мой дом это ты, и он горит

      Дверь квартиры Чуи открывается, с громким хлопком отлетая в стену, появившийся на пороге Дазай шустро пересекает помещение и растягивается на кресле у рабочего стола, игнорируя, как искривляется рот на знакомом лице напротив. Он протяжно вздыхает, складывая руки на животе.       — О-хо-хо, вот эт я вымотался-я... Устал, надо отдохнуть.       Чуя размышляет, как откровенно глупо со стороны их обоих продолжать эти встречи, почему он до сих пор не запретил Дазаю появляться здесь и почему тот бы всё равно проигнорировал приказ и без проблем вскрыл дверь ещё сотню раз, и злится.       — А что, у меня здесь благотворительный курорт тире санаторий для душевнобольных? — вопрос звучит резко, но доза этой самой резкости тщательно выверена, он не хочет перегнуть палку. — Не знал о таком.       Дазай коротко хохочет и приоткрывает один глаз в сторону Чуи. Этот пронзительный насмешливый взгляд напоминает что-то родное; напоминает, что Чуя всё-таки сам сознательно не меняет замок; напоминает о чем-то далёком, но конкретно сейчас — непозволительно близком.       — Нет, — он смакует на языке чужое раздражение, зная, что наверняка отвлёк от чего-то относительно важного, зная, что ужасно бесит одним своим присутствием. — Просто ты здесь сидишь, а я сюда и иду, так уж сложилось, — поджимает губы, пожимает плечами.       Чуя фыркает, закатывает глаза и двигает бумаги к себе ближе. Развивать дальше тему с курортом он не будет, иначе Дазай точно брякнет что-нибудь о том, что сам Накахара является его лечебницей, и это будет в равной степени слащаво и тошно. Чуе плохо от одной мысли.       — Умри хотя бы на несколько минут, я заканчиваю дела, — бросает сурово и тут же опускает взгляд в документы.       На губах Дазая мелькает улыбка, но комментариев он не даёт. По его мнению это уже излишне. Всем остротам есть предел. Его собственные пределы ему пока мало известны, однако уж несколько фактов за эти годы он успел выяснить.       У Дазая каждый раз, когда он язвит, острит, выдаёт очередную подколку Чуе, на мгновение сердце замирает в самом страшном ожидании, что это будет последней каплей и тот таки встанет и уйдёт, безжалостно покинет его. А каждая ответная ухмылка и ругательство ощущается как глоток воды и вздох после долгого кислородного голодания. Это его личный предел, он не может пересилить себя и отвергнуть всё это глупое волнение. И всё же прекратить Дазай тоже не может, ведь если Чуе станет слишком скучно с ним, то он всё равно уйдёт. Частично поэтому однажды он ушёл первым: отвергать первому не так болезненно.       Чуя рассеянно смотрит в листы, опять злится, потому что его невыносимо бесит вся эта бумажная волокита; потому что хотел бы закончить поскорее, чтобы уйти домой, но Дазай мешает; потому что хотел бы закончить поскорее, чтобы взглянуть на Дазая, поймать его ласково-издевающуюся улыбку; потому что Дазай мотивирует, но одновременно и раздражает до мушек в глазах.       Накахара хмурится, вглядывается в заумный текст, но неизбежно отвлекается на мельтешащее на периферии нечто и смотрит исподлобья показательно неприветливо. Совсем уже развалившийся на кресле Дазай молча пялится в потолок и поигрывает пальцами на правой руке словно в такт неизвестной мелодии. Красиво. У него красивые руки, но в этот момент Чуя обращает внимание только на красное пятно, растекающееся по ткани бинтов выше запястья.       Чуе не нравится эта кровь и не нравится, что Дазай не обращает внимание на неё. Пусть даже не мечтает умереть от такого.       — А что сегодня по делам... — неспешно снова начинает детектив, но его обрывают ещё резче.       — Я сказал тебе умереть на несколько минут, — мужчина снова опускает взгляд в бумаги, доставая ручку, таращится на них, будто те в чём-то виноваты.       — Позволь тебе напомнить, — голос Дазая звучит безмятежно, Чуя постепенно сжимает ручку в руке почти до треска, — что если бы слова работали таким образом, то меня бы тут уже не было. Если уж ты так не хочешь, чтобы я мешал, то стоило бы предпринять что-то посущественнее и помочь мне осуществить давние мечты.       Чуя от злости, вскипающей в горячей крови, не может не скрежетать зубами. Он еле дослушивает поток чужой ленивой мысли, стремительно поднимается со своего места и перепрыгивает через стол. С глухим стуком приземляется на кресло напротив Дазая и двигает чужое к себе, их колени врезаются в пространство между друг другом. Дазай так и замирает с поднятой рукой. От близкого контакта бёдрами его на секунду коротит.       — Что это?       Чуя требовательно хватает мужчину за неё, тянет на себя, быстро осматривает, хмурится сильнее.       — Ах, небольшая рана с задания, — тот хихикает слишком беспечно, это рыжего тоже бесит неимоверно.       — Это не поможет тебе умереть, идиот.       Он снимает перчатки. Дазай, кстати, как-то говорил, что кожа, почти постоянно скрывающаяся под ними, особенно приятна для прикосновений. Будто бы Чуя не знает, что тот итак ненормально помешан на его руках. Будто бы Чую это хоть сколько-то трогает. Будто бы Чуе не становится опасно плохо-хорошо, когда Дазай безмолвно восхищается этим простым жестом — снял перчатки, подумаешь.       Он продолжает бережно держать чужую руку и своей свободной толкает стол, чтобы с другой стороны с громким стуком вылетел ящик. Чуя чувствует чужой тихий, внимательный взгляд, пока тянется за содержимым ящика, пока осторожно развязывает часть старых бинтов, отрезая ленты ножницами повыше запястья, пока сам пялится на огромное количество шрамов (видит их не впервые, но всё ещё не привык, что те болят как свои и даже сильнее), пока хладнокровно промывает глубокий порез.       Дазай всё понимает. Он прекрасно понимает, почему тот всем этим занимается, и он чертовски доволен. Становится теплее, и он рискует спросить Чую вслух, узнать, понимает ли он.       — Зачем?       — Тебе не идёт красный.       Дазай непроизвольно переводит взгляд на чужие волосы и прыскает со смеху, невольно оттягивая руку назад, но Чуя её мягко придерживает.       — Что смешного?       — Хм, ты недавно покрасил волосы? Я не замечал раньше, что они отливают красным...       Чуя замирает, сжимает пальцы сильнее, лицом довольно красочно иллюстрируя гневную бурю, бушующую в душе, смотрит на Дазая, который с каждой секундой всё ярче расплывается в улыбке, и после резко фыркает.       — Ничего я не красил. Заняться мне будто нечем.       Дазай, словно заглотнув наживку, продолжает подкалывать мужчину.       — О, а ты, значит, у нас гуру моды? Может, тогда просветишь, какой цвет мне идёт?       Чуя молчит, думая о том, как несколько месяцев (или лет) назад Дазай сказал, что ему нравится одежда, которую стал носить Накахара после вступления в портовую мафию. Он завязывает свежие бинты аккуратным узелком и прячет его под крайние ленты.       — Чёрный.       Глаза Дазая сверкают. Он даже не скрывает улыбку.       — Чёрный?       Чуя закатывает глаза и повышает голос:       — Да, чёрный! Что, не расслышал с первого раза, что ли?! — дёргается, отпускает руку и падает на спинку кресла, складывая свои руки на груди.       Кажется, что человек напротив читает его полностью. Читает его закрытость, попытку спрятаться пополам с желанием снова коснуться, злость на себя, непринятие. Чуя кусает губу, позволяя себе хотя бы так выплеснуть часть эмоций, чтобы снова не сорваться на ругань. Дазай знающе ухмыляется.       — Двойной чёрный мне бы пошёл? — он слегка наклоняется навстречу, но Чуя мгновенно подмечает перемену настроения и покрывается мурашками.       Дыхание перехватывает, напряжённое сердцебиение начинает отдаваться в горле. Чужой взгляд, будто пригвоздивший к креслу, заставляет сомневаться, кто из них на самом деле владеет управлением гравитацией. В глубине души Чуя признает, что не удивился, если бы Дазай владел и этой способностью. Это бесило бы ещё больше, но и первый раз поцеловались бы они гораздо раньше, и дело вовсе не в том, что они оба давно и навсегда по уши, а просто... Да, два гравиполя просто бы притянулись бы по законам физики. Накахара предпочитает объясняться перед самим собой именно так.       Он пренебрежительно цокает, передёргивает плечами, и выпрямляется, резко подтягивая Дазая к себе за складку пиджака. Теперь смотрит в глаза напротив, не скрывает полыхающий в своих огонь.       — Ты бы выглядел потрясающе.       Дазай успевает отметить в своей памяти это невероятное выражение чужого лица, прежде чем его улыбку нагло сцеловывают. Внезапно хочется похвалить Накахару за то, что снова позволил ему поразвлечься. Просчитывать все наперёд уже порядком наскучило, да и выматывает тоже прилично. Чую предсказать одновременно сложнее и проще других, но Дазай уже давно решил для себя, что и вовсе откажется от этого.       Чуя умел удивлять, но вместе с тем являлся поразительно стабильным. Представить только, их не разделило даже формальное нахождение по разные стороны в этой войне, что уж тут говорить про обычные будни офисных работников (и детективов/наёмников на полставки). Дазай порой боялся самому себе признаться, насколько был в восторге от Чуи как части его жизни.       — Невероятный, — признаться, насколько он был в восторге от Чуи как мужчины, которого он мог целовать, было намного легче. — Ты такой...       — Заткнись, — Накахара забирает чужой воздух и активнее ползёт ладонями вверх, оттягивая волосы на затылке. — Ты меня бесишь.       Дазай прикрывает глаза с чувством крайнего удовлетворения, активно отвечая на возобновившийся поцелуй. Да пусть Чуя хоть сотню раз ещё скажет, что ненавидит его, пока это будет произноситься тоном, близким к благоговейному, Дазай будет такое позволять и даже поощрять.       И, о, звёзды, как же всего этого мало. Лишь стоит ему в очередной раз коснуться Чуи, как всё тело прошибает нужда, жажда большего. Запертая внутри под многими замками бóльшую часть времени, при шансе наконец восполнить и взять всё, что так долго хотелось, она оглушает, выливается за края, нарушает границы разумного поведения.       Дазай сжимает ладонями край чужого пиджака, жмёт на поясницу, тянет на себя, показывая своё желание, смешанное с отчаянием в чётко выверенных пропорциях. Чуя выдыхает в губы и отстраняется на несколько миллиметров, поймав чужой взгляд — взгляд одного из самых скрытных людей, которых он знает, взгляд человека, чьи эмоции и чувства он ценит чуть ли не превыше своих, даже если они насквозь пропитаны игрой и этим дурацким сценарием, которому Дазай следует неизменно. Ему от этого всего тошно и сладко одновременно, но даже смерть (неважно, его собственная или этого глупого суицидника) не заставила бы его сейчас выпустить Дазая из объятий.       Чуя отрывается, привстаёт с кресла и плавно скользит коленом между чужих ног, чувствуя, как послушно Дазай раздвигает свои колени, наблюдая, как расширяются чужие зрачки, сливаясь с радужкой. Он нависает сверху, упираясь одной рукой в спинку кресла, и в следующую секунду ведёт пальцами другой по линии челюсти. Дазая нещадно ведёт от искрящейся нежности этого прикосновения. В сознании вспыхивает страшная догадка, что он всё придумал, это всё не с ними, это всё неправда, этого не может быть. Взгляд мутнеет, но он тут же вздрагивает и задушенно вздыхает, когда Чуя кусает мочку его уха, перед глазами стоят цветные пятна.       Дазай почти инстинктивно снова тянет мужчину за пиджак на себя, и Чуя таки слушается. Садится лицом к лицу почти вровень, ведёт губами по коже, позволяет Дазаю сжать его талию и жарко выдыхает прямо на ухо. Того прошибает дрожью. Слишком рядом, слишком сильно, слишком нравится.       Накахара затихает на его коленях, тяжело дышащий, осознающий происходящее медленно и словно не до конца. Дазай хочет слиться или с креслом, или с самим Чуей: лишь бы это всё не исчезло, не потонуло снова в грязных интригах Йокогамы. Они оба давным-давно испачканы этой грязью, возможно ли, что они смогут существовать без неё? Бесполезный вопрос. Они всё равно никогда не очистятся полностью, никто из них (смерть не в счёт). Но если бы был такой шанс, то Дазай потратил бы свой на возможность иметь что-то общее и чистое с Чуей.       Он сознательно сжимает свои ладони на чужой талии сильнее, давит пальцы в живот, податливо прилипающий к рёбрам. Знает ли Чуя о том, как явно это свидетельствует о его чувствах? Судя по недовольному шипению над ухом — вполне.       Чуя быстро выпрямляется, вновь впиваясь в его губы, и Дазай улыбается, наконец расслабляясь окончательно. Он плавно откидывается на спинку своего кресла и видит, как трепещут ресницы Накахары, когда он слепо тянется следом, опять ползёт проворными пальцами к загривку, обжигая своими ладонями чужую кожу, и прижимается сильнее. Чуя жмурится, в уголках глаз прячется ядрёная смесь удовольствия (от происходящего) и неприязни (к самому себе), Дазай оглаживает его бока почти ласково. Он рискует раскрыть себя, но всё равно приоткрывает один глаз, даже в таком положении умудряясь попасть в плен чужого очарования. Ядовитая харизма уже как наркотик: слезть не получится, да и не хочется. Дазай не может представить жизнь без обжигающих своей двойственностью поцелуев. Чёртово "люблю и ненавижу" пущено по венам без возможности вернуться назад.       Словно очнувшись от дурмана, они синхронно отрываются, чтобы сделать вдох, да так и замирают в сантиметре друг от друга. Между губами всё ещё пляшут искры напряжения, а озёра зрачков до сих не вернулись в свои берега. Им больше нельзя, и это единогласно. Мгновенно подступившая к горлу тоска неприятно скребётся, и заглушить её усердным сглатыванием накопившейся слюны не выйдет, как ни старайся.       Рыжие волосы качаются, Дазай не отрывает взгляда от лица, обрамленного ими как самая прекрасная картина такой же великолепной рамкой. Чуя оставляет воротник чужой рубашки нарочно выправленным наружу и с громким выдохом плюхается обратно на кресло напротив, тут же невозмутимо одёргивая чокер на своей шее. Детектив рассеянно приводит рубашку в порядок, цепко вглядываясь и подмечая каждую деталь в чужом образе. Для его сознания, завороженного, помешанного на Чуе, всё это прекрасно, и вернуться к прежнему серому, привычно равнодушному взгляду на эти огненные локоны, на пылающий синий в отведённых в сторону глазах удастся не сразу.       — Так зачем непобедимому Чуе хранить бинты на работе?       Первые слова в этой комнате после нескольких минут тихих вздохов, кричащих своей чувственностью, и дыхания, прерывающегося только поцелуями, ощущаются инородно. Накахара смотрит на него из-под полуопущенных страниц, словно это может помочь не замечать чужих слегка растрепавшихся волос, ожидаемо покрасневших губ и этих сияющих глаз.       Ему тяжело. Справедливости ради: Чую никто никогда не предупреждал, что после поцелуев со своим врагом тело будет ломить от желания вернуться и продолжить. Справедливости ради: враги Дазая никогда не спешили целоваться с ним. Наверное, их случай единственный и неповторимый.       Он фыркает.       — Затем, что его соперник — это человек с бесполезной не боевой способностью, вечно влипающий в неприятности.       Дазай смеётся. Чуя проклинает в первую очередь себя, затем его, просто для профилактики, и тянется за перчатками. За его действиями следят.       — Ах, да, точно.       Дазай поднимается, показательно поправляя свою одежду, смотрит в зеркало на стене. Чуя мечтает иметь возможность не заглядываться на него настолько откровенно. Неполноценный подонок наверняка всё чувствует и понимает, а иначе нельзя объяснить, почему в следующую секунду он решительно направляется к двери. Чуя двойным усилием проклинает себя и своё глупое сердце, упавшее в тот же миг куда-то далеко вниз. Горечь мгновенно собирается во рту, он сжимает оставшуюся не надетую перчатку почти до треска. Боль от сильно прикушенной губы нисколько не отрезвляет, а лишь добавляет градуса котлу самобичевания, который Чуя готовит сам себе. Да в пизду, как он вообще посмел опять себе что-то придумать, поддаться моменту? Как посмел Дазай снова поиздеваться над ним?       Взявшись за ручку двери, мужчина оборачивается, с оглушающим звоном сталкиваясь с яростным взглядом, направленным на него. А ведь Дазай абсолютно точно всё чувствует и понимает. И тем непонятнее Чуе, почему тот невозмутимо спрашивает:       — Ты идёшь? — поток направленной ярости резко поглощает пустота. Он хлопает глазами. — Чутье предсказывает мне сегодня быть дома, иначе велик риск получить физические увечья.       Оторопев, Чуя во второй раз глупо хлопает глазами. Дазай же с детским восторгом впитывает эту его эмоцию. Сердце Накахары дрожит, истекая облегчением, ненавистью и конфетно-розовой влюблённостью. Отвратительно. Столь же сладко.       Осаму опирается на дверь, надевает свою любимую маску самого милого выражения, на которое способно его лицо, и Чуя уже знает, что его собираются добить окончательно.       — Расслабься, это не значит, что я запрещу тебе кусаться.       Он тратит секунду на то, чтобы понять связь вышесказанного с только что услышанным, ещё секунду — чтобы понять прозрачный намёк, и полсекунды, чтобы заново возненавидеть детектива всей душой.       Чуя краснеет, вскакивает на ноги, резко напялив вторую перчатку. Дазай открывает дверь его квартиры, безмолвно предлагая поскорее уйти, и он плавится под этим взглядом, дует губы, одновременно недовольный и довольный тем, что его вновь обвели вокруг пальца. Он шагает навстречу, раздражённо щёлкая выключателем, погружая квартиру в темноту, и острым взглядом режет Дазая, когда проходит мимо на выход из квартиры.       — Ненавижу тебя, суицидника кусок.       Дазай наслаждается. Рыжий коротышка любит его сильнее, чем даже представить может.