На несколько сантиметров глубже

      Плюс один. Семь, ноль, три. Пять, четыре, пять. Два, два, восемь и семь. Я добровольно набрал комбинацию этих чисел. Добровольно подписал себе приговор. На сколько сантиметров глубже я увяз, когда нажал на кнопку вызова? В уравнении допущена ошибка — преднамеренно и самоотверженно.              Бессонные ночи прошли за игрой в шахматы с искушением. Тайные желания роняли слюну на черно-белые квадраты. Чтобы не поддаться на провокацию, я был готов пойти на отчаянные меры — пустить себе кровь или сломать пальцы. Искушение билось в грандиозных припадках от моих ничтожных потуг. Я проиграл эту партию еще тысячи ночей назад. Ной не удивился, когда ответил на звонок. После шести гудков. Ной тоже знал — я давным-давно повержен. Шах и мат. Демоны видят будущее и улыбаются, как ангелы. Демоны в курсе всех наших тайных желаний.              Оставляю на ресепшене вторую ключ-карту. Поправляю воротник пальто и иду к лифту. Поднимаюсь на нужный этаж, миную коридор и открываю дверь, за которой меня ждет пропасть старой зависимости. Наркоман развязал галстук на шее — больше ничего не держит от свободного падения в грязь лицом. Наконец-то можно вздохнуть полной грудью за секунду до разоблачения! Идеальный мужчина в дорогом костюме не так уж идеален. Черное и белое сочетается не только на шахматной доске.              Предвкушение носит в чемодане алую веревку и кожаную плеть. Предвкушение приходит в комфорт-номер отеля первым в идеально выглаженной рубашке цвета кофе с молоком.              Начисто выбритая кожа. Бархат и нежность. Изысканный парфюм. Шипр и мускус. Я готовился к сегодняшнему падению, словно к долгожданной свадьбе. Увы, невеста не девственна, а брак всего лишь фикция. Иллюзия торжества. Игра во власть предпочитает двуличие. Резные фигуры заменяют крепкие узлы и четкие приказы. Ход конем — удар плетью, ход короля — сухой оргазм от чужой боли. Правила для этой игры придуманы взрослыми садистами и одобрены незрелыми мазохистами. Я выбрал новое стоп-слово. Минус буква. Другое имя. Спи спокойно, братишка. Я пострадаю бессонницей за тебя.              Когда открывается дверь, предательски вздрагиваю. Маска спокойствия треснула на скуле. У предвкушения короткое терпение. Расслабленная поза — нелепый маскарад для тех, кто хочет быть обманутым. В мягком кресле затаилась наркотическая ломка. Нога на ногу. Скрещенные руки. Тело отчаянно старается усмирить животные инстинкты. Я — голодный койот в шкуре откормленного добермана. Видимость благородства самодовольно приглаживает уложенные волосы. Неровный пульс движется по нарисованной дрожью ровной линии под приказной лай доминанта.              Предвкушение искренне наслаждается тихими шагами за спиной. Я все так же неподвижен — замер мраморной статуей на бархатном монументе. Я — власть! Мне. Пришли. Поклониться.              — Ничего себе, — Ной оглядывается по сторонам. — А ты не поскупился.              — Люблю комфорт. Могу себе позволить.              — Тратить деньги на дорогие игрушки? — лезвие улыбки сверкает в полумраке. Мастерски уворачиваюсь от вероятности пореза. Целиком вжился в роль хозяина ситуации.              — Считаешь себя игрушкой? — саркастически ухмыляюсь и пристально смотрю на Ноя.              — Игрушкой, кажется, меня еще не называли. Чаще пидором.              Насмешливый взгляд отлетает от брони хладнокровия. Напомаженные губы двуличия проглотили крики волнения вместо сладких таблеток успокоительного. Предвкушение свернулось у ног и ждет моего приказа. Я рассказал ему, что терпение щедро вознаграждается.              — Ну и что мне надо делать? — Ной плюхается на кровать рядом с серебристым дипломатом, в котором заключена вся моя суть. — Я невинен в таких вещах. Мне раздеться? — он стаскивает толстовку, не дожидаясь ответа. Увы, Ною я рассказать не успел, за что именно получают награду в этом спектакле. — Снимать все? Или как?              — Для начала перестать суетиться, — шумно выдыхаю и потираю висок. Я же каким-то чудом держу себя в руках перед желанной дозой. Непостижимым чудом. — Идеально будет, если ты закроешь рот и молча послушаешь правила. Твоя одежда меня сейчас меньше всего волнует, а вот твой настрой оставляет желать лучшего. Шутки неуместны. Спровоцировал, а теперь решил поиздеваться?              — Никаких провокаций. Никаких издевательств. — Ной поднимает руки. Ной поднимает белый флаг.              — Что для тебя приемлемо? Воск, удары? Связывание? Унижение? Мне нужно знать границы дозволенного, — сплетаю пальцы в замок, задумчиво прикусываю щеку.              — Боли я не боюсь. Уже говорил. Унижений в моей жизни было достаточно. Вряд ли ты придумаешь что-то, способное меня удивить. БДСМ вроде как не пытка, а игра.              Да, пытка — это сидеть с ровной спиной и невозмутимой физиономией в двух метрах от искушения.              — У всех игр есть правила, и их необходимо соблюдать, чтобы все прошло идеально, — надменно вскидываю бровь.              — Упс! Я и забыл, что у тебя синдром отличника, — Ной насмешливо прыскает.              — Провокация? Дешевая. Заделался демоном-искусителем?              — Сказал же, никаких провокаций. А всех демонов из меня изгнали еще в детстве. Чуть не захлебнулся в святой воде.              Округляю глаза. Хлопаю глазами. Ресницы смахивают смятение, будто хлебные крошки, на отельный пол. Прячу ненужное потрясение под подошвой лакированного ботинка. Моя роль — хладнокровие и власть. Нельзя отвлекаться на душевную боль. В сегодняшнем меню — физическая.              — Ты серьезно? — тон спокойный. Любопытство лишь отбросило тень и скрылось под второй ботинок.              — Серьезно. Пидорам нельзя любить. Я неосторожно влюбился в тринадцать. Такова расплата за первую любовь и потерянную девственность. Там, где я жил раньше, за грехи платят особой валютой, — Ной пожимает плечами и откидывается назад. Черный хлопок простыни мнется под ладонями.              Сочувствие першит в горле. Вкус вины обволакивает язык. Я вырос из страшных сказок, но они не выросли из меня — до сих пор трогают разбитое сердце. Я тоже дорого заплатил за первую любовь. Наверное, чей-то бог уберег меня от откровения, поведанного Ноем в кругу страдающих слушателей. Я не потянул бы бесценность этого рассказа — не накопил столько редких монет. Наконец-то хотя бы куда-то опоздал вовремя.              — Снимай футболку. Если надо в душ или еще куда, иди сейчас. Потом будет поздно, — резко поднимаюсь из кресла.              Искушение навострило уши и обнажило клыки. Достаточно разговоров! Молчаливых и неоткровенных они не доводят до катарсиса. Молчаливых и неоткровенных они топят в тазу со слезами, как слепых котят. Лицемерие не умеет дышать под водой.              — Только футболку? — серебро улыбки метит в синеву вены под молочно-кофейным воротником — уворачиваюсь. Футболка падает на кровать, а я упорно стою на ногах. — Неужели ты думаешь, что я приперся на истязание неподготовленным? Не бойся, чист и свеж.              Ненадолго.              — Забыл? Меня не привлекают мужчины.              Двуличие не положило в дипломат презервативы и смазку. Сегодняшняя игра не закончится сексом, потому что меня не привлекает голая правда. Глупо отрицать очевидное, когда уже позднее, чем поздно — но я все равно отрицаю. Надменный дурак!              — Ах да, видимо, запамятовал. Извини, — извинения, закутанные в ироничную насмешку, попадают в цель. Багровое и мокрое под манжетами раскрашивает бесцветные линии по старому трафарету. — Даже дрочить не будешь? В чем удовольствие? — серая радужка на мгновение темнеет. Я поимел неосторожность пересечься взглядом с дьявольским искушением. Непростительная беспечность!              — Удовольствие в подчинении. Заткнись и слушайся! — давлю на плечо с полосами ребристых шрамов. — Удовольствие в контроле. Надеюсь, связанный ты молчаливее.              — Так и не созрел показать, что прячешь под рукавами?              Ной смотрит снизу вверх так — будто сверху он, а не я. Предвкушение просит разрешения переодеться в алмазные латы и взять кнут. Разрешаю. Достаточно пряников.              — Стоп-слово. И замолкни! — пальцы грубо сжимают подбородок. Сверху я.              — Бетти, — шепотом. Нежно и грустно.              Вопросов больше не задаю. Себе дороже. Я и без того на грани разорения. Пусть слезливые откровения стекают по бежевым стенам спортзала. Эти стены пропитает то, что находится по другую сторону откровенности — грязь.              Расстегиваю пуговицы под пристальным наблюдением. Освобождаю шею и запястья. Закатываю рукава. Исповедуюсь до ключиц и локтей на радость раба божьего, преклонившего колени далеко не перед богом. Серое и острое впивается в призраки порезов на венах, изучает — накладывает новые швы на давно зажившие воспоминания.              — Не врал, значит, — Ной не отводит глаз от прошлого, что я настойчиво прячу под одеждой. Прятал. — Сколько раз ты резался?              — Мне повторить? Замолкни! — тяну за светлые волосы на затылке.              Запрокинутая голова и дрожь ресниц будят возбуждение от крепкого сна. Я нервно сглатываю. Три года воздержания умирают на руках лицемерия. Медленно разжимаю кулак — шелковистые прядки щекочут ладонь. Вдох-выдох. Меня не привлекают мужчины.              К несчастью, ложь не делает твердое мягким. Очертания правды проступают под ширинкой, на которую направлен прицел серых глаз. Самые страшные грехи прячет не одежда, а самообман. Странно, но кольт до сих пор не метит мне в тестикулы… Недостаточно драматичный момент? Впрочем, незачем забивать мозги. Ной спускает курок. Я лишь мишень в доспехах господства.              Открываю дипломат, словно сейф с противоядием от неизлечимой болезни. Тремор предвкушения заменяет непоколебимость желаний. Выверенные движения плетут паутину алой веревкой на бледной коже Ноя. Он молчит. Притворяется послушным. Играет в слабость, пока я играю во власть.              Пальцем по кадыку, пальцем по полосам на спине — веревка вторит рукам. Перекрестный узел на лопатках, перекрестный узел на запястьях. Возбуждение затягивает паховую вену тугой петлей. Вдох-выдох.              Повелительно натягиваю алую нить на шее. Поводок для непокорного игрока. Ной стискивает челюсти. Цена молчания — минута без кислорода под присмотром садиста. Цена правды — стыд за покорность не мазохиста. После шестидесяти секунд наступает вечность в кротких прикосновениях к рукотворному шедевру. Ною идет красный цвет и шрамы. Ною не идет тишина в двухместном номере отеля.              Опускаюсь на корточки и всматриваюсь в тонкие черты. Ной продолжает молчать, но не отводит взгляда. Возбуждение — танец на гробу праведности. Возбуждение полностью отключает мозг и включает заржавевшие чувства. Сердце заводит механизм биения с металлическим скрипом.              — Нравится?              Учащенный пульс отвечает раньше меня.              — Нравится. Только я не разрешал говорить, — пропускаю указательный под дорожку веревки на ключице.              — Я не спрашивал разрешения, — Ной нагло ухмыляется. Очередная провокация задевает эго власти.              — Это так не работает, — снисходительно усмехаюсь и с силой скручиваю веревку. Ной морщится и прикусывает губу. — Заткнуть тебе рот?              — Чем? — недвусмысленность щекочет пах.              Я никогда не спал с мужчиной. Меня не привлекают мужчины. Меня привлекает подчинение.              Медленно и плавно кончиком плети по плечу. Быстро и резко рукояткой к горлу. Шепот на ухо — шипение змеи, готовой к укусу.              — Насколько глубже нужно опуститься, чтобы стало больно? — прерывистое дыхание сдувает светлые волосы с шеи. Свободная рука сжимает бедро. Жадный взгляд пересчитывает позвонки. Мысленно поедаю Ноя на ужин. Диета не сочетается с потерей контроля. Я на грани тотального срыва.              — Нужно спуститься в ад, — слышу улыбку в голосе сквозь хрип. Острое не попадет в цель. Я заблаговременно спрятался за спиной Ноя. Трус. — Проводить?              Плотнее рукояткой к сонной артерии. Если нажать посильнее, Ной уснет под колыбельную абсолютной власти.              — Сам найду дорогу. Помню, куда идти.              Возбуждение осязаемо. Я ощущаю его под ладонями. Ной чувствует его кожей. Близость — нулевое расстояние между телами. Ногти впиваются в бедро до розовых отметин. Вжимаюсь очертаниями правды под ширинкой в обнажение под алой паутиной. Ной слышит мой секрет ребрами. Маска упала с лица, как только я взял в руки веревку. Разведенные в сторону ноги мужчины — непозволительная роскошь, но я копил на непозволительное всю свою никчемную жизнь. Откладывал на черный день?              Героиновый туман заполняет голову. Зря наркоману предложили высокосортную дозу. Жадность не знает меры. Голодный койот готов умереть от передоза ради секунды наслаждения. Поздно откладывать на завтра, когда есть здесь и сейчас.              Ослабляю хватку под хриплый кашель. Рано для колыбельной. Впереди еще вся ночь. Впереди еще погружение на бесконечность сантиметров глубже под полной луной.              Этому номеру идет связанный Ной. Грязь откровения идеально вписывается в интерьер. В полумраке не видно темного за красными узорами. Секреты рассказывают в полной тишине с закрытыми ртами. У секретов цвет теней, которые оставляют вспышки неконтролируемого желания. Вдох-выдох. Вдох-выдох — и тотальный срыв! Мне идет побег от запретов. Кажется, настал тот самый чертов черный день…              Губы прикусывают мочку с тоненьким колечком. Губы шарят от лопаток до шеи. Двуличие не взяло с собой презервативы и смазку, но правда умеет в секс без проникновения. Близость — исповедь поцелуями в чужую спину. В этот раз я ни за что не назову стоп-слово первым.              — Ты сегодня без галстука.              Сегодня ничего не мешает свободному падению в пропасть. Я позаботился о том, чтобы дорогу наверх завалило грузом правды — теперь только ниже и ниже. В ад.              — Это был твой оберег от собственных демонов? Скажи, Роан, оно того стоило?              — О чем ты? — шепчу примерно в шестой позвонок. Доза оказалась слишком убойной. Я сам превратился в пьяную марионетку, держащую трезвую марионетку за красные нити. Правда — убийственный наркотик.              — О том, чем ты платил за то, чтобы тебя не называли пидором. Жизнь в клетке стоила того?              Выстрел попадает в цель. Я столько лет предпочитал не задумываться о ее существовании, но… Кольт дымится в связанных руках. Через дыру под членом вытекает ярость.              — Удобно быть двуличным, так?              Новая пуля добивает опьяненное самообладание. Старые шрамы на запястьях раскурочены в мясо. Мне бесконечно больно.              — Заткнись!              Грубый поцелуй просит прощения за грубую пощечину. Язык разъедает горечь правды и все тот же прелый вкус вины. Поцелуй, пропитанный кровью двуличия, калечит покалеченное.              Далеко не бог впечатывает раба божьего грудью в кровать. Презервативов и смазки нет, но есть ярость и отчаянное желание. Стыд за собственную ложь превращает человека в загнанное животное. Спущенные джинсы. Спущенные брюки. Мазь от ссадин, наложенная на возбуждение, не спасет от ссадин, нанесенных этим возбуждением. Плевок поверх безумия. Яд оголодавшего койота тоже вряд ли сойдет за лекарство… Длина члена равна длине свободного падения. Раскаюсь после смерти.              Искушение извивается под крепкими веревками. Кажется, искушение называет чье-то имя — затыкаю ему рот. Грани дозволенного больше не имеют значения. Безумец перешел черту. Пес оскалил клыки. Я поставил все на красное.              Ничего не хочу слышать, кроме ударов тела о тело, видеть и чувствовать, кроме бледной кожи под зубами и ломанного ритма движений. Я никогда не был идеальным и хорошим. Я и есть своя самая большая иллюзия.              Лицемер наконец-то перегрыз цепь и сбежал из клетки. Лицемер — всего лишь изголодавшееся животное. Кобель, который не трахался на чистоту десятки лет.              Ладонь мокрая от слюны. Глаза мокрые от слез. Я плачу от беспомощности и отвращения к самому себе, но ни на секунду не прекращаю жесткие толчки бедрами.              Глухое мычание сменилось оглушительной тишиной, настоящее сопротивление — поддельной покорностью.              — Прости, прости, прости…              Покаяние мокрой солью падает на лопатки, но умоляющий шепот не вызовет жалости к тому, кто взял желаемое силой. Лицемеры не достойны прощения. Мое наказание — смерть. Оргазм — контрольный порез на запястье. Прежний я навсегда умрет в этом номере отеля. Разоблачение липкой спермой стекает из распухшего ануса. Мое истинное лицо — изнанка маски контроля. Мое истинное лицо пугает сильнее очевидного и неоспоримого — я всегда хотел мужчин. Грязь пропитывает кожу, накладывается на кости поверх вины. В аду одиноко и холодно.              — Прости, — дрожащими пальцами распутываю плетения и узлы. — Прости.              Тремор роняет веревку на пол. Я так и застыл на коленях, трясусь и плачу, плачу и боюсь поднять мокрые глаза. Острый взгляд сверху — выстрел в остывающий труп. Ной разминает затекшие кисти, натягивает джинсы. Истина пачкает простыни и одежду.              — Прости.              — У кого ты просишь прощения, двуличный ублюдок? У себя, у брата или у меня?              — Прости, — повторяю будто сломанная марионетка, вторящая голосу вины. — Ты называл стоп-слово…              Удар в челюсть. Я падаю на задницу, а Ной на кровать. Щелчок зажигалки возвращает из неги нокаута в номер отеля.              — К черту твои стоп-слова! — Ной выпускает густое облако дыма. — Знаешь, мне даже стало легче… Мою единственную подругу звали Бетти. Ее изнасиловали. Она покончила с собой. Всю жизнь жалел, что тогда на ее месте оказался не я. Наверное, пришло самое время…              Новый выстрел в остывающий труп.              На ватных ногах поднимаюсь с пола и опускаюсь на краешек кровати. Искренность Ноя делает сэппуку на черных простынях. Исповедь Ноя — разряд шрапнели. Мое полудохлое двуличие закрывает собой его ритуальную искренность от металлических осколков. Достойная смерть для двух противоположностей. Достойный конец для двоих недостойных.              В аду не рассказывают счастливые сказки.              Ной умолкает. Я ложусь рядом и тоже закуриваю.              — Кажется, я никогда не узнаю, что такое прощение. Да я даже сам себя простить не могу… — шепот и слезы. Слезы и всеобъемлющее раскаяние.              — До прощения глубоко и больно.              — Я пошел за соседским мальчишкой, потому что был в него влюблен.              — Я догадался. Любовь стоит дорого, Роан. Будешь терпеть до прощения?              Печальная улыбка Ноя беспощадно добивает лежачего. Мы растворяемся в полумраке и тишине, окутанные сигаретным дымом и горечью правды.              — Это меня зовут Филипп.              Мое настоящее имя — финальная точка в обоюдной исповеди двоих обреченных.              Наверное, самое время сказать прощай, но так хочется умолять Ноя о несвоевременном завтра. Лжецы недостойны прощения, но я готов опуститься на метры глубже и искупить вину собственной болью.              — Филипп, я не называл стоп-слово.              Последний патрон выстреливает в потолок, за которым прячется рай.