На несколько сантиметров глубже

      Вторник и пятница менялись местами, как каскадер и актриса на съемочной площадке. Пятница и вторник чередовали друг друга, как реплики в продуманном сценарии. Так из раза в раз. Так неизбежно и так правильно. Я ждал этих дней, словно пришествия Христа. Я смотрел этот фильм с жадностью бывалого киномана. Нерелигиозный лицемер. Одинокий зритель.               Наперекор привычной отрешенности разговоры у кофейного автомата становились все откровеннее и откровеннее. Чем дольше я говорил с Ноем, тем больше не узнавал самого себя. Голос, жесты и фразы — плащ с чужого плеча, заботливо накинутый на меня случайным прохожим. Утром и вечером в зеркале я видел двух разных людей. Неужели молчаливый зритель превратился в полноценного участника фильма? Карьера заранее провальная. Не стоило и начинать, но, сдается мне, уже поздно… Тайные желания по-кошачьи подкрались и насильно утянули чуть глубже дозволенного. Когтистые демоны остервенело лезут наружу — ищут выхода через рот. Исповедь у автомата — самая драматичная часть новой роли. Такими темпами скоро должно стать больно. Я не привык к такой скорости, но… меня не спрашивали. Все-таки не протагонист. В типаже нет харизмы, в репликах — экспрессии.              В какой-то из вторников Ной спросил:              — Ты правда практиковал с женой БДСМ?              Женщины не любят веревки в мужских руках и порезы на мужских запястьях.       На самом деле, только так мне казалось, что я хотя бы что-то контролирую, что-то чувствую и что-то значу. Только так я становился самим собой. На время игры иллюзии занимают доминантную позицию и превращаются в реальность. У наивности высокий болевой порог. Короткое «да» у кофейного автомата далось мне гораздо сложнее чистосердечного признания в кругу сочувствующих соклубников. Когда я честно ответил на вопрос Ноя, щеки опалил жар. Больно не было. Стыдно было.              Соклубники аплодировали. Ной лишь улыбнулся и поблагодарил за правду. Аплодисменты он оставил при себе и в первый, и во второй раз. Впрочем, грех жаловаться, когда он настолько искренне мне улыбается.              В тот же вторник прозвучал еще один неудобный вопрос.              — Ты любил ее?              — Ты сейчас шутишь? — я спрятал волнение за скептической ухмылкой и одернул воротничок рубашки.              Женщины не любят тех, кто не умеет любить.              — Нет, вполне серьезно, — Ной невозмутимо пожал плечами.              — Наши отношения были обречены еще то того, как успели начаться. Она стала для меня головной болью с первой встречи, я — занозой в ее заднице. Пусть это грубо… В общем, как есть.              — Почему тогда сразу не прекратили?              — Покажется странным, но никто не хотел оставлять смертельно больного одного на больничной койке. Она благородная. Я терпеливый. Наши отношения были раковой опухолью. Мы попытались продлить им жизнь. Как видишь, ничего не получилось. Я так и не смог почувствовать, она так и не смогла стать безразличной, — я запил горькую правду остатками горького кофе. Прошлому место в прошлом. Я слишком разговорчивый и откровенный.              Женщины уходят от тех, кто не умеет любить.       В какую-то из пятниц он спросил, насколько для меня важен контроль. Контроль — разные галстуки на каждый из дней недели, длинные рукава на отутюженной рубашке, скрывающие шрамы и неумение быть настоящим. В конечном счете, это настолько значимо для меня, насколько не имеют значения понедельники, среды, четверги, субботы и воскресенья. Не всем приедаются иллюзии на завтрак, обед и ужин. Я профессионально умею наслаждаться самообманом.              — Никогда не пробовал отпустить поводок?              Пробовал. В итоге и без удавки на шее облажался — не смог вогнать лезвие… на несколько сантиметров глубже? Чудом сдержав смешок, я машинально поправил часы на запястье со шрамами и сухо ответил:              — Попытка оказалась неудачной. Мне по вкусу стабильность.              — По-моему, это скучно. Зачем тогда жить? Ошибаться и поддаваться слабостям — это нормально. Добавляет красок.              Я остался жить в серой реальности. Мне понравились черно-белые фильмы. Слабости спрятались под ресницами и одеждой. Мимолетный взмах не покажет вырезанных из хронометража кадров. Ной не расстегнет пуговицы на моей рубашке. Я не пущу его в серый мир с палитрой радужных красок.       Ной сминает бумажный стаканчик и философски хмыкает. Обычный вечер кофейного убийцы. В этот вторник его привычки не поменялись — точно так же, как и в прошлый. Прикончив первую порцию эспрессо, Ной сразу же тянется за второй. Стабильность в горечи на губах и паршиво обжаренных зернах, стабильность дежурит у кофейного автомата.              — Знаешь, если задуматься, чувства в целом переоценены. Вот, допустим, влечение. Столько всего принято считать сексуальным, а по факту… — Ной жадно отхлебывает из пока еще целого и невредимого стаканчика — бедолага, в конце концов тебя ждет безжалостная смерть и урна вместо могилы — настолько жадно, что кажется, будто за медные монетки дребезжащий автомат выдал не очередную порцию дерьмового варева, а напиток богов. — По факту, раздвинутые ноги не равно секс. Раздвинутые ноги — равно доверие. Что думаешь?              Мысли закручиваются в узел у острого колена, торчащего из прорези на джинсах — штопают черное алыми нитками. Думаю о том, о чем не стоит думать. Бледная кожа почти без волос. Горячий воск, тело вздрагивает, розовые следы остаются там, где их не было пару капель назад. Бледности подходит как черный, так и алый. Веревки могут смотреться притягательно даже на мужских запястьях. В теории, разведенным в стороны ногам необязательно быть женскими, чтобы выглядеть привлекательно, но едва ли я рискну перейти от теории к практике. Порыву проверить лично суждено зачахнуть в зародыше. Страшно. Мне никогда не стать богом в своем жалком мирке. Не был исключительным — лучше и не начинать. Куда я вообще лезу в своем-то возрасте? Бойся дальше и замри в оцепенении.              Еще десяток вторников и пятниц — мне стукнет сорок, еще десяток секунд — и мне станет стыдно за собственные мысли, нагло облюбовавшие коленку Ноя. Я слишком зрел для экспериментов и слишком юн для принятия порочного «я». Роль декорации на фоне мне подходит больше всего. Самая дешевая салфетка из придорожной забегаловки не получит ни Оскара, ни оваций, ни исполнения тайных желаний. У нее нет харизмы, нет души и нет смелости.              — Чего завис? — Ной машет ладонью перед моим лицом и снова улыбается.              Перестань. От твоей улыбки трудно испытывать страх.              — Сколько тебе лет? — спрашиваю абсолютно неосознанно, потому что мои мысли уже развели ноги в стороны. Улыбка Ноя крадет у лицемера честность. Он медленно проникает в мою голову, словно искушенный любовник в девственницу. Не предохраняясь.              — Аа-а?              Удивление приподнимает уголки бровей. Спасибо, что не губ. Я не выдержал бы. Веду себя так, будто мне снова семнадцать, и я сейчас тусуюсь в ночном клубе с такими же молодыми, горячими и глупыми, а не застрял в клубе для одиноких неудачников в свои тридцать девять. Непростительная безрассудность!              — Мне двадцать пять. К чему этот вопрос? — Ной растерянно пожимает плечами.              — Думал, ты еще моложе.              — Я спрашивал, что ты думаешь о доверии и прочей чепухе, Роан, а не о моем возрасте. И даже не обо мне.              Четырнадцать лет разницы затягивают узел галстука потуже, заблаговременно до ошибки. Слишком много цифр, слишком много мыслей. Слишком много Ноя в них. Это уравнение мне не по зубам. Обнажение на мгновение успело пересечь черту дозволенного, но совершеннолетие не призыв к действию. Провожу новую черту. Пусть полностью одетый наяву так и останется полностью одетым, а что касается иллюзий… Оставлю их при себе и никогда не исповедаюсь во грехе ни у кофейного автомата, ни в кругу анонимных слушателей.              — Думаю, что этот паршивый кофе крайне странно на тебя влияет.              Вздыхаю и поправляю узел на шее для надежности — затягиваю удавку крепче и крепче. Лицемер! По-настоящему странно этот кофе влияет здесь только на меня. Двуличность гаденько ухмыляется и запивает щедрым глотком очередную правду. На сколько сантиметров глубже я увяз за сегодня?              — Я по жизни со странностями. Тварь, обреченная искать и не находить пару, не искать и находить, не находить и не искать. Глупо искать самого себя, — Ной закусывает губу и отводит взгляд. Прячется, прячет вход в диалог, сливается с бежевой стеной. Ной впервые не смотрит прямо и без стеснения.              Его слова — молитва замешательству. Его слова — удар под дых. Растерянные глаза — высшая степень откровенности.              В безотчетном порыве подчиняюсь своим жалким хочу и задаю такой же жалкий вопрос:              — Разве доверие — чепуха? — нервно перебираю пальцами в кармане, хотя смотрю в упор. Видимость спокойствия. Видимость власти. Кажется, будто мы поменялись местами, но на самом деле это просто обман зрения.              — Кто знает, может, и чепуха. Я говорил в целом про переоцененность чувств, — короткое пожатие плеч, короткий взгляд на настенные часы. Опять не на меня. Пустое место в кои-то веки страдает не от собственного безразличия. Уже больно? Если честно, еще нет.              — Торопишься? Не зря я говорил, ты не про одиночество. Что-то в тебе не сходится, как в уравнении, — выкидываю недопитый кофе в мусорку. Редкостная гадость!              Тем не менее, в нелепых попытках продлить время наедине с Ноем я совершенно добровольно глотаю эту отраву. Два раза в неделю, между прочим. До смешного наивно, но вдруг горечь когда-нибудь обернется сладостью… Бойся своих желаний, дурак.              — Интересно, что именно?              Улыбка, будто отполированное лезвие. Опасность прячется за чистотой серебра. Я болезненно жмурюсь от яркого блика на влажных губах и потираю глаза. Невинность никогда не выстреливает так метко — так метко выстреливает страх. Наверное, я уже давно опоздал даже бояться. Предположительно, мне осталось жить пару вторников или пятниц. Каяться перед смертью тоже уже поздно. Да и ладно! Я нерелигиозный.              — Мне тоже.              Ответ ослепленного глупца. Ответ того, кто не уберегся от собственных желаний. Просто не успел сбежать.              — Ну, до пятницы, — Ной хлопает ладонями по коленкам, поправляет джинсы. — Кстати, ты предпочитаешь тишину разговорам, но разговорами наедине с собой в тишине не брезгуешь, я угадал?       Угадал. Под белыми манжетами кровоточит искренний ответ, но Ной и не думает дождаться момента, когда я закатаю рукава, чтобы показать ему достоверность догадки — разворачивается и двигает на выход. Уверенный в своей меткости заранее. Он так и не спросил, сколько мне лет. Он так и не задержался у кофейного автомата дольше, чем позволяет реальность. Пора делать выводы. Главное — не опоздать хотя бы на этот раз.              — Мне бы не хотелось, чтобы передо мной раздвигали ноги те, кто мне не доверяет, — бросаю ему в спину ненужную правду вместо спасительной лжи. Снова просчитался.              — Однако, такое тоже бывает, — Ной одаривает меня беглым взглядом и прибавляет шагу. Спасибо за прощальный подарок.              Убийственная улыбка покинула бежевые стены. Мне опять остается только робкая надежда на чудо, которому вряд ли суждено случиться.              Жена продолжала играть по моим правилам несколько лет, но в итоге так и не смогла принять меня настоящего. Я первым назвал стоп-слово.