Крупный план

      — Ну-ка, зубы поскаль еще?       Егор послушно оскалился, зыркнул исподлобья на помрежа, но тот уже отвернулся, ворча, что в старые времена стоматологов не было. К счастью, к его бурчанию все уже привыкли, к тому же решающее слово редко бывало за ним.       — Крупный план хорошо получится, — отозвался второй оператор, которого все фамильярно называли дядей Юрой. Причем, первое слово сливалось со вторым, поэтому Егор первое время искренне считал, что «Дядюра» это кличка или фамилия. — Егор, лицо чуть выше.       Егор честно попытался задрать голову, но болевой захват и чужое колено, которое весьма ощутимо давило на спину, тут же заставили его взвыть и снова стукнуться лбом о грязный пол конюшни.       — О! Хорошо получилось! — обрадовался Густав — режиссер-постановщик боевых сцен. — А давай-ка еще раз!       — Извини, тяжело? — сочувственно отозвался Александр, стараясь перенести вес ноги так, чтобы Егору было не так больно. Тот попытался философски пожать плечами, но заломленную руку свело, поэтому он, к радости Густава, снова взвыл и ткнулся лбом в солому.       — Егор, голову!       Поднять голову, оскалиться, с обреченной яростью посмотреть исподлобья… В последнем Егор не был уверен, потому что от боли и направленного света софитов слезились глаза. Скорее всего, это был взгляд: «Да, когда уже это все кончится!».       — Хорошо, передохните немного и повторим, — распорядился Густав, который, видимо, легко прочитал страдания на его лице. Со спины Егора наконец-то слезли.              Александр Духаров, он же Волкодав, он же главный герой, сразу ушел в свой закуток, где его терпеливо дожидалась бригада костюмеров — на предыдущей репетиции в костюмах кто-то из статистов перестарался, размахивая мечом, и умудрился отхватить кусок мехового воротника. Егор же со стоном облегчения перевернулся на спину, повтыкал немного в потолок, пока его не шуганули, и уполз на валяющиеся сбоку маты, которые клали, предварительно отрабатывая сцену.       — Живой? — сначала рядом плюхнулась плотная папка со сценарием и раскадровкой, а потом уже и сам Густав. Он ловко поймал вылетевший между страниц стикер и деловито приклеил его обратно. Егор согласно мугыкнул и поспешно принял сидячее положение. Перед съемочной командой он до сих пор робел и меньжевался. С Густавом было еще более-менее свободно, тот велел называть себя по имени, с Егором особо не церемонился, но и эдакого снисхождения, которым веяло от остальной команды и взрослых актеров, от него не чувствовалось. — Опять не разминался перед репетицией?       Егор смутился и неловко дернул ноющим плечом. В начале недели мама, которая «по совместительству» была его же агентом, ознакомившись с его рабочим расписанием, увидела, что репетиция сегодня начнется в три, поэтому отправила его на первые четыре урока. Спорить с ней было себе дороже, поэтому разминкой пришлось пожертвовать ради алгебры.       — Так вышло, извините.       Исторический сюжет фильма подразумевал бои на мечах, умение скакать на лошади, а также невероятное количество батальных и трюковых сцен, которые требовали соответствующей подготовки. И актерский состав, и, особенно, массовка отрабатывали сложные элементы обычно в первой половине дня перед репетицией, а потом накануне перед съемочным днем. Разминка была делом обязательным, потому что продюсерам совершенно не улыбалось оплачивать неустойки из-за вывихнутых во время съемочного процесса рук и ног.       Густав сердито зыркнул на него из-под сведенных бровей.       — Еще раз не явишься на тренировку — оштрафую. Так и передай своей «так вышло»! — серьезно сказал он, и Егор смутился еще сильнее. — Напомни ей, что страховка не покрывает случаи, когда ты сам не соблюдаешь условия контракта. Ясно?       — Да, извините, — вздохнул Егор, подумав, что, если Густав такой смелый, пусть сам доказывает маме необходимость приходить на четыре часа раньше.       — Ладно, проехали, — постановщик зашелестел страницами. — Дальше сценарий читал?       Егор кивнул. Логика его персонажа — Атталика — была ему не всегда понятна. Нет, с первоисточником Егор ознакомился сразу же, как его утвердили на роль, и, понятное дело, надо было делать скидку на время повествования, тогдашнюю мораль, воспитание и характер юного заложника. Любовь, гордыня — это вполне логичные мотиваторы, но Атталик почему-то иногда терял связь с реальностью и делал ручкой здравому смыслу. Ведь он видел, на что способен Волкодав, вполне мог соотнести свой возраст и навыки с возможностями телохранителя, но почему-то не сделал этого, решив так по-дурацки напасть на него. Проштудировав книгу и сценарий от корки до корки, Егор так и не смог найти логичного объяснения этому факту, кроме, разве что, попытки автора продемонстрировать через порку эволюцию персонажа. В конце концов, в этом был своеобразный символизм, что именно Атталик потом спасет человека, которого так ненавидел.       — Волкодав выпорет Атталика при всех на конюшне, — пожал он плечами. Густав одобрительно крякнул, а потом открыл альбом с раскадровкой, где красным маркером были отмечены сцены, за которые он был ответственен. Егор ожидал, что, учитывая интимность сцены, его попытаются хотя бы морально к этому делу подготовить, но он глубоко ошибался. На чувства и переживания актеров всей команде было абсолютно до лампочки.       — Сама порка — это к Николаю Игоревичу, — отмахнулся Густав. К дележу ответственности на съемочной площадке подходили чрезвычайно скрупулезно и дотошно. На все, что не касалось его епархии, Густав плевал с высокой колокольни. — Вот смотри, тут он тебя проведет по двору с заломленной рукой, помнишь, мы отрабатывали? Здесь, еще не решили… Игоревич хочет красиво пихнуть, чтобы ты полконюшни пролетел, но сценаристы спорят, что это не в духе Волкодава, так что завтра будем пробовать и так и так. Если будут пихать, надо будет красиво лететь и падать, это значит что?       — Быть на тренировке утром, — послушно повторил Егор, с некоторым смущением глядя на схематичный набросок перекинутого через колено Атталика. — А задницей светить обязательно?       Не то чтобы предстоящий эпизод его особо беспокоил, потому что после репетиций массовых боевых сцен, в которых помимо людей присутствовали еще и отчаянно ржущие и встающие на дыбы кони, он уже ничего не боялся. Однако художник столь красноречиво выделил задницу в кадре, что Егор невольно покраснел, представив, как это будет выглядеть сначала при репетициях и съемке в павильоне, а потом и на большом экране.       — Рейтинги, Егор, рейтинги, — рассеянно фыркнул Густав, — никого твоя задница не волнует. Снимут сначала общий план как тебя на колено перекидывают, а потом Дядюра с Игоревичем хотят твою страдающую мордашку крупным планом… Так, все, не забивай мне голову! Отдохнул? Зовите лошадь! Саша, давайте еще раз на исходную!       Вообще-то сцена подразумевала еще и коня, но вот если актеров продюсерам было не особо жалко, то над животными не давали издеваться их владельцы. Серка — коня Волкодава — играла флегматичная кобыла Звездочка. Точнее, флегматичной она была первые полчаса работы, потом начинала капризничать, устраивать разборки, шарахаться от микрофона и демонстративно гадить. Поэтому эпизоды с ней снимали отдельно, а на репетициях вместо Звездочки бегал статист с лошадиной башкой на палке.       Егор дождался, пока Волкодав подведет «коня» до отмеченного крестиком места, и с воплем выскочил из-за угла с ножом. Спрашивается, ну где логика? Если уж нож, то почему надо обязательно орать и бежать? Метнул бы уж тогда. Мама объясняла это старыми понятиями о чести, хотя Егор не видел большой разницы между тем, как убивать противника: молча или вопя во все горло. Ну да ладно… Статист красиво вскинул муляж, обозначая вставшую на дыбы лошадь, а Волкодав, как и положено герою, одной рукой усмирил коня, другой нейтрализовал нападающего. Была бы третья, еще б и красиво поймал кнесинку, прыгнувшую из горящего терема… У Николая Игоревича — главного режиссера-постановщика, было свое представление о том, как должен выглядеть последний из рода Серых Псов. Видимо, Голливуд и успех Брюса Уиллиса и Шварценеггера не давали покоя.       Этот момент был десятки раз уже отработан, поэтому Егор в который раз за сегодня был ткнут носом в пыль. Падать на мат было куда приятнее, но выбирать не приходилось. Даже на репетициях, одетый в банальный спортивный костюм, Александр Духаров всегда подходил к работе максимально серьезно, перевоплощаясь и живя своим персонажем. Егора это очень восхищало, но подобная отдача имела и свои недостатки. А именно — вполне реальные синяки и ноющую, после болевого залома, руку.       — Я смотрю, у вас принято набрасываться ни за что ни про что, — негромко прокомментировал его более чем натуральный скулеж Волкодав, — и без предупреждения…       — Егор, голову! — крикнул со своего места Дядюра.       Егор вскинул голову на камеру, оскалился, тряхнул челкой, бросая яростный взгляд исподлобья… И тут же снова взвыл, стукнувшись лбом о землю. Волкодав вздохнул и поднялся, убирая колено с его спины.       — Вставай.       Егор расслабился, перенося опору на дальнюю от камеры ногу. Этому их тоже учил Густав и постановщик трюков. Со стороны покажется, что Волкодав легко поднял Атталика за шкирняк.       — Так, стоп! Хорошо! Егор, челюсть сильнее сжимай, у тебя подбородок туда-сюда ходит, — отозвался в рупор Густав, — парни, ставьте свет, актеры — на грим. Позвоните кто-то Игоревичу, пусть приходит…       — Все нормально? — спросил Егора Духаров, глядя как тот неловко потирает запястье.       — Да, все в порядке, — смутился Егор. Почему-то быть Атталиком: ненавидеть, злиться и оскорблять Волкодава — он мог легко. А вот вне сцены общаться с самим Духаровым было очень неловко. Впрочем, это распространялось на всех актеров, включая массовку. Учитывая, что большинство присутствующих словно попало под звездопад весной и, соответственно, хронически болело звездной болезнью, такое отношение воспринималось как само собой разумеющееся.       Духаров не стал навязываться, кивнул и не спеша направился на грим.

***

      — Стоп! Нет, так не пойдет! Егор, еще раз! Работай лицом! Тебя унизили, оскорбили! — когда Николай Игоревич входил в азарт, он начинал бегать туда-сюда по площадке и размахивать руками, как ветряная мельница. — Ты — сын кунса! А тебя, такого замечательного и благородного, порет какой-то задрипанный венн!       К сожалению, будучи перекинутым через колено дублера Духарова, Егор не ощущал себя ни униженным и оскорбленным, ни замечательным и благородным. Вдобавок, пряжка от пояса больно впивалась в живот, а попасть в ритм предварительно записанных свиста и шлепков у Егора не получалось. Звуки были слишком звонкими и вызывали непрофессиональное хихиканье не только у актеров, но и у всей съемочной группы. Егор случайно подслушал сплетничающих гримеров, что Рогосян — звукорежиссер — орал на кого-то из своих подчиненных за то, что тот «слизал» звуковую дорожку с БДСМного ролика на сайте для взрослых.       — Может, давайте без крупного плана? — предложил кто-то из ассистентов, и Егор от возмущения едва не грохнулся с колен в солому. Он и так подозревал, что половину сцен с его участием вырежут при монтаже, а тут — крупный план!       — Давайте без «давайте»! — сразу же окрысился режиссер. Николаю Игоревичу сцена нравилась за ее аутентичность. Тем более, что Лапиньшина, игравшая кнесинку, от сцены с поркой наотрез отказалась, а Игоревич искренне считал подобное отличным маркером отображаемой эпохи.       — Грех такое фактурное лицо упускать, — согласился Гартович — оператор-постановщик. Он с Дядюрой и ответственным за подбор актеров вцепился в Егора еще на пробах. Вообще-то, если Егор правильно понял аналогию, то, описывая сегванов, Семенова подразумевала кого-то типа скандинавов, но почему-то всех так покорили его густые брови и большеватый нос, что Атталик в картине превратился в какого-то горца-кавказца. Гримеры выделяли его скулы, подклеивали намек на редкие усики под носом (свои у Егора пока не росли) и взбивали непокорную челку. Волосы на висках больно затягивали в тугие косички с металлическими зажимами, поэтому Егор больше напоминал нечто среднее между Мцыри и викингом-модником.       — Так, давайте еще раз и пробуем снимать, — распорядился Николай Игоревич, отбегая на свое место. — Егор, на исходную.       Егор устало обвис, попытался устроиться поудобнее, чтобы пряжка не так больно впивалась в живот, а потом снова приподнялся, упираясь локтем в спину дублера. Выскочившая как на пружинке ассистентка живо провела ему ментоловым карандашом под нижними веками. Поза для наказуемого была не самая удобная — Егор оценил. Вздумай его кто отшлепать так в реальности, будучи зажатым под мышкой, вывернуться и как-либо сопротивляться он бы не смог. Единственное, что оставалось — попытаться лягаться. Но при этом он бы терял опору, съезжал бы вниз, а задница, наоборот, задиралась бы вверх. Очень удобно для того, кто бьет, и очень неудобно для оператора, который пытается снять крупным планом страдающее лицо жертвы. Так что кадры с машущим ногами Атталиком собирались снимать с другого ракурса во вторую очередь.       — Звук, пошел…       По площадке раздался легкий свист, предшествующий опускающимся на задницу Атталика вожжам. Дублер вскинул руку, имитируя замах, Егор, подгадав звук шлепка, дернулся, сцепляя зубы и вскидывая голову. Глаза очень удачно заслезились, но моргать было нельзя, чтобы не пустить слезу раньше времени.       — Да Дима, бля! — взревел режиссер. Но было уже поздно. Дима — дублер Духарова, мелко трясся от смеха. Егор застонал и снова обвис. Он уже ненавидел эту сцену.       — Может, давайте реальный звук запишем? — не выдержал он. — Ну потерплю немного, не сломаюсь!       После массовой сцены с покушением на кнесинку, которую снимали по принципу «смешались в кучу кони, люди…», а потом недели репетиций, когда они с Духаровым отрабатывали предыдущую сцену с нападением у ворот конюшни, Егор не сомневался, что его задница как-нибудь переживет несколько дублей с реальной поркой. Выдержала же она жесткое седло и работу на лошади! А в первый день казалось, что вместо полупопий у него один сплошной синяк.       — А потом твоя мать нам все мозги высосет, — тут же открестился от подобной перспективы помреж. С мамой Егора в основном контактировал он, оберегая тонкую душевную организацию Николая Игоревича.       — А мы ей не скажем, — пожал плечами Егор. Учитывая его позицию, выглядело это, наверное, комично.       — Второй Иосифов, — фыркнул кто-то из операторов.       — Ладно мама. Согласится ли Духаров? — логично возразил второй режиссер, скрупулезно отмечая что-то в распечатке.       Егор вспомнил, как Духаров дотошно выговаривал ему за неправильно носимый реквизит, и уверенно кивнул головой. Он не сомневался, что, будь сегодня на месте Дмитрия реальный Волкодав, Александр сам бы предложил нечто подобное.

***

      Сегодня снимали под открытым небом. Из вполне себе натуральных бревен был сложен высокий забор, опоясывающий двор Глузда Несмеяновича, с одного краю была обозначена кузница (вообще-то она была для других сцен, поэтому в кадр не попадала), стояли примитивные соломенные чучела, на которых тренировали братья Лихие, с другого — высился высокий деревянный остов конюшни. Внутренности самой конюшни снимали в павильоне.       Сначала, пока Звездочка была добрая, отсняли все эпизоды с ней, в том числе и тот, где испуганный Серко встает на дыбы. Получилось с первого раза и очень натурально — Звездочка возмущенно помотыляла в воздухе копытами, со вкусом обматерила всех присутствующих, а когда Яна — ее хозяйка — уже уводила ее со сцены, мстительно задрала хвост. Несмотря на «аутентичность», столь любимую режиссером, ее возмущение тщательно убрали, однако сладковатый характерный душок никуда не делся. Егор с Духаровым отработали свою сцену с нападением и унизительной проходкой по двору мимо глазеющих конюхов. В целом, оказалось терпимо. Падать было тяжелее, потому что костюм был многослойный и прилично тяжеленький. Зато колено теперь давило в спину не так больно.       Затем неожиданно оказалось, что «Меркурий в доме Козерога» — так Егор называл моменты, когда вся съемочная площадка резко начинала суетиться и срочно снимать конкретные сцены, которые требовали определенного освещения. Иначе говоря, солнце как-то по-особому поднялось, поэтому Атталика с Волкодавом временно прогнали, чтобы доснять недоделанную вчера сцену выезда Лучезаровичей со двора. Кто-то из массовки не удержал повод своего копытного партнера по сцене, когда тот заприметил обнажаемую Звездочку (в смысле, с лошади аккуратно снимали «костюмное» седло). Решив подкатить к даме, конь испугался рельсов, по которым ездил оператор, распихал всех и вся, а затем сшиб какой-то осветительный прибор. В результате режиссер и оператор орали на идиота-актера, тот переводил стрелки на Яну, та — спорила с хозяином коня. Одна Звездочка, из-за которой и разгорелся весь этот сыр-бор, флегматично жевала траву и кокетливо строила глазки остальным помахивающим хвостами «воинам».       Пользуясь тем, что гримеры и костюмеры, которые могли сделать втык, срочно заняты подготовкой Лучезаровской свиты, а ассистенты безуспешно пытаются навести порядок на площадке, Егор цапнул себе на раздаче стаканчик с бесплатным кофе, вытащил из сумки книгу и устроился на раскладном стульчике в тени конюшни. Однако уже через десяток страниц настроение читать пропало, и Егор отправился искать себе приключения на задницу.       К сожалению, его одногодок в картине было не так много. Егор смутно понимал, какого возраста был Атталик. Вроде как в книге упоминали его пятнадцатилетним юнцом, но при этом он уже носил воинский пояс. В те времена понятие возраста было очень расплывчатым. К примеру, самой Елень, которой доверяли править городом и судить провинившихся, по сюжету было семнадцать. Вот только Лапиньшиной в реале было больше двадцати, а самому Егору — четырнадцать. Он считался самым младшим из актеров второго плана, его однолетки попадались только в эпизодах, когда снимали семью маленького Волкодава, и в массовке. Но сегодня по расписанию стояли только его сцены с Духаровым, выезд Лучезаровичей, а ближе к ночи, когда солнце сядет, должна была приехать Лапиньшина. Поэтому на площадке были только взрослые, которым до Егора не было никакого дела.       Помыкавшись туда-сюда и чудом избежав встречи с Юлией Сергеевной — ассистенткой по актерам, которая, к сожалению, дружила с его мамой и «ненавязчиво» осуществляла за ним присмотр, Егор добрел до стоянки с вагончиками и целых пять минут уговаривал себя осмелиться испортить перерыв Духарову.       Ясное дело, личные «апартаменты» были только у главных героев. Егор, во-первых, был актером второго плана, во-вторых, несовершеннолетним, чей рабочий день был ограничен трудовым кодексом и агрессивной мамой. Поэтому ему вагончика не полагалось. А вот у Духарова и Дмитренко (последний играл Лучезара) был один на двоих. Но сейчас Дмитренко был на площадке, поэтому существовал шанс застать Александра одного.       Егор еще немного помялся, набираясь решимости, а потом все-таки постучал.       — Можно?       Духаров стянул с себя тяжелую кольчугу и плащ, оставшись в одной рубахе. Он сидел на стуле, вытянув ноги в сапогах на раскладной гримерный чемоданчик. Длинные космы его парика были бережно сцеплены на затылке девчачьим крабиком. Егор мысленно ему посочувствовал. Он на такой жаре и от своих волос мучился, а тут — таскай парик, который только час минимум на голову цеплять.       — Заходи, — охотно отозвался тот, убирая ноги с чемоданчика, — чай будешь? Холодный.       — Нет, спасибо, — торопливо отозвался Егор, который только что выпил кофе (не потому, кстати, что хотелось, а потому что халявный). Много пить на площадке он не рисковал, чтобы не захотеть в туалет в самый ответственный момент. — Я по делу.       Жутко стесняясь под взглядом старшего партнера по сцене, отводя глаза и спотыкаясь через слово, Егор пересказал вчерашнюю провальную репетицию.       — И… если честно, мне бы хотелось разобраться со всем этим побыстрее, — признался он, машинально наматывая на палец бахрому пояса, — во-первых, чтобы с мамой проблем не было, во-вторых, ну… Чем скорее Николай Игоревич получит желаемый крупный план, тем меньше будет дублей. А учитывая, что на меня будет глазеть вся съемочная команда, то не могли бы вы… ну…       — Порепетировать с тобой без лишних глаз? — понимающе спросил Духаров.       Егор облегченно выдохнул.       — Да. Если у вас есть время и желание, конечно.       В конце концов, кто такой Егор рядом с самим Духаровым?       — Без проблем, — так спокойно отозвался Александр, как будто Егор подошел к нему одолжить влажную салфетку. Он сунул руку куда-то под стол и зашелестел печатным изданием «Волкодава», которое буквально пестрило закладками и цветными стикерами. — Ага, вот оно, я как раз перечитывал недавно… «Смерти искать вздумал…». А где мы вожжи возьмем?       — Э… — Егор озадачился. — А вы планируете, ну… Сейчас?       Духаров абсолютно по-волкодавски приподнял брови и потянулся к разложенной на сидении кольчуге.       — А почему нет? Мы оба свободны, к тому же полностью в образе, а полчаса назад работали над подводящей сценой. Наоборот, надо ловить настроение, пока оно еще не ушло.       — А… — глубокомысленно протянул Егор. Настроение. Лично у него настроение уходило сразу же, как звучала команда «Стоп, снято!». С другой стороны, сам же пришел проситься репетировать, поздно давать заднюю. Тем более, что Духаров прав — сейчас до них никому нет дела, когда еще такой случай представится? — А вожжи в павильоне же…       Он открыл свою версию «Волкодава», которая по сравнению с Духаровской выглядела очень жалко: всего с десяток закладок, загнутые уголки страниц и почерканные текстовыделителем строчки.       — Вот тут написано… м-м-м… «Он судорожно подтягивал дорогие шаровары, из которых был вытянут гашник, а ремённый пояс в серебряных бляхах — гордость юноши, считавшего себя мужчиной, — и вовсе подевался неизвестно куда». — Егор задрал верхнюю рубаху. Пояс действительно был зачетный, но, ясное дело без серебряных блях. — Получается, вот этим, да? Не совсем понимаю, при чем там вожжи вообще?       Александр одобрительно хмыкнул, увидев у него первоисточник, и пояснил:       — Ты не понял. Пояс у Атталика просто забрали. Ну, как за неспортивное поведение. Раз ведешь себя не как мужчина, значит и носить взрослый пояс недостоин. Да и опасно таким даже замахиваться, видишь клепки? Вожжи тогда не выделывали, наши тоже не подойдут, они из кожзама, еще и простроченные… Тут лучше всего будет обычный ремень.       Егор, жалея, что под рукой нету карандаша, чтобы записать и не забыть про этот нюанс с поясом, рассеянно кивнул.       — Интересно, а на Божьем Суде Атталик с поясом будет? Получается, Волкодав его вернул?       — Себе бы точно не оставил, — серьезно ответил Духаров, вытаскивая ремень из шлеек собственных брюк, висевших в тканевом чехле на вешалке. — С другой стороны, Волкодав доверил ему Солнечный Пламень, значит, посчитал достойным. И абсолютно неважно, был ли пояс на Атталике в тот момент или нет. Другой вопрос, что наши этим точно заморачиваться не будут, так что не забивай голову.       — А жаль, — вздохнул Егор. Он уже шагнул было из вагончика, когда в последний момент спохватился и оглянулся. — Ой, Александр Сергеевич, а можно я еще зеркало возьму? Мне надо за лицом следить.       — Тогда бери гримерное, — кивнул на чемоданчик Духаров, — его настроить по высоте можно.       Он задумчиво покрутил в руках ремень, а потом с легкой досадой сунул снова на вешалку.       — Широковат, ремешки вожжей определенно тоньше… Слушай, только Игорю не говори, ладно? — Духаров заговорщицки подмигнул ошарашенному Егору, потянул за молнию соседнего чехла и вытащил щегольский ремень Игоря Дмитренко. Тот был значительно тоньше его собственного и даже с каким-то брендовым клеймом на пряжке.       Пока Егор расставлял мизансцену, используя вместо лошадиной кормушки, на которой сидел Дима, черный ящик-кофр с серебряными уголками от какого-то сценического оборудования, и настраивал зеркало, Духаров снова накинул на плечи плащ, снял с волос крабик, окончательно перевоплощаясь в Волкодава. Егор наткнулся на его взгляд и почувствовал, что снова робеет.       — А, ну да… Тебе же погружение нужно, — проворчал себе под нос актер и, неожиданным шагом оказавшись рядом, знакомо поймал Егора за запястье, а потом привычным болевым захватом ткнул носом в траву. — Я смотрю, у вас принято набрасываться ни за что ни про что… И без предупреждения…       Не ожидавший такого развития событий, Егор возмущенно поднял голову, собираясь сказать, что костюмеры потом с него голову снимут за пятна от травы на одежде, но тут Волкодав привычно придавил его коленом, вынуждая Атталика взвыть и ткнуться лбом в землю. Духаров, конечно, сдерживался при работе с ним, работая в полруки, но Егору хватало и этой половины.       — Вставай, — сухо велел ему Волкодав, легко подхватывая его за шкирку левой рукой. Егор возмущенно уставился на актера, но тот не улыбнулся, не подмигнул, оставаясь серьезным и сосредоточенным. На заломленную руку мягко надавили, вынуждая его сделать несколько шагов вперед.       — Эй! — запоздало возмутился Егор, но Духаров его не слушал, обвел вокруг вагончика, имитируя проходку по двору, и сел на ящик, весьма ловко перекинув свою жертву через колено. Егор увидел в зеркале ошарашенное лицо Атталика и запоздало удивился, когда Духаров успел узнать о том, каким образом они репетировали с Димой эту сцену. Вчера-то вместо него в павильоне был дублер, а сам Александр снимался здесь.       — Не пручайся, — даже говорил он не своим, а волкодавским голосом: глухим, бархатным и глубоким. Егор, не знавший значения глагола «пручаться», еще и сбитый с толку разрывом шаблона, растерянно замер, позволив Духарову абсолютно бесцеремонно стянуть с него штаны.       Настоящий звук взметнувшегося ремня оказался не таким громким, а сам удар не таким сочно-звонким, как на записи. И боль оказалась не такой уж «небольной». И смешно уже не было ни капли. Егор охнул, забился в чужих руках, но Духаров только сменил чуть позу, перехватывая его поудобнее, прижимая локтем к своему боку, и снова хлестнул «вожжами».       — Ауч! Больно же! — не выдержал Егор, пытаясь вывернуться из-под руки старшего актера.       — Не выпадай из образа, — серьезно посоветовал ему Духаров, — Атталик терпел порку молча, если помнишь.       — А вы не лупите со всей дури! — огрызнулся Егор, забыв о своем пиетете перед «самим Духаровым».       — Я еще даже не начинал, — спокойно проинформировал его Александр, — сосредоточься на своей задаче. Подумай, зачем ты здесь, Атталик.       Егор хотел заявить, что Волкодав тоже вообще-то порол заложника молча, он в принципе был не особо разговорчив, но тут Духаров снова хлестнул его ремнем и ядовитый комментарий застрял в горле.       Атталик сцепил зубы, шумно выдыхая через нос. На лбу собралась морщинка, глаза обиженно-яростно сверкали из-под сведенных бровей. Это было красиво. Игоревичу понравится. Егор честно попытался расслабиться, больше для того, чтобы сохранить хоть какую-то иллюзию контроля над ситуацией. И лицом. Но тут ремень снова впечатался в его задницу, и теперь сосредоточится на задаче стало сложнее. Губы задрожали, подбородок некрасиво прыгал… Волкодав ударил опять. Больно. Унизительно. Недостойно.              Ты — сын кунса. Ты не можешь заплакать. Не перед ним, не перед жалким, грязным венном, каторжником с Самоцветных Гор. Вожжи хлестнули снова. Если извернуться, выхватить нож из голенища самого Волкодава и…       — Мало тебе, я смотрю? — без укора, а скорее с усталостью спросил Волкодав. И это злило больше всего. Да как он смеет! Дубовые пальцы безжалостно сжали запястье, вывернули, завернули руку за спину, прижимая к пояснице. Вожжи еще раз свистнули, вытягивая пекучую полосу на голом заду. Еще сильнее, острее и звонче. Где-то там за хлипкой деревянной загородкой младшие конюхи и прочая чернь, перед которыми он, сын кунса, ходил, задрав нос. И все они слышат, как его… его! Нельзя! Не смей плакать! Ты — сын кунса! Ты — Атталик! Не перед ними, не…       Изображение в зеркале расплывалось, челюсть болела из-за стиснутых зубов. Ни звука, ни стона. Не перед гнусным бродягой и этими… этими… Задницу опять окатило кипятком. Атталик бессильно дернулся, замотал головой, закусил щеку изнутри. Он не расплачется перед ним! Не доставит тайной радости тупому телохранителю!       Он — Атталик. Сын кунса. Заложник, принятый в семью государя. Сам-то по себе никто, гарант мира между Глуздом Несмеяновичем и сегванами, убившими его жену. Безнадежно, горячо и безрассудно влюбленный в кнесинку Елень, которая даже не смотрит в его сторону. Гордый, одинокий и глупый. Обессиленный, униженный и оскорбленный.       Волкодав мягко спихнул его с колен, поставил перед собой, развернул лицо за подбородок.       — Достаточно.       Атталик взглянул с ненавистью в расплывающееся от слез лицо. Оттолкнул чужую ладонь, сочувственно тянущуюся к его мокрым щекам, трясущимися руками попытался натянуть шаровары, слишком широкие, все норовившие упасть… Поискал глазами пояс, но взять не успел. Волкодав подобрал его первый, поднял над головой, многозначительно вскинув брови — не достать. Разве что прыгать, как ребенок, пытаясь удержать штаны и выхватить пояс. Но такой радости Атталик никогда ему не доставит!       — Ненавижу тебя, венн!       — Хорошо, — серьезно согласился Волкодав… и абсолютно не по-волкодавски взъерошил Егору волосы, а потом за плечи притянул ближе, позволяя уткнуться в себя мокрым лицом. Пахнущая мужским потом и чем-то химическим кольчуга немного отрезвила. Егор снова ощутил себя собой в душном костюме. — Успел хоть?       — Ч… что? — потребовалось пару секунд, чтобы сообразить, что Духаров говорит про зеркало и работу с лицом. — Д-да, кажется, да.       Егор смущенно сделал шаг назад, подхватывая спадающие штаны. Чертов Станиславский с его системой подлинного переживания. Но факт оставался фактом. Собственное лицо буквально впечаталось в память, и воспроизвести эти эмоции, снова оказавшись на коленях Волкодава, будет очень легко. Тело само вытолкнет уязвленное самолюбие на поверхность. Уж в этом Егор не сомневался.       — Черт… Грим испортил… — глядя на телесные мазки на тыльной стороне ладони (и когда успел-то? Машинально, что ли, слезы вытер?), пробормотал он. Надеясь, что это выглядело незаметно, он исподлобья бросил взгляд на высящегося над ним Духарова. Не хватало еще и ему костюм испачкать.       — Ты молодец, — не скрывая уважения, отозвался Александр, — приоритеты у тебя, конечно, выставлены неверно, но… — он кивнул на исчерканный Егором первоисточник, — именно так и получаются хорошие актеры. Уважаю.       Егор по инерции всхлипнул, остро жалея, что тереть задницу перед Духаровым как-то очень неловко, и спросил:       — А почему неверно?       Духаров хмыкнул и повторил фразу, которую ему вдалбливали с первого дня на площадке:       — Сначала костюм, потом грим, — он кивнул куда-то за спину Егору и лукаво уточнил: — Или ты пострадавшую часть так остужаешь?

***

      Вопреки опасениям, крупный план не вырезали. На большом экране эмоции выглядели еще острее, так что оставался шанс, что его заметят и пригласят снова. Егор даже невольно пожалел Атталика, машинально отметил, что челюсть можно было расслабить чуть больше. Дрожащий подбородок смотрелся не так уж и жалко, наоборот, очень органично, добавляя Атталику трогательной уязвимости. Гартович одобрил, а Николай Игоревич сказал, что для его персонажа этот момент переломный.       — Если до этого ты выглядел раздражающим высокомерным засранцем, то после этого эпизода тебя полюбят. По крайней мере, вопросов, почему именно тебе Волкодав доверил меч на Божьем Суде, точно не будет…       К плечу Егора наклонился отчим и негромко прошептал:       — Слушай, как натурально вышло! А это же искусственные слезы, да? — Сложно было сказать — таится ли за его вопросом беспокойство, потому что так-то Андрей продолжал держать дистанцию, но в школу «вписываться» за пасынка ходил, да и сегодня на премьере гордо выпячивал грудь, будто и вправду имел какое-то отношение к происходящему.       — Ага, — прошептал в ответ Егор. Истину знали только он, Духаров, Дядюра, Рогосян и Николай Игоревич. И то Егор опасался, что посвященных слишком много. Рано или поздно кто-то из ассистентов вспомнит ту неудачную репетицию, сопоставит картинку и звук, вспомнит о его предложении, а значит, слухи о втором Диме Иосифове в конечном счете доберутся и до мамы.       — Зато сразу виден воспитательный эффект, вон за ум взялся в конце, — продолжил рассуждать отчим, когда после финальных титров в зале включили свет. — А вообще — несправедливо! Подумать только, сам Духаров тебя выдрал, а мне ты еще ни разу не подставился!       — Андрей, не говори ерунды! — сердито шикнула мама. — Егор одетый лежал, еще чего не хватало — перед Духаровым позориться.       — А вместо задницы муляж? — с живейшим интересом спросил отчим.       — Нет, — улыбнулся Егор, — та моя часть в кадр не попадала. Там рядом что-то вроде кожаной подушки лежало. Александр Сергеевич по ней хлестал. Надо было только вовремя вздрагивать и давать реакцию.       — Ну и зря, мог бы и потерпеть ради искусства, — весело отозвался отчим. — Хотя и так очень по-настоящему вышло. Ладно, проехали! Что там дальше, когда уже кормить будут?       — Еще не скоро, — ответил Егор, — сейчас пока все перефотографируются, потом на вопросы поотвечают, а только потом уже банкет…       Он поискал глазами Духарова, но тот уже, наверное, ушел фотографироваться. Главные герои, конечно же, сидели на козырных местах, премьера как-никак. Егору с его «+2» (и то потому что мама подсуетилась) достались места в середине.       Воспользовавшись тем, что мама отвлеклась на кого-то знакомого, Егор украдкой улизнул в фойе. Там было организовано сразу три фотозоны. С одной стороны Николай Игоревич уже важно что-то рассказывал журналистам, с другой как раз позировали Лапиньшина и Дмитренко. Поскольку Егор был, во-первых, актером второго плана, а во-вторых, без знаменитой фамилии и публике неизвестным, ему светили разве что общие фотографии. Однако мама ясно дала понять, чтобы он почаще крутился возле знаменитостей. Авось еще кому на глаза попадется…       — Егор? — на плечо легла знакомая ладонь, но он все равно вздрогнул от неожиданности. Привык, что руки Волкодава не бывают светлыми, с аккуратным маникюром и без черных прожилок на коже от грубой рукоятки меча.       — Здравствуйте, Александр Сергеевич, — смущенно улыбнулся Егор. Интересно, позовет с собой сфоткаться (было бы круто!) или просто из вежливости поздоровался?       — Отойдем на минутку? У меня кое-что для тебя есть.       Заинтригованный Егор послушно скользнул за Духаровым в гардеробную. Тут остро пахло лаком, дорогими духами и, почему-то, потными колготками.       — Держи, это тебе, — протянул ему небольшую коробочку актер, — с премьерой!       — Спасибо, — Егор смутился еще сильнее. — Извините, а я не подумал… У меня ничего нет подарить в ответ.       — Это же у тебя дебют, — ухмыльнулся Духаров, — а не у меня.       Егор несмело улыбнулся, вертя в руках довольно-таки тяжелую коробочку, вопросительно поднял глаза на Александра и, получив разрешающий кивок, принялся открывать. Мелькнул логотипом известный бренд. Уже зная, что увидит внутри, Егор снял крышку.       — Надеюсь, это не Игоря Петровича? — не удержался он от шутки, увидев аккуратно свернутую тонкую полоску щегольского дорогого ремня.       Духаров не обиделся.       — Нет, — засмеялся он, — это уже твой собственный.       Александр аккуратно убрал карточку, которая скрупулезно уведомляла, что изделие уникальное, изготовленное на заказ, а затем аккуратно вынул ремень из бархатного гнезда, показывая серебряную пряжку.       Гордость юноши, считающего себя мужчиной.