магов ритуалы и обряды, рассказывал о собственной работе, о зельях и снадобьях, о травяных сборах и их приготовлении, о покупателях, встречавшихся ему, и курьезных случаях, бывавших с ним за эти годы — обо всем, что он знал, любил и, как стало теперь ясно, до дрожи боялся потерять. Хонджун внимательно слушал его, ловя каждое слово и не отводя пристального взгляда. Сонхва знал, что архивариус, вероятно, не понял и половины того, что рассказал ему увлекшийся не на шутку зельевар, и все же ему было донельзя приятно поделиться с ним частичкой своей жизни. Когда напольные часы отстучали одиннадцать вечера, Сонхва стал готовиться ко сну. Впервые за долгое время он ложился в постель с совершенно спокойной душой, не стесненной никакими тревогами и угрызениями совести. Конечно, ему по-прежнему хотелось, чтобы Хонджун снова стал человеком; хотелось взглянуть в лицо, освещенное улыбкой, хотелось услышать те самые слова, держа его за руку и любуясь янтарным блеском глаз с невозможно длинными ресницами — но сейчас это желание как будто потускнело и отступило на задний план. Сонхва был уверен: однажды он все-таки найдет способ повернуть все вспять и воплотить свою мечту в жизнь, а пока — пока что же он был готов довольствоваться тем, что было у них сейчас. Не все ли равно, в каком обличье пребывает тот, кого любишь? Хонджун рядом, Хонджун здоров и прекрасно себя чувствует, Хонджун наконец-то, спустя столько времени, счастлив — ничто иное не могло иметь значения. Просто небольшая уловка, маленькая хитрость… …зелье лишь поможет этим чертам раскрыться и проявиться в полной мере… …что плохого в том, чтобы хотеть помочь тому, кто и сам наверняка страдает от своего скверного нрава?.. …будьте всегда свободны и счастливы, как сегодня, Хонджун. Сонхва открыл глаза. Судя по бледному свету, пробивавшемуся сквозь шторы, уже давно наступило утро, хоть крепко уснувший юноша и не услышал звона будильника. Вылезать из теплой постели в студеную комнату ему, тем не менее, не хотелось, и он, наплевав на все свои зельеварские обязанности, вновь укутался в одеяло по самые уши. Отголоски стремительно таявшего сна еще звучали в ушах; покачивались перед глазами неясные образы, не давая ухватить и рассмотреть поближе. Что, интересно, ему снилось? Уже и не вспомнить, но, кажется, что-то довольно приятное. Следом за грезой пришли воспоминания о вчерашнем дне, и Сонхва не сдержал широкой довольной улыбки, беззвучно повторяя губами признание Хонджуна. Вероятно, ему все же стоит пересилить себя и подняться с постели, пока архивариус не решил опять перебудить весь торговый квартал бравыми песнопениями. Повернувшись на бок, Сонхва потянулся к соседней подушке, но Хонджуна там не оказалось; приподнявшись на локте, взглянул на подоконник, где Хонджун обыкновенно дожидался его пробуждения, алчно наблюдая за прыгавшими по веткам воробушками — снова никого. Сонхва заволновался. Испытывая чувство дежавю, он торопливо спустил ноги на пол и накинул халат, сделал несколько шагов к двери, надеясь обнаружить Хонджуна на кухне — и остановился, ощутив чужой взгляд в спину. — Я здесь. Сонхва обернулся, и комната на секунду вдруг накренилась вбок. По другую сторону кровати у почти затухшего камина сидел на полу Хонджун — настоящий и живой Хонджун, завернувшийся в плед и наблюдавший за последними прозрачными огоньками. Ткань сползла с его широких плеч, открывая смуглую кожу с россыпью родинок — созвездие Кассиопеи под золотой туманностью кудряшек на шее. Ступая медленно, как по зыбучим пескам, Сонхва обошел кровать и снова замер, не решаясь приблизиться — будто выросшая перед ним иллюзия могла исчезнуть от резкого прикосновения или громкого звука. Не собиравшийся исчезать Хонджун молча поднял голову. Он был таким же, каким его помнил и видел каждую ночь во снах Сонхва: острый вздернутый нос, медовые искорки на темной радужке глаз, упрямое и строгое выражение лица, которое, вероятно, выдавалось вместе с удостоверением архивариуса… хотя, пожалуй, кое-что все же изменилось. Сонхва покосился на пару пушистых кошачьих ушей, украшавших ореховую макушку Хонджуна, и покачал головой — об этом он подумает позже. — Вы снова… Почему… — Сонхва запнулся, не зная, о чем хочет спросить в первую очередь, и по-прежнему не соображая ровным счетом ничего. — Давно вы?.. — Сегодня утром, — ответил Хонджун, зябко подтягивая плед повыше. — Может, раньше. Я проснулся от вашего будильника — советую вам, к слову, пожертвовать его армии в качестве оружия массового поражения, — и сразу почувствовал, что что-то не так. Ну или, вернее, все так, как и должно быть — я же снова стал человеком. — Хонджун, это… Это же замечательно, — распираемый восторгом Сонхва опустился на пол рядом с архивариусом; к восторгу этому, впрочем, примешивалась некоторая досада от осознания того, что он мог бы стать свидетелем самого восхитительного и невероятного зрелища в своей жизни, проснись он хотя бы минутой раньше Хонджуна. Он был человеком, он спал в одной постели с юношей, быть может, даже лежал в его объятиях — ну почему Сонхва опять без памяти задрых в такой критический момент! — С вами все в порядке? Ничего не болит и не беспокоит? Как вы себя чувствуете? — Лысым, — Хонджун выпростал из пледа руку и сосредоточенно оглядел ее со всех сторон. — И пальцы… Их как-то очень много. Кажется, я слегка забыл, как управлять всеми десятью. — Вы привыкнете, — заверил Сонхва, лучась улыбкой. Вскочив на ноги, он суетливо заметался по комнате. — Тогда теперь, наверное… Вы голодный? Я сейчас что-нибудь приготовлю! Или, хотите, сбегаю в булочную? Вы же любите сладкое? Нет, для начала я лучше наберу горячую ванну — вам же холодно теперь, без шерсти, да и дрова кончаются, заодно схожу к поленнице… — Для начала помогите мне встать, — прервал Хонджун его маловнятный поток мыслей. — Я теперь ужасно высокий. — Высо… а, ну да, — вовремя прикусив язык, Сонхва с готовностью протянул ему руку. Хонджун сжал его ладонь, неловко привстал с ковра, и плед с тихим шорохом соскользнул вниз. Проследивший за ним взглядом Сонхва почувствовал, как кровь прилила к щекам: только сейчас он вспомнил, что котам одежда вообще-то не полагалась. Очевидно, об этом вспомнил и Хонджун — и на его обнаженной груди заалели пятна румянца. — Сонхва, — кроме легкой дрожи в голосе ничего не говорило о том, что Хонджун утратил свое обычное самообладание. — Вы не могли бы принести мою одежду, если, конечно, еще ее не выкинули?.. — Конечно, да, — тупо согласился Сонхва, сверля глазами все сильнее красневшую грудь Хонджуна. — То есть, конечно нет. То есть, сейчас принесу. Повисла пауза. Бесстыжий взгляд Сонхва, полностью отказавшись подчиняться хозяину, продолжал свое увлекательное путешествие: паутинка сизых венок на нежной коже ребер, долгая ложбинка на подтянутом животе, вилочка мышц между крепкими бедрами — и… — Сонхва. — Да? — Моя одежда. Пожалуйста. — Конечно. — Едва ли не силком повернув свою голову к окну, Сонхва помог Хонджуну дойти до кресла и тут же разжал пальцы — лишний раз касаться сейчас архивариуса было крайне опасно. — Извините. Я сию секунду. Подлетев к шкафу, Сонхва рывком распахнул дверцы и спрятал пылающее лицо в спасительной тени. Он столько раз переодевался в присутствии Хонджуна, спал с ним одной кровати, обнимал по ночам, но теперь, когда Хонджун стал человеком, все совсем иначе — он совсем без одежды, сидит в его, Сонхва, комнате, держал его за руку, и… боже, что за дурацкие мысли лезут в голову? Хонджун снова человек — это же прекрасно! Это же именно то, чего они оба хотели! Теперь проблема решилась сама собой, теперь не будет никаких переживаний и чувства вины… и этих общих ночей под одним одеялом тоже не будет, как не будет и многочасовых разговоров, язвительных шуточек и метких замечаний Хонджуна. Взглянув на свою негодяйскую внешность в зеркале на дверце шкафа, Сонхва велел себе заткнуться. Неужели он совсем тронулся умом на почве нездоровой влюбленности? Ему стоит благодарить всех известных богов и богинь за то, что действие зелья оказалось временным, и Хонджуну не придется провести жизнь в облике кота, вынужденного существовать под одной крышей с болваном, разгильдяем и прочими нелестными эпитетами, которыми совершенно заслуженно награждал Сонхва архивариус. Правда, еще вчера на холме Хонджун говорил… нет, не важно, что он говорил; как эгоистично со стороны Сонхва сейчас вспоминать об этом! С чего он вообще цепляется за свои жалкие чувства вместо того, чтобы вознести хвалу небесам, упасть на колени перед Хонджуном и молить его о прощении? Перед голым Хонджуном, ехидно прибавил злокозненный внутренний голосок. Наплевав на свою и без того вконец подмоченную репутацию, Сонхва шлепнул себя по щеке. Изумленно наблюдавший за ним Хонджун, к счастью, не успел как-либо прокомментировать его поведение — на первом этаже хлопнула дверь, и по дому разнесся знакомый голос. — Сонхва, ты тут? Чего не открываешься? Потеряв от неожиданности равновесие, Сонхва схватился за первую подвернувшуюся рубашку, и вся стопка одежды посыпалась на него, увлекая за собой остальную. Кое-как выбравшись из груды тряпья, он испуганно заозирался, глянул на Хонджуна — теперь краснота покрывала не только его грудь, но и лицо и шею, делая архивариуса до крайности прелестным. — Это что, Сан? — с ужасом спросил Хонджун, панически заворачиваясь в плед, но все так же не рискуя самостоятельно встать с кресла. — У него есть ключ от вашей двери? — Конечно, есть, — отозвался Сонхва, на которого, как и всегда в непредвиденных ситуациях, нашло оцепенение. — Он же мой друг, а я со всякими штуками опасными работаю, мало ли, что случится… — Это был риторический вопрос!!! Вы понимаете, что будет, если он сюда поднимется? Что он подумает, если увидит… вот это вот все? — Я сейчас все исправлю, не переживайте! — путаясь в многочисленных рубашках и проклиная себя за пристрастие к одежде, раздаче ключей и одному несносному архивариусу, Сонхва бросился к двери. Опустив ладонь на ручку, он потянул ее на себя — и встретился лицом к лицу с Саном. — А? — Пристальные лисьи глаза осмотрели расхристанного и помертвевшего Сонхва на пороге, оглядели комнату и остановились на застывшем в кресле Хонджуне — со стороны он походил на прекрасное нагое изваяние из гипса. — А. Извините. Я попозже зайду. Дверь захлопнулась. Хонджун тяжело вздохнул. — Сонхва, я думаю, вам не стоит впредь пытаться что-либо исправлять. Оставив Хонджуна с его одеждой, любовно выстиранной и уложенной в шелковый мешочек, Сонхва поплелся на первый этаж. Сан, подбоченившись, ждал его у лестницы внизу, и плутоватые чертенята в его глазах не предвещали ничего хорошего. Плюхнувшись на ступеньку, Сонхва тоже вздохнул и задумался о том, что именно он собирался объяснить Сану. Рассказать всю правду о зелье и превращении в кота? Друг справедливо назовет его идиотом, но лучше уж так, чем в очередной раз подставить Хонджуна. — Все не так, как ты думаешь, — сказал он, сознавая, что каждое его слово целиком и полностью соответствует руководству «что не надо говорить, когда твой друг застает тебя в одной комнате с голым мужчиной». — Вот прямо вообще не так. — Разумеется, — закивал Сан. — Я понимаю, что все не так, и что вот прямо вообще не так. Я могила, сам же знаешь — но, Сонхва, одно скажи, как? Ким, за ногу его, Хонджун! Как тебя угораздило? Если ты тюкнул его по голове и притащил к себе силой, обещаю тебя не сдавать, но больше так не делай. — Все не так! — возмущенно повторил Сонхва — никаких других слов ему, увы, пока что на ум не приходило. — Мы просто уже какое-то время спим вместе… Нет, это как-то не очень звучит… Он живет у меня, и… В общем, — Сонхва махнул рукой. — Я превратил его в кота. Случайно. А сегодня он превратился обратно. Тоже случайно. — Чего?! Пока Сонхва подробно повествовал остолбеневшему Сану о своих с Хонджуном злоключениях, последний уже успел переодеться и даже отважился покинуть спальню, хоть щеки его и покрывал до сих пор стыдливый румянец. Завидев Хонджуна наверху лестницы, друзья синхронно замолчали и молчали до тех пор, пока он не спустился, неловко цепляясь за перила, на первый этаж — предлагать Хонджуну свою помощь после всего произошедшего Сонхва не рискнул. Оказавшись внизу, архивариус помялся, неуверенно осмотрелся и, избегая смотреть на Сонхва и на Сана в особенности, направился к прихожей. Значительно огорчившийся зельевар пошел следом. — Вы не останетесь хотя бы на завтрак? — спросив это, он сообразил, что и в самом деле допускал мысль о том, что Хонджун может остаться и после завтрака — ведь они и вправду жили вместе все это время, давно привыкли к обществу друг друга, а значит, и разлучаться вовсе ни к чему… «Закатай губу и скажи спасибо, что он не пошел звонить в полицию», тут же оборвал себя Сонхва, зардевшись. — Вы же еще очень слабы, может, не стоит так сразу… — Я и так уже достаточно попользовался вашим гостеприимством, — если в словах Хонджуна и была ирония, Сонхва ее не расслышал. — Мне лучше поскорее отправиться домой — кто знает, что с ним сталось за время моего отсутствия… Договоритесь с возницей? Не уверен, что дойду своими ногами. — Конечно, — Хонджун не высказал никакого намерения брать Сонхва в провожатые, и юноша приуныл еще больше. Подав архивариусу его пальто и шарф, Сонхва вышел на улицу; Сан последовал за ним, явно не переварив еще до конца все, что услышал от друга. Когда крытый экипаж остановился у порога, Сонхва, поддерживая Хонджуна под локоть — больше из собственной прихоти, нежели из необходимости, — вывел его наружу. Слепившее вчера солнце сегодня присмирело, спряталось в облачной мари и робко поглядывало теперь с линялого октябрьского неба, купая улицы и крыши в тусклом свете. Растирая ладони, одетый не по погоде Хонджун задержался у двери, огляделся по сторонам, будто видел улочку впервые — ему было заметно неуютно в теле, от которого он успел отвыкнуть. Перед тем, как ступить на мостовую, он обернулся к Сонхва. Юноша подобрался, невольно ожидая затрещины или новой колкости. — До свидания, Сонхва, — помедлив, Хонджун чуть приподнялся — и коснулся губами щеки зельевара. — И спасибо вам. За все. — И вам… Спасибо… То есть, до свидания, Хонджун, извините, спасибо… — цепляясь за дверь и Сана позади, Сонхва прилагал все возможные усилия для того, чтобы не сползти вниз убогой кучкой. — Спасибо. Коротко улыбнувшись, Хонджун пошел к экипажу. Спустя секунду великолепный и вместе с тем печальный вид его удаляющейся спины загородил Сан, обеспокоенно вглядывавшийся в обморочное лицо Сонхва. — Сонхва? — он похлопал юношу по щекам, также приложив, пожалуй, даже чрезмерное усердие. — Сонхва, дыши, он уже ушел. — Еще нет, — пробормотал Сонхва, все-таки умудрившись устоять на ногах. Сан оглянулся на забиравшегося в экипаж Хонджуна и, расплывшись в улыбке, дружелюбно помахал рукой. — Может, стоило ему сказать, а? — Зачем? — ответил Сонхва, тоже улыбаясь и глядя на Хонджуна, что так и не заметил торчавшего из-под пальто хвоста. — Ему же не мешает.

***

На следующее утро жизнь Сонхва снова вошла в колею и покатилась своим чередом, словно и не было тех чудесных дней, проведенных рядом с Хонджуном. Он, как обычно, открыл магазин, как обычно стоял за прилавком, готовил зелья, перебрасывался с покупателями ничего не значащими фразами и пожеланиями хорошего дня — но на душе у него было тяжко. Сонхва пытался убедить себя в том, что рад за Хонджуна и его возвращение в человеческое тело, что у нет права что-либо требовать и о чем-то жалеть, однако воспоминания всплывали сами собой, накатывали, как волны в обуянном штормами море. Вот здесь, на этом самом табурете, сидел прежде Хонджун, вызывая у покупателей и заглядывавших в магазин зевак неизменное умиление и восторг; не оставлял он Сонхва и тогда, когда тот уходил в подсобку, пусть горелка под котлом и подпортила однажды его пышную шубку. Вскарабкавшись на стол, Хонджун без умолку болтал о клиентах зельевара (успешно позабыв при этом о своем неприятии сплетен на рабочем месте), переругивался с Мунином, с плохо скрываемым интересом расспрашивал Сонхва о причудливых баночках и флаконах на полках… Сонхва вспоминал эти короткие, но такие счастливые минуты — почему он относился к ним так легкомысленно, почему не дорожил каждым мгновением, воспринимая, как должное! — и тоскливо вздыхал, понимая, что этим минутам уже не суждено повториться снова. Не отпускало его и беспокойство за состояние Хонджуна: все ли у него хорошо, не обнаружилось ли каких других последствий, кроме хвоста и ушей? Руки чесались взяться за телефон и немедленно позвонить архивариусу, но Сонхва запрещал себе даже думать об этом. Он и так уже доставил Хонджуну немало проблем, и напоминать о себе сейчас будет полнейшей наглостью. Быть может, однажды — однажды! — Хонджун найдет в себе силы возобновить общение, но до тех пор Сонхва не посмеет и надеяться на подобное великодушие. Когда стрелка часов перешла за цифру десять, Сонхва, впрочем, стал поглядывать на дверь все чаще, хоть и знал, что в ближайшее время ему не стоит ждать визитов Хонджуна. Половина одиннадцатого, без пятнадцати, одиннадцать ровно, одиннадцать часов и десять минут — вот и все, чуда не случилось; ни стука каблучков по мощеной дороге, ни пронзительно-оранжевого мелькания шарфа за окном. Пригорюнившись, Сонхва опустил голову на сложенные руки, пока ворон бросал на него осуждающие и одновременно сочувственные взгляды. Нет, он ничего не ждал, даже и не собирался. Нет, он вовсе нет вспоминал о том, что сказал ему Хонджун на холме — и о том, что говорил Хонджун во все другие дни, и о том, кто такой Ким Хонджун в принципе. Нет, он ни капельки не мечтал о том, что обратившийся человеком архивариус немедленно бросится ему в руки и поведет прямиком к свадебному алтарю… минутку, откуда вообще взялась эта чепуха про свадебный алтарь? Что за бред опять приходит в его пустую голову? По магазину разнеслась трель колокольчика, и Сонхва вскинул умоляющие глаза. У двери стоял Хонджун. — Доброе утро. — Я… Вы… Доброе утро! — пытаясь уложить в сознании тот факт, что Хонджун во плоти и в огненном шарфе стоял сейчас на его пороге, и то, что он сам — первый! — пожелал ему доброго утра, Сонхва выпал из-за прилавка и, спотыкаясь, подошел к нему на ватных ногах. — Вы поздно сегодня. — Вы и расписание составили? — хмыкнул Хонджун. — Мило. Приятно, когда тебя где-то ждут. — Вам как всегда? — обратившись в одну гигантскую лучезарную улыбку, Сонхва кивнул в сторону прилавка, где уже стоял приготовленный на всякий случай бодрящий настой. Вообще-то Сонхва на всякий случай приготовил целую батарею этих настоев, но Хонджуну знать об этом было не обязательно. — Нет, я тут… — Хонджун вынул из-за отворота пальто слегка помятый пакет и застенчиво протянул Сонхва. — Вот. Вы говорили, что вам нравятся фруктовые булочки из пекарни в начале улицы, так что я решил прихватить парочку — парочку десятков. — Вы запомнили, — благоговейно сказал Сонхва — этот факт, ввиду своей полнейшей невозможности, укладываться в его сознании отказался. — Постойте, а ваша работа? В этой пекарне же очереди жуткие! — Ну, — выдвинув из угла табурет, Хонджун совершенно привычно уселся у прилавка, поправив хвост, и потрепал по макушке Мунина, — там меня точно никто не ждет, так что я решил сделать себе еще выходной. — Пока Сонхва отрывал челюсть от пола, Хонджун спокойно добавил: — К тому же я плохо спал сегодня ночью, потому как в последнее время засыпал исключительно на ваших костлявых коленках. — Придется мне предоставить свои костлявые коленки в ваше безраздельное пользование, — засмеялся, отмерев, Сонхва и повернул табличку на двери. — Как насчет того, чтобы восполнить силы парой десятков булочек? — Не откажусь. — Хонджун вложил ладонь в протянутую руку зельевара и улыбнулся в ответ. — Но, думаю, в этот раз я обойдусь без вашего фирменного шоколада. Посмотревший им вслед Мунин вздохнул и поддел клювом пробку на пузырьке с бодрящим снадобьем. Вероятно, в ближайшие недели ему все же придется смириться с новым жильцом.