Витани решает умереть

I.

      Витани захотела умереть за час до полудня, на четвёртые сутки, после того, как в очередной и, как оказалось, последний раз не смогла поймать импалу. Она лежала в дырявой тени высохшего куста, и когда к ней пришло осознание того, что теперь-то умереть необходимо, в тот же самый миг с вершин небес её больно шмякнул по носу белёсый и отвратительно пахнущий шматок птичьего помёта.       «Ну, это точно знак», — заключила она и не стала вытирать пахнущий ошмёток, считая отныне себя пригвождённой им, как гвоздём к кресту.       Она полежала ещё немного и подумала над тем, как же ей умереть. Вариантов, как назло, было много, но все они безобразны и неприятны. А главное — мучительны. Мучиться Витани не хотела. Это было бы слишком банально — мучиться перед смертью, как она мучилась всю жизнь. Хотелось оригинальности и быстроты.       Она лежала, и от запаха птичьего помёта на морде ей окончательно захотелось пить. «А может умереть от жажды?» — подумала она, но тут же скривилась, и помёт, подсохший на её носу, разошёлся трещинками на островки. — «Как банально. Словно тот черногривый уёбок, которого я увидела с Кову на той охоте. Он просил пить, он высыхал под солнцем, и мы могли бы принести с братцем ему в пастях живительной влаги, речка была близко. Но как же, да, принесли. Когда мы на закате шли обратно мимо, им уже хорошенько полакомились стервятники. Черногривый уёбок. Жалкий умиратель от жажды. Речка была так близко, а он не дошёл. Он должен был, а не дошёл. Слабак, дохляк, уёбок. Так ему и надо.»       Нет, она так не умрёт. Это позор.       Витани встала и потянулась. Здоровое для немолодой львицы тело, однако. Даже ничего не трещит, не болит особо. Жаль, нельзя отдать его кому-нибудь, кому оно нужно. Даром, бесплатно. Но некому. Да и как. Жаль.       Она пошла к озеру под солнцепёком. Саванна была пуста. Импалы ушли, гну не появлялись. Да кого она теперь догонит. Сама уже стала уёбищным позорищем. И правильно сделала, что ушла из прайда. Не дело умирать под взорами тех, кто когда-то восхищался твоей силой. Не дело принимать из их пастей мясо просто из жалости. Это ужасно. Это глупо. Она помнила, как умирала Сараби, как умирала Нала, как умирал Симба. Симба, правда, не хотел, чтобы она или кто-то ещё видел, как он умирает. Он ушёл в пустыню. А она из любопытства пошла за ним, скрываясь. Может, он чувствовал, что она идёт следом, но не подал виду. Так и шёл через пески, пока не упал. И Витани видела, как его заметает песок. Это было достойно. Умереть одному, вот так, без чужой унижающей жалости. Просто упасть и умереть. И песок засыпал тебя. Красиво. Жаль, так не получится. Пустыня далеко. Теперь далеко.       Она дошла до озера. Полакала воду, грязную, коричневую. Вот бы умереть от песка в желудке. Но так тоже не выйдет, много воды придётся выпить, а это неприятно.       Она оглянулась. Ветер донёс до неё запах разлагающейся зебриной плоти и крови. И запах крокодилов.       «А почему бы не нарваться на гнев крокодилов и в самый ответственный момент подставить им шею? Одно движение — и зубы протыкают сонную артерию. Говорят, это совсем не больно. Просто засыпаешь — и всё. А что — гениальный план, надёжный, как предсказание светлого будущего по внутренностям врагов.»       Витани, не мешкая, бросилась в ту сторону, откуда источался аромат смерти. А, нет, кости заскрипели, что-то зря она похвалила себя в тот раз. Ну, уже всё равно.       Взору её открылась картина странная и завораживающая. На мелководье было множество трупов зебр, довольно свежих, и над некоторыми уже хозяйничали вытянутые крокодильи морды, пытаясь откусить кусочек побольше.       Витани не удержалась и спросила у ближайшего к ней стервятника, которых тут тоже было пруд пруди:       — Что здесь про…       — Ой, да заткнись, львица, хоть ты не спрашивай! — прервал её какой-то другой голошеий урод.       — …Мы сами не знаем! — подхватил третий.       — …Да и вообще, катись отсюда…       — …На хуй!..       — …На зебриный!       — Не слушай их, — вдруг обратился к ней тот самый ближайший стервец. — Меня зовут Крампс. А мои компаньоны — уебаны, что с них взять. Отребье, рождённое в жестокий век, безжалостное, опизденевшее…       — Эй, ты там не охуел?!       — Да я тебе ща клюв в клоаку затолкаю!       Витани почему-то захотелось тотчас же уйти или поскорее умереть. Но любопытство, присущее ей и когда-то погнавшее посмотреть на агонию Симбы, взяло верх и сейчас. Она топнула лапой и разогнала начавшуюся потасовку стервецов. Крампс оказался не промах и уже успел клюнуть кого-то в глаз, а другому вырвать пару маховых перьев, но увидев, что львица на его стороне, юрко взлетел и уселся ей на круп. Витани тотчас же попыталась прогнать его взмахом лапы, но тот ловко уклонился и уселся обратно.       — Погоди, львица, тебе же интересно услышать, что здесь произошло? — поспешил сказать он, и Витани действительно погодила. — А раз интересно, то слушай. Ветер принёс с восхода семена странных растений, они проросли с дождями, зебры поели их — они были сочные: и растения, и зебриные крупы, естественно — и, как видишь, подохли, но тут уже, к сожалению, только зебры. Целое стадо. А сколько таких стад по всей саванне! Наверно, случится новое массовое вымирание. И всё дело отростков этих семян. Я бы сказал — «лап», но у растений нет лап, у них отростки. Такие вот дела. — Он на секунду замолчал и сверкнул чёрным глазом, видя, что львица не собирается его прогонять: — А тебя как зовут, львица?       — Сараби, — соврала Витани, не моргнув глазом.       — Ну-ну, Сараби, мать давно умершего короля Симбы, — хитро сверкнул глазом стервец. — И как там, на небесах?       — Хреново. Но здесь хуже. Поэтому я хочу вернуться туда.       — А не рановато ли? У тебя не такой уж и костистый круп, чтобы жаловаться на жизнь, Сараби.       — Это пока. Ещё неделька в таком духе, и он будет костистей всех, которые ты знаешь.       — Думаешь, я садился на многие львиные крупы?       — Судя по твоим манерам, да. Может, ты ещё и шаманом был в каком-нибудь уебанском прайде, и дебил вожак тебя слушал, раскрыв пасть.       — Э-хе-хе, нет. Конечно, хотелось бы, но на такие места конкуренция со стороны пришлых мандрилов особенно велика…       — Слушай, знаешь что, вали давай с моего крупа, пока не надрала тебе зад. Я услышала всё, что хотела и даже то, чего не хотела. Мне достаточно.       — Не кипятись, львица, назвавшая себя Сараби. И твой круп и правда очень даже приятен для сидения.       — Ты правда думаешь, что можешь меня задобрить этим?       — Предполагаю, что да, потому что за последние полминуты ты больше не пробовала ударить меня лапой. А значит, я тебе нравлюсь…       — Чего?!       — …как собеседник, разумеется. Мне кажется, ты не предполагала, что найдёшь такого собеседника в таком месте и такое… тяжёлое время.       — С чего ты взял, что оно тяжёлое для меня?       — Ну уж, не считай меня настолько глупым, чтобы не заметить очевидного факта. Озеро со всех сторон окружает сухая равнина, тут надо два дня львиного пути, чтобы дойти до более-менее пристойных мест. И раз ты здесь, значит, время для тебя наступило тяжёлое.       — Не два дня, а один.       — Хорошо, сделаем скидку, что ты львица ещё молодая. Один день.       — Слезай-ка с моего зада нахуй.       — Да что ты всё обижаешься! Ну, это уже даже несерьёзно.       — Я серьёзно. Слезай. Лети к своим опизденевшим родственникам, или как ты их там назвал. Они тебя выебут.       — Мне здесь нравится куда больше. И выебанным я быть не хочу.       — А я не хочу больше терпеть тебя. И не хочу тратить силы, чтобы сгонять тебя. Поэтому прошу по-хорошему. Словами.       — Ну, тогда я не приму твоей просьбы и останусь сидеть. Я даже когтями в тебя не впиваюсь. Особо.       Витани вздохнула и вдруг рухнула на живот. Стервец, однако, так и остался на ней.       — Лучше расскажи о себе, львица, — сказал он.       — С чего ты взял, что мне есть чего рассказывать, и особенно тебе, надоедливый ты урод.       — Ну уж, не такой и урод. В отличие от своей братии, я слежу за перьями. Вот смотри.       — Ой, да мне накласть на твои перья с самых высоких звёзд. Даже оборачиваться не буду.       — Так, львица, назвавшая себя Сараби, или хер тебя пойми как зовут, львиная шлянь. Ты просто не осознаёшь, насколько я ценен и нужен тебе в данный момент, поэтому ведёшь себя как тупая кошачья сука. Не знаю, сколько тебе лет, никак не меньше десятка, но ведёшь ты себя как трехлунная хвостатая пиздючка. Самоуверенная, тупая, типичная самка. Я могу сейчас улететь и присоединиться к своим опизденевшим браткам, которые и когтя моего не стоят, но слушать их неучёную похабщину будет для меня куда лучшей участью, чем твою псевдоневозмутимую херню, которую ты изрыгаешь совершенно без цели — и тем хуже для тебя, потому что на самом деле ты вот вообще не такая. Ты вовсе не невозмутимая шлёндра, ты не потаскуха, как бы не пыталась напустить на себя этот уебанский крутой лоск. Может, ты вообще принцесса или отвергнутая жена короля. А может… ба, как же я сразу не понял! Челкастая, на плече гвардейский знак… Ты же… Витани, верно?       Львица, поражённая его внезапной догадкой, резко обернулась, но не встала.       — Ну вот, — продолжил сияющий стервец, — и ты действительно хочешь прогнать меня, даже после моей блестящей догадки?       — А если я скажу, что ты ошибся, и никакой Витани я вообще не знаю?       — Тебе же хуже будет. Я и так распял тебя, как сучку, а ты будешь отнекиваться после всех высказанных мной очевидных фактов? Куда уж глупее.       Витани отвернулась и положила голову на лапы, хотя буквально только что не чувствовала никакой усталости.       — Называй меня как хочешь, — отозвалась она. — Мне всё равно. Я хочу умереть. Совсем скоро я подохну, и ты сможешь полакомиться моим крупом, раз он тебе так нравится.       — Зачем же ты хочешь умереть?       — Зачем?.. В каком это смысле?       — В прямом. Зачем умирать, если можно продолжать жить?       Витани вновь подняла голову и посмотрела на стервеца. Он смотрел на неё чёрными блестящими глазами, за которыми было совершенно не видно никакого выражения. Он говорил, и не было понятно — всерьёз он или издевается? «Вот только таких разговоров не хватало», — подумала Витани. — «От такого я и ушла сюда».       — Если не хочешь действительно получить лапой, то больше не задавай таких вопросов, стервец, — сказала львица.       — Крампс. Меня зовут Крампс.       — Ой, да хоть Хуямпс, вообще всё равно.       — Тебе не всё равно. Ладно, на меня, может, и да, но не на себя. Пусть ты и хочешь такой казаться.       — Я не кажусь такой. Я такая и есть. Мне всё равно на себя.       — Ты лукавишь, как обычно.       — Откуда тебе знать, какая я обычно?       — Я знаю самок. Многих видов. Эстроген у вас один, и от него вы все одинаковые.       — Эстрочто?       — Забей. Вы все, самки, любите лукавить и увиливать от прямых ответов. Ты не дала мне ни одного прямого ответа за весь разговор. Типичная самочья черта. Но знаешь, это говорит ещё и о том, что умирать-то ты не хочешь. Ты любишь себя.       — Я себя ненавижу.       — И за что же?       — За всё. Хотя бы за… — Витани запнулась, не зная, стоит ли продолжать, но стервец то ли своей тяжестью на крупе, то ли хитрым языком заставлял её говорить как на исповеди. — За свою старость и никчёмность.       — Старость — допустим. Но почему никчёмность?       — Ты вообще знаешь, что для охотника значит перестать уметь ловить добычу? Хотя откуда тебе-то знать, падальщику…       — Но я догадываюсь. Как и знаю, что у вас, львов, принято заботиться о старых членах прайда. Тебе не надо охотиться, чтобы выживать, тебя накормят и так.       — Ужасно! От этого я и ушла из своего прайда. Я не хочу, чтобы меня кормили. Я не хочу быть как Сараби или Нала. Я видела, как они уходили. Я видела, как молодые львицы жевали им мясо. Мне было противно. Мне было противно, что я тоже стану такой. И вот — я стала. Я стала, я четыре дня пыталась поймать эту идиотку импалу… Четыре долбанных дня! Раньше я бы управилась с ней за один день. А может и за один заход. И не с одной.       — Знаешь, когда стервятник, как я, стареет, его убивает молодняк. Просто так, на всякий случай. Чтобы не схватил случайно какой кусок мяса. Пусть даже старик уже не так проворен, как раньше, и вряд ли отхватит хоть что-то, особенно в такой-то злой стае. Пройдёт ещё пара сезонов, я стану таким, и меня убьют. Я знаю это, и мне всё равно. Может, к тому времени я действительно стану шаманом в каком-нибудь далёком прайде и избегну такой участи, проживу ещё один-два сезона. А может, останусь тут, и меня заклюёт идиот Крунгс. Это тот, который не дал тебе закончить вопрос, если помнишь. Уебан редкостный. Давно бы сам его прикончил, да его дружки…       — Я поняла, ты хочешь сказать, что мне надо беречь жизнь, потому что у меня для этого есть все возможности, тогда как у тебя таких возможностей нет?       — Ну вот, — расцвёл стервец, — теперь ты стала говорить подобающе твоему статусу умного животного и королевской родственницы. И даже эстрогеном перестало вонять на всю долину.       — Да пошёл ты в жопу, Хуйс, как тебя там. — Витани резко встала с места и стервятник, помедлив, слетел с неё и опустился рядом. — Я пришла сюда умереть от крокодиловой пасти, но теперь не хочу делать это на глазах такого душнилы, как ты. Лучше умру от жажды в пустыне.       Крампс вздохнул.       — Нельзя похвалить. Что ж с тобой делать, смертница ты наша.       — Отстать нахуй. — Львица вновь полакала грязную воду, пока Крампс смотрел на неё. — Если полетишь следом, клянусь, я соберу все силы, догоню тебя и размажу по земле.       — Вот это настрой! Это уже куда лучше! Так держать! Что ж делать, придётся лететь с тобой.       — Я серьёзно. Только попробуй.       — Замётано. Так, я только сейчас заметил. У тебя вроде помёт на носу. Смой его, пока морду у воды держишь. Могу помочь.       — Да отъебись ты!!!

II.

      После полудня было всё так же жарко, и Витани стала жалеть, что всё-таки не смыла помёт. Вонял он уже не так сильно, но своим наличием раздражал кожу носа и зудел. А умирать пришлось бы долго. Она оглянулась на своего компаньона. Крампс, держа обещание, летел поодаль, но всё-таки летел и смотрел на неё.       — Чешется же, вот именно! — крикнул он, не успела Витани тронуть лапой нос. — А я тебе что говорил!       — Заткнись! — рявкнула Витани, но рык получился не такой знатный, как бы она хотела. — Я сама решу, что делать.       — Решай, решай, конечно. — Крампс лениво махал крыльями и больше парил, чем летел. — Умирать долго, а нос-то чешется. Вот же незадача!       — Да хватит издеваться! Ты обещал, что будешь молчать.       — Когда это я такое обещал? — Стервец спустился совсем низко, и Витани осознала, что в пятый раз скалиться в ответ на такую наглость было бы чересчур предсказуемо и только доставило бы гадёнышу больше удовольствия. — Я такого не обещал. Вспомни, что я сказал, когда ты поймала меня — точнее, когда я позволил тебе поймать себя.       — Как же ты заебал… — Витани остановилась посреди пути и рухнула на сухую горячую землю мордой вниз.       Она услышала, как стервец сел на землю невдалеке от неё. Можно попробовать поймать его снова — да какой толк. Даже если убить гадёныша, от этого мало что изменится. Он совершенно испортил ей настроение умирать, ещё у озера.       — Можешь не признаваться, я и так знаю, что испортил тебе настроение умирать, — услышала она его опизденевший голос. — И да, я этого и добивался, если хочешь знать. Да ты и так знаешь. Ты же умница.       — Знаю! — подняла морду Витани. Крампс стоял в торжествующей позе, горделиво закрывшись крыльями, и сверкал своими чёрными глазами. — Чего тебе вообще надо от меня, хренов падальщик? Ну, чего тебе от меня надо? Почему ты не оставишь меня в покое?       — Я хочу убедиться, что эта хуйня с самоубийством больше не придёт тебе в голову, и ты поведёшь себя как нормальная львица, соответственно своему благородному и не обделённому умом виду — зашагаешь в прайд и примешь там свою львиную судьбу.       — Какую судьбу? Видеть, как молодые львицы жуют тебе мясо, а сами думают за твоей спиной — когда же чёрт возьмёт тебя?       — Не надо судить обо всех по себе.       — Ты о чем?..       — Если ты думала так о старых львицах, которых видела, то это не значит, что другие будут думать так же о тебе. Возможно, ты просто уёбищная эйджистка по сути своей…       — Кто, блять?       — …и это, скорее всего, из детства, потому что все мы родом из детства. Может, с матерью были проблемы, или с отцом. Это не так важно. Важно-то, на самом деле, только одно — никогда не поздно измениться. Ну, или хотя бы понять, что на свете есть другие львы с другими точками зрения. Да просто-напросто добрые, мать твою, добрые львы! Не такие, как ты. Ты — злая.       — Ох, как же я ненавижу тебя… Ты даже не представляешь, как я хочу перегрызть твою тощую красную шею, херов ты ублюдок, падаль ебучая, вонючий душнила…       — Небеса, ну вот, ты же излечиваешься на глазах! Думаю, до заката ты исцелишься до конца.       — Заткнись. Если я что-то сделаю до заката — это доберусь до твоей стрёмной голой шеи, или сама сдохну… Тебе назло.       — Ну, возможно и так. Убить я тебе себя не дам, но и подначивать не буду, а то, чего доброго, действительно ёбнешься со скалы головой вниз, просто чтобы мне что-то там доказать.       — Больно надо такому уёбку что-то доказывать.       — Ну, значит, и не надо, правильно, такому уёбку… таких полно летает, доедает за вами, львами, мудрость. Только что-то последнее время львы объедают только сверху — глупость, а мудрость оставляют нам, падальщикам.       — Ты сам-то с себя не смеёшься? Такую херню несёшь…       — По крайней мере, я не собираюсь сводить счёты с жизнью, а только один этот факт делает меня куда умнее и разумнее тебя, хреновой старой суицидницы. Да какого… ну, вот просто какого хера тебе, такой благородной животине, умирать. — Стервец наблюдал, как Витани встаёт и тянется, вновь трогаясь в путь через сухую равнину. — Такое большое, здоровое тело, наверняка ещё ничего не болит и не щёлкает. Сколько тебе лет-то, тело, всё никак не спрошу?       — А сколько дашь? — Витани перешла на лёгкую трусцу, чтобы размять затёкшие от медленной ходьбы мышцы.       — Не меньше десяти, ну, это понятно. — Стервятник запрыгал за ней, но потом перешёл на неловкий и тяжёлый полёт над землёй, совсем рядом с львицей. — Не больше двадцати, потому что вы столько не живёте, львятины. Пятнадцать тоже много. Наверно. Я, на самом деле, не большой специалист по вашим возрастам, больше по возрастам травоядных. Ну, давай предположу, что двенадцать.       — Угадал.       — Что, правда?       — Нет, я тебя наебала. Одиннадцать мне. Десять влажных сезонов и одиннадцать сухих.       — А мне знаешь сколько?       — Вообще насрать…       — Пятнадцать мне. Да, мы живём дольше вас, львы. И видишь, я старше тебя.       — Не знала, что ты такой неудачник.       — Почему это?       — Целых пятнадцать лет, а шляется с какими-то хераборами, вместо того, чтобы быть шаманом прайда львов.       — Между прочим, я бы очень хотел быть шаманом прайда львов! И чтобы дебил вожак слушал меня, раскрыв пасть, как ты и говорила, львичка.       — Что? Как ты меня назвал?       — Львичка.       — Львичка… Совсем страх потерял, голошеий.       — Когда это он у меня был? Я сел на круп львице, которую видел впервые в жизни, которая могла перекусить меня пополам.       — Очень жалею, что не сделала этого…       — А потом дался ей в смертельные объятия, из которых она меня отпустила с нескрываемой нежностью и тоской…       — Заткнись.       — А что, это была неправда?       — Просто заткнись, не мешай мне.       — А что ты делаешь?       — Бегу. Заткнись и не мешай, я же прошу.       — Ты плохо просишь, львичка.       Витани на бегу сделала резкий скачок в сторону летящего рядом с ней стервятника. Тот ещё резвее уклонился вверх.       — А-ах!.. Это даже возбуждает, знаешь ли, — сказал он, но лететь стал на той же высоте, вне зоны досягаемости львиных когтей и зубов.       Витани пришлось остановиться — резко и больно заскользив по сухой земле подушечками лап — так сильно она прыснула от смеха.       — О, небеса… тебя это… возбуждает? — давясь от смеха, говорила она, глядя как стервец кружит над ней, медленно снижаясь.       — Ну да, а что? Только не говори, что это ненормально — возбуждаться от чужой силы.       — Возбуждаться… небеса саванны! — смеялась львица. — Стервятники умеют возбуждаться?       Крампс приземлился в трёх шагах от неё и впервые за весь разговор скривил клюв в искреннем неудовольствии.       — Ну вот, сейчас ты зашла за край, львица. Здесь уже началась область обидного.       — Обидного… ох, не могу перестать смеяться… а-ха-ха-ха!       Витани даже села задом на мелкую каменистую крошку и вытерла тыльной стороной лапы набежавшие слёзы.       — Это просто уморительно… Стервятники возбуждаются!..       — Вот уж не понимаю, что здесь смешного! Чем это стервятники неполноценнее львов, почему у них должно отсутствовать либидо?       — Либи… опять эти твои словечки! — Витани перестала смеяться, но, всё ещё улыбаясь, смотрела на Крампса. Тот дулся.       — Я понимаю, — сказал он, — львы считают себя царями природы, и это, в принципе, заслуженно — вершина пищевой цепочки и всякое такое, но всё-таки даже они должны видеть границу своего эгоизма. Да будет тебе известно, царица природы, возбуждаться умеют и стервятники, и зебры, и гну, и импалы, и ещё дохера кого, думаю, даже жуки и пауки умеют, иначе как бы они размножались.       Витани улыбалась ему, внимая.       — Я видела, как размножаются зебры и гну, — ответила она, — и импал пару раз заставала за таким, но как размножаются стервятники — вот уж чего не видела, того не видела.       — И что же — раз ты этого не видела, значит, этого не существует? Типичный эгоизм царей природы!       — Или самочий? — хитро прищурилась Витани.       — Чего?       — Ну, обычно ты списываешь всё, что тебе во мне не нравится, на то, что у меня пизда между лап и этот, как его… эстрохер.       — Эстроген! Ну, хоть половину слова верно запомнила.       — И что же, у вас тоже есть члены и пёзды? Никогда не видела член стервятника.       — Потому что у нас нет членов, дурочка ты львиная.       — И что же у вас?       — Могу показать.       — Ой, наверно, я блевану.       — Как и я, видя члены ваших самцов.       — Чего-о?..       — А что, неужто они красивые?       Витани вдруг почувствовала теплоту внизу живота. Ту самую, означающую лишь одно.       — Сойдут. Но вообще… Раз я всё равно сегодня собиралась умереть, то признание одному голошеему придурку не повредит.       — Ты любишь зебриные члены?       — Как… Что? О, небеса, у тебя действительно шаманьи мозги, откуда ты узнал?       — Хе, как легко было вытянуть это из тебя, — сверкнул глазом стервятник и сделал к ней шаг. — У тебя же на морде написано — хочу зебриный член. Сначала живой и пульсирующий, глубоко в клоаке, а потом — откусить и съесть.       — Ах ты гадёныш голошеий… — Львица встала и тоже шагнула к нему. — За такие разговоры я могу и тебя заставить побыть в качестве зебриного члена.       — Увы, чего нет, того нет. — Стервец сделал к ней ещё шаг и почти ткнулся клювом в наполовину стёртый помёт на носу львицы. — Но я могу другое.       Витани видела его чёрные глаза так близко, как ещё никогда. Раз она действительно планирует умереть сегодня, то почему бы и нет? В конце концов, когда-то и игры с полосатыми жеребцами казались ей странной затеей. Как, однако же, давно она этого не делала…       И пускай сейчас перед ней был самец совершенно другого вида, самец-придурок, душнила, урод, по сути — она увидела, как его странный и отталкивающий ещё с минуту назад желтоватый загнутый вниз острый клюв становится огненно-желанным. Она хотела его. Она открыла пасть и, обдав птичьего самца дыханием зрелой хищницы, медленно облизала шершавым мокрым языком твёрдую и гладкую поверхность его клюва, пахнущую разложившимся мясом гну, снизу и до самой восковицы, где начиналась грубая и морщинистая красная кожа.       — Я имел ввиду не совсем это, — разлепил облизанный клюв Крампс, и было видно, что он слегка забалдел. — Но тоже неплохо, львица. Львиная сучка. Наверно, так же ты лизала и солёные причиндалы зебриных самцов.       Витани расширила глаза.       — Ты-то откуда знаешь, что они солёные, пернатый извращенец?       — Это знают все стервятники. Солончаков в округе нет, а вот зебриных причиндалов…

III.

      Она всё ещё улыбалась, глядя на труп любовника под светом закатного солнца. Вытерла кровь с морды и странную слизь с низа живота и половых губ. Глупый маленький дуралей. Крампс. Он так здорово отдавался ей раз за разом. Она никогда не испытывала ничего подобного. Сравнивать с распирающими ощущениями от зебриного члена, конечно, было нельзя, но это тоже было нечто. На самом деле, жаль, что всё так получилось. Но она не смогла удержаться. Она убила его. Прямо в конце, когда его влажный бугорок приятно тёр её клитор, так приятно, как ещё ничего на этом свете. Он словно знал, как надо тереть, он рассчитывал каждое движение, и от каждого Витани хотелось рычать как лев, отдаваясь пожирающему всё внутри пламени. Он сверкал своими чёрными глазами, он в такт движением своего птичьего бугорка даже тёр клювом её соски, почти что правильно, видно, что неумело, в первый раз, но правильно. Образцовый любовник, образцовый самец. Очень жаль, что так получилось. С ним нельзя было бы основать прайда, но просто путешествовать, отдаваться ему, жить, отдаваться и снова жить…       Жить.       Однако же, как хорошо, что она встретила его сегодня. И как плохо, что он умер по её вине.       Витани встала с мёртвого, разгорячённого пернатого тела с распростёртыми по земле крыльями и окончательно стёрла с влагалища его слизь. Она поднесла лапу к морде и, не удержавшись, вылизала её всю, а потом, ткнувшись грязным носом в остатках помёта, собрала языком и то, что было на перьях и в само́й мягкой птичьей клоаке глупыхи-самца. Проникла языком глубоко в неё, почти до конца, до упора, слизала всё, что было, и долго массировала язык его ещё тёплыми тугими стенками. До чего же странные создания — эти птицы…       Она снова кончила, трогая клитор мокрой от слюны лапой и чувствуя языком тугость мёртвого птичьего лона. Отбросила с глаз промокшую словно от дождя чёлку. Снова наклонилась к нему и, помешкав с секунду, лизнула заветный желтоватый клюв.       — Я убила тебя, — просто сказала она, глядя в мёртвые чёрные глаза Крампса, бусинками горевшие в лучах заходящего солнца. — Прости, пожалуйста. Ты знаешь, что это было не со зла. Я не хотела, я правда не хотела. Это получилось само. И ты сам виноват, что доверился мне. Я — хищник. И ещё я… я всегда убиваю тех, кого люблю. Это тоже причина, почему я ушла из прайда. Я бы, наверное, забрала с собой всех тех, кого люблю, если бы умирала на их глазах. А я этого не хочу. Прости, что сразу не призналась тебе. Но я не могла. Я слаба. Хоть я и хищник. Я всю жизнь потакала своим слабостям. И поэтому я здесь. И поэтому я забрала твою жизнь. Ты лучшее создание, которого я встречала. И… и видеть тебя мёртвым мне больнее, чем я могла бы подумать. Я бы отдала тебе своё тело, чтобы ты был жив, а я, наконец, мертва. Но… не суждено. Не суждено. Мне придётся жить самой. Одной. Придётся жить…       Она снова лизнула его, на этот раз по шершавой коже на голове, так же, как и клюв, оставившей на себе вкус последней давней трапезы. Мёртвый гну.       — Прощай, Крампс. Я буду помнить тебя до конца. — Витани выпрямилась. Как же хочется есть, вдруг ощутила она. Взглянула на труп перед собой. Нет, только не его. Конечно, не его.       Она шла по сухой равнине, не разбирая дороги. Быстрые саванные сумерки сдавались под натиском ночи, как сдалась когда-то её душа под натиском зла. А может, она всегда была такой? Может, это от матери, по наследству? Откуда знать, чем занималась Зира до её рождения. Может, там было и чего похлеще? Хотя… вряд ли она кончала от языка в мёртвой птичьей клоаке. Вряд ли, но ничего нельзя знать наверняка в этой жизни. Вот, ещё полдня назад она считала, что уже не увидит этот закат. А увидела. И увидит ещё не один… а может, и это нельзя знать наверняка?       Витани нахмурилась и, остановившись, одним махом стёрла остатки птичьего помёта, умылась, как самая обыкновенная кошка. Вот, теперь точно. Никаких меток.       Она будет жить.       А это что?       Она почуяла зебриный запах совсем близко, буквально в паре десятков прыжков, и бросилась в ту сторону. Наконец-то. Добыча, живая добыча, совсем рядом. Теперь она точно добудет её, теперь всенепременно добудет!       Она видела, как зебра брыкалась, лёжа на земле, поднимала тучу пыли во всё больше темнеющей равнине. Отлично, лучше и не придумаешь. Жаль, конечно, что не пытается убежать, но с чего-то надо было начинать новую жизнь?       Львица вцепилась в тугую зебриную шею, без опасения, что жертва брыкнётся каким-то неожиданным образом и ударит её копытом в висок. Её-то, Витани, саму Витани, ту, которая теперь будет жить-жить-жить!..       Это было просто невозможно. Нелепо даже подумать.       Зебра обмякла совсем быстро, словно уже приготовилась умирать. Ах, какая сладкая плоть, какая вкусная кровь! Так… с чего бы начать… голод распирает. Не есть пять суток — тяжело. Но теперь всё позади.       Львица помедлила, хватаясь лапами за желанную полосатую тушу. Жаль, что попалась самка, но ничего, всё впереди. С чего бы, с чего бы начать…       Витани вгрызлась в сочный мясистый бок рядом с задними ногами. С удовольствием раздирая кожу и сухожилия, она добралась до кишечника и, урча от удовольствия, разбросала лапами кишки, которые от её прикосновений вдруг лопнули в нескольких местах, оросив грудь и лапы львицы противно пахнущей жижей последней зебриной трапезы. Витани поморщилась — мерзко. Никогда она не любила такое. А вот Кову любил… Кову много чего любил.       Эх, она ещё и опорожнила кишечник с полагающегося места. Ну, это уже естественней как-то. Это всегда происходит через пару минут после смерти. И со львами тоже. И с ней бы произошло, уже сегодня. Если бы не Крампс. Интересно, почему с ним этого не произошло после смерти? Там же было столько зебр, почему он… Ах, как же пахнет… это что, печень? О, да, потрясающе, как же вкусно. И почки вкусны. Всё вкусно. Жаль, что лапы заняты, до клитора не дотянуться… До собственного, разумеется, на зебриный ей наплевать. Никогда не любила самок. Кроме себя.       Она так и не дотянулась до своего клитора, но заснула прямо здесь, в запёкшейся крови, головой наполовину в растерзанном зебрином животе, запутавшись лапами в разорванных кишках. Проснулась под утро; солнце, ещё под горизонтом, уже окрасило небо в яркие цвета. Сонно поморгала — кровь спеклась на её веках. Вот задница… Витани с трудом отлепила себя от шкуры зебры, от липкой, пропитавшейся кровью земли. Кошмар, что же с ней произошло вчера… В животе творилось невесть что. И если бы только в зебрином — в её собственном.       — Небеса саванны… — икая, еле двигая лапами, как в тумане, брела Витани по равнине, залитой пока ещё тёплым, а не жарким солнечным светом. Она вспомнила своего вчерашнего пернатого любовника. — Вот бы хорошо ты поел, Крампс, — сказала она вслух. — Вот бы хорошо… ох, блять…       Внизу живота забурлило невыносимо. Витани охнула и присела.       — Бля-я-ять…       Сухая земля позади её крупа оросилась ужасающим мерзейшим потоком. Эх, жаль, Кову не видит…       — Пиздец… — только и промолвила она, глядя на произведённое ей. Неужели это от вчерашней…       БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯТЬ!!!       Витани заметалась на месте от неожиданной догадки, поскользнулась на собственном дерьме и чуть не упала, но осталась стоять, вцепившись в землю когтями, как вкопанная.       О, великие короли прошлого… Что же она натворила… Как же… Почему не подумала сразу, почему не догадалась, почему… И что же… что же теперь делать…       Рафики. У него есть противоядия. На любой случай, наверняка и от этого есть тоже. О, небеса, нет, она не успеет… до прайда пять дней пути, даже если бежать максимально быстро, то, может, дня три, но… это слишком много, слишком, нет, не успеет. О, короли, о, небеса… как же, что же… Да она и не сможет бежать… вот блин… а-а, как же больно!..       Новый коричневый поток на новое место. Витани еле удержалась на лапах, трясущихся в странной лихорадке. Она только сейчас почувствовала, как они трясутся. Неужели это тоже яд… О, что же это… Куда же…       Львица, тяжело дыша, огляделась по сторонам. Нет, нельзя паниковать. Она не умрёт, она не могла съесть достаточно, она слишком быстро уснула вчера. Надо просто успокоиться и понять, что делать. Всегда должен быть выход.       Озеро. Оно не так далеко, они не успели отойти далеко с Крампсом, да и от его трупа она далеко не отошла. Озеро рядом. Надо туда. Попить, хотя бы попить. И… может там есть ещё один такой же умный стервятник, как Крампс? Он подскажет, он поможет. Умный, как Крампс, который не ел отравленное мясо, которому нечем поэтому было облегчиться после смерти… небо саванны… как же всё плывёт… где же озеро, в какой стороне?       Кажется, вот в той, да, там что-то лежит — это, скорее всего, оставленный ей растерзанный труп. Злосчастный, проклятый труп зебры, которая дрожала в предсмертных судорогах, которые она, глупая, никчёмная злая львиная самка не осознала, забыла всё на свете, кроме собственного голода. Так же, как забыла всё, кроме своей похоти, кроме желания крови того, кого полюбила… Как же бы он был нужен ей сейчас! И вчера вечером… он бы отговорил её, у неё бы и мысли не возникло, даже от такого страшного голода, съесть ядовитый труп.       Странные семена, принесённые ветром с восхода… дело их отростков, он не говорил «лап», он говорил «отростков», потому что у растений нет лап, у них… о, небеса… как же, как же больно…       Она брела с пульсирующим от боли сфинктером и животом, с трудом перебирая трясущимися, обгаженными лапами, в полубреду, в полутьме, в тумане, по сухой равнине, над которой медленно поднималось солнце. Ещё несколько шагов… ещё несколько… вот и туша… а где кровь? Где… кровь…       Это… это другая туша. Другая. А вот… а вот ещё одна, справа… или слева. И слева. Тут… тут их много. Она не увидела вчера… их много… ах, как же больно…       Новая порция, уже менее жидкая, чем обычно, обрушилась на мёртвую голову зебры. Но Витани этого не увидела. Она уже мало что видела, кроме света вокруг, и не чувствовала ничего, кроме боли в своём нутре и жары снаружи. Потом она перестала чувствовать и жару.

Эпилог

      — Проснись, Сараби, проснись, — сказал ей знакомый клёкот. Она открыла глаза. Он. Стоит, пернатый, торжествующий, но участливый. — Узнала меня?       — Ты… ты живой?       — Ну, конечно, дурында львиная. Вставай, пойдём.       — Я не могу… Всё болит.       — Неправда. Давай, вставай. Ты поймёшь, что ничего не болит.       — Болит…       — Нет же, нет, прислушайся.       И правда… Ничего не болело. Она встала. Они пошли. Он погладил её по растрёпанной чёлке крылом. Вокруг был только свет.       — Но… как… — сказала она, — я же умирала, я, наверно, почти умерла.       — Ты не умрёшь, Сараби, — ответил он. — Или Витани? Как мне лучше тебя называть?       — Как тебе хочется. Мне не всё равно, просто я не хочу заставлять тебя называть так, как ты не хочешь.       — Тогда будешь Витани. Самой собой. Согласна?       — Хорошо. А почему ты жив? Я же…       — А я же шаман, помнишь? Шаманы не умирают. И их нельзя убить.       — Но я видела, как умирал Рафики…       — Рафики не умер, его дух перешёл в сердце нового Рафики. И мой дух перешёл в твоё сердце. Поэтому ты можешь видеть меня.       — Как сложно… Особенно для такой тупой самки, как я.       — Тшш… — Он закрыл ей рот крылом. — Не называй себя так. Ты умница, Витани.       — Несмотря на то, как я прожила жизнь? Я худшее существо из тех, кого знаю. И кого знаешь ты.       — Однако, это была ты. Тебе нечего жалеть. Ты была самой собой — и это главное.       — Но… ты же сам говорил, что главное — это уметь меняться. И что это никогда не поздно сделать.       — Ну, раз у тебя это не вышло, то, наверное, стоит любить себя всё равно — уже такой, какой получилась. Не ненавидь себя. И тогда тебе будет легче испустить последний вздох.       — Значит, я всё-таки умираю?       — На самом деле… да. Но умирает твоё тело. Но не дух. Дух бессмертен.       — А почему мне не больно?       — Вот этого я уже не знаю. Видимо, вторичное действие токсинов. Они убивают тебя, но вместе с тем заглушают боль тела.       — Это главное… я не хотела бы мучиться перед смертью… А куда мы идём?       — В лучший мир. К нашим предкам.       — И я увижу маму? Я увижу Нуку и Кову?       — Да.       — Я смогу с ними разговаривать?       — Сможешь.       — Я… наверное даже не знаю, что им сказать.       — Ничего, они подождут. Они терпеливые. Как и все духи предков. И ты будешь такой же. И к тебе придут. И ты будешь ждать, пока они спросят.       — Кто?       — Новые духи.       — Меня будут спрашивать? Но… что я отвечу? Я… я сожгла свою жизнь, чему я могу научить хоть кого-то…       — Они — духи, их не надо учить. Вы просто будете делиться друг другом.       — Как в земной жизни… Как все другие… Почему, почему я не смогла, почему я была другой… Прости, Крампс… я хочу заплакать…       — Ничего, я подожду. Я здесь…       — Крампс… а ты тоже будешь там?.. Со мной?.. Да?.. Крампс… Крампс… Крампс!.. Ты меня слышишь?! Крампс! Ты здесь?! Мне… мне снова больно… я дрожу… я снова дрожу… я… кажется, я умираю, Крампс…       — Я буду с тобой, Витани. Я буду с тобой!       — Пожалуйста, не уходи, будь… будь… будь рядом… Пожалуйста… Всё темнеет… Так больно, так больно, так… А-а-а-а! Больно… боль… но… б… б… б-б… б… а… а…

_______

16-17.10.2024