Тем, кто ложится спать, спокойного сна

Уткнувшись разгоряченным лбом в холодное стекло окна, Катя мрачно наблюдала за медленно падающими белоснежными снежинками. Там, за окном, бурлила жизнь: дети играли в снежки из недавно выпавшего снега, женщины спешно передвигались с авоськами по неокрепшему льду, мужчины громко о чем-то спорили, мелькая желтыми точками в темноте. И лишь здесь, в этой блеклой серой квартире, жизнь остановилась. Топчется на месте и двинуться не может из-за сковывающей движения тяжести. Тяжесть где-то в ногах, руках, сердце, но больше всего её в голове Кати. Метастазами вырастает в области затылка, пульсирует до белесых мушек в глазах. Катя себя соскрести из-за этого не может с табуретки, сидит уже час, оперевшись о стекло. Лаврова вторую ночь не спит, извелась от мыслей разных до мигрени в голове. Утром по промерзшей земле пришлось бежать в аптеку в осенних сапожках за анальгином. У них с Павлом из медикаментов только активированный уголь и бинты с перекисью. С утра сил терпеть боль уже не было. А сейчас, вечером, до сих пор неоткрытые коробки с кругляшками белеют на серо-зеленом столе. И Кате плевать совсем становится на себя, на мигрень в том числе. Мысль только одна бьется об висок — пора заканчивать. Пора заканчивать это вечное отсутствие Павла. Катя как-то неожиданно устала ждать его несколько дней в пустой квартире. Устала от этой жизни. Кащею и самому все это не нравилось, но сделать ничего не мог. Автор группировки просто обязан, пропуская стакан за стаканом, решать проблемы их улицы. Он этого отсидкой добился, выстроил себе улицу, кирпич за кирпичиком уже несколько лет, под стать другим, наводил мосты. Павел не предупреждал в начале их с Катей пути, чего стоят отношения с таким, как он. Казалось, что это настолько очевидные вещи, что все это само собой разумеющееся. Но Лаврова не знала, витала вечно в розовых облаках. И поэтому как-то неожиданно пришлось с них упасть, больно так, с шумным грохотом, переломав себя прежде всего. А теперь утопиться в ванной хотелось, чтобы все прекратилось. Но ведь он достанет отовсюду, вытащит из любой дыры, схватит за волосы. Поэтому все попытки закончить их отношения ограничивались Катиными слезами и сухим поцелуем в лоб от Павла. Вот и все. Открыв незаконопаченную форточку, Катя закурила сигарету. Курить она стала намного больше. Когда-то, когда еще Катя училась в техникуме, она пыталась избавиться от своей пагубной привычки, но попытки были тщетны. Не получилось. Очередная не реализованная цель била под дых. Сколько таких? Девушка могла посчитать их на пальцах двух рук. Выпуская из легких сизый дым, Лаврова закинула в рот таблетки и проглотила их, не запивая. И плевать, что было горько и больно. Ей хотелось почувствовать себя живой, хотя бы так. Услышав скрежет в замочном отверстии, Катя даже не повернулась в сторону шума. Продолжая пялиться в темное окно, Катя со всей силы вдавила окурок, вкладывая в это движение всю горечь и злость, в несостоявшуюся пепельницу из жестяной банки. Хотелось закатить истерику с битьем посуды, с пощечиной по небритому лицу, с громким рыданием и звонким хлопком входной двери, но Катя так не умела, да и не видела смысла. Почувствовав ледяные руки на талии, Лаврова даже не дрогнула. Настолько привычные моменты в их жизни, что девушка даже не удивилась внезапному проявлению нежности Павла. Затылок сразу же обдало теплым дыханием, а курносый нос учуял терпкий запах алкоголя. Опять. Кащея сегодня отшили. Позорно и болезненно. Ему откровенно наплевать на товарищей своих было, что позорно смотались, и на старшаков, озлобленно глядящих, да даже на рожу эту автоматную, что бунтовать решила. Он за себя переживал, терять то, что нажито непосильным трудом, не хотелось. Жилось-то ему, в принципе, хорошо — общаг своевременно пополнялся, проблем скорлупа особых не доставляла, в качалке их тепло и сухо было. Красота. А то, что черняшкой периодически гасился, да по правилам воровским вопросы решал — моменты эти как-то утаивал постоянно. Не обращал внимание на шепотки осуждающие и взгляды косые. Он властью своей упивался. А у власть имущих итог всегда был один. Кащей ребрами подбитыми чувствовал свой конец, да носом разбитым. Отпинали сильно, не жалея. Если бы не Вова Суворов, что прервал пацанский самосуд, может, Павел бы в больницу прямиком отправился, на недельку. Но не сегодня. Кащей знал, что где-то в прохладной квартире его ждут, скуля от одиночества, знал, что ему есть куда ковылять, отхаркиваясь кровяными сгустками. Поэтому он шел, волоча за собой униженное достоинство и резко пошатнувшееся положение. Там его обнимут покрепче, поцелуют влажными губами да нальют. Большего ему сейчас не надо. Катя резко разворачивается, чтобы осмотреть мужчину, и видит перед собой лицо кровавое. Она впервые видит настолько побитого Павла. Алая струйка стекает от носа прямо по губам, кровь молодая уже впиталась в ворот рубахи, что выглядывает из-под распахнутого плаща, а волосы слиплись от сырости то ли ноябрьского снега, то ли крови, после нанесенных ударов озверевших мальчишек. Над губой и бровью зияют раны, что образовались от острых костяшек обезумевшего Турбо, и левый глаз уже начинает затекать от нанесенных побоев. Ларова охает от ужаса, что невидимой рукой за шею схватил и сдавил трахею, перекрыв путь к легким. Дышать перестает от сковывающего страха. Когда-нибудь это должно было случиться, она знала наверняка, что так будет. Одним фингалом не ограничится лидерство в группировке. Катя руки отводит мужские от своей талии, что продолжали сжимать халат, и беспокойным взглядом по лицу, которое кровавые линии очерчивают, проходится. Плащ кожаный с плеч снимает медленно, на что шипения слышит. — Сейчас, Паша, сейчас, — шепчет в изнеможении от жалости, позабыла про злость, клокочущую в груди. Плевать на гордость стало как-то резко. Мужчину усаживает на табурет, достает из шкафчика трясущимися руками перекись и бинты, чтобы раны обработать. Водит по лицу тряпочкой, смоченной в жидкости — сначала с губ стирает кровь, а после уже на нос переходит. Бережно стирает следы драки нечестной, оба в этот момент не дышат совсем. Девушка смотрит внимательно на глаза закрытые и чуть подрагивающие мужские длинные ресницы. Пытается понять, что же случилось с Павлом, очевидно, что-то страшное и переломное. — Водку принеси, — до сознания девичьего мутного доносится хриплый голос. Павел сглатывает, прокашлявшись, и глаза открывает, смотрит на девушку пустым взглядом. Его сейчас ничего не тревожит, лишь одна мысль — выпить бы, унять боль ноющую. Катя цокает звонко, разрывая звуком мерное гудение холодильника и затянувшуюся тишину, что волокнами обволакивала парочку, отворачивается, чтобы выкинуть в мусорное ведро бинты кровавые и заодно принести алкоголь. Лаврова молча протягивает бутылку, достав из морозилки, стакан специально ставит громко, продолжая смотреть внимательно на лицо подбитое. — Тебе бы бровь зашить, — окидывает взглядом шрам, что кровавой полосой протянулся по левой брови. — Ну так зашей, ты же швея! — ворчит мужчина, открывая бутылку и разливая алкоголь по стаканам. Катя уходит в гостиную, чтобы достать иголку и зубную нить. На самом деле, ей не впервой этим заниматься, но каждый раз руки потряхивает от волнения и тревоги. Она не на медсестру училась, чтобы раны Павлу зашивать, но приходится это делать. Выбора нет. Выходит неумело и криво, но девушка старается. Обмакивает иголку в стакан с водкой и нитью зубной стежки мелкие делает, как соседка — бывший хирург — советовала. Кащей шипит на каждое движение, но держится. Зажимает в ладони ткань халата женского, глаза не закрывает, смотрит внимательно на девушку, гордится ей. Катя как-то резко в его глазах из забитой студентки в уверенную женщину превратилась. Она ему нравилась такой — молчаливой и спокойной. А вот Катя себе нет — потеряла, не может никак найти в кащеевских узах, сбилась с пути. Лаврова делает последний стежок, узелок завязывает и обрабатывает рану перекисью. Все это происходит в давящей на виски тишине. В конце глотает громко из бутылки водку, чтобы успокоить трясучку, не взглянув даже на граненый стакан, морщится от горечи и выдыхает шумно. Кащей тяжелым взглядом окидывает силуэт девушки. Катя споласкивает под водой стакан, в который иголку кровавую обмакивала, присаживается рядом к Кащею за стол, и подливает мужчине. Знает, что так лучше сделать, чем злобное ворчание выслушивать. — Отшили меня, Катюха, — Павел выплевывает ядовито факт последних событий. Ему неприятно это говорить, но приходится. У Кати огонек надежды зажигается, она эгоистично думать смеет, что все сейчас поменяется и сразу же хорошо им обоим станет. Лаврова за один единственный ускользающий шанс рукой трясущейся хватается. Они уедут из этого чертового города, Кащея здесь же теперь ничего не держит. Катя быстро и молча думает, когда бы предложить Павлу покинуть Казань. — И кто решил так? — Лаврова спрашивает, лишь бы разговор поддержать. Уверена, что на слова едкие и обидные наткнуться может, но статус «девушки» обязывает интересоваться делами. — Кто, кто? Хер в пальто, — Кащей злится, шипит от боли, когда к разбитой губе подносит стакан с водкой. — Суворов с «этими», — последнее слово выплевывает, морща нос от отвращения. — Падла автоматная! Ему еще аукнется, запомни, — пальцем в Катю тычет, выпивает и громко ставит стакан на стол. Лаврова вздрагивает от шума, встает с места насиженного, выдыхает шумно и бурчит: — Иди в душ, потом подумаешь об Универсаме. Кате хочется быстрей покинуть эту комнату, сбежать, лишь бы не слышать про их разборки. Она сторонится всего этого. Вся эта бытовуха сполна замещает переживания о делах на районе. Они концы с концами едва сводят — Лаврова лишь думает, как продуктов купить да долги все раздать. Хочется глотнуть воздуха побольше, чтобы грудную клетку разрывало от переизбытка кислорода, и отпустить суету. Обнять Павла покрепче и забыться в его теплоте. Кащей заваливается в ванную комнату. Осматривает новые раны на лице, обводя их пальцами, и усмехается. Ну надо же! Отшили, как малолетку. Ему Суворов уже давно поперек горла стоял, как рыбная кость. Мешался под ногами, стоило тому перешагнуть в своем бушлате порог поезда. Но Кащей не из тех, кто все так просто оставит. Не спустит с рук самоуправство. Мужчина скидывает вещи на холодный пол, заползает в ванну и включает кипяток, чтобы поскорее смыть с себя этот дерьмовый день. Катя заходит к Павлу, чтобы захватить вещи и закинуть их в стирку. Кровь отмывается плохо, поэтому надо сначала замочить в кипятке вещи, потом застирать хозяйственным мылом. Дел много, времени ждать, пока Павел наплескается, у нее нет. Шуршит одеждой, гремит тазиком жестяным, на что слышит тяжелый вздох: — Да не кипишуй ты, Катюха, носишься тут! Посмотри лучше, че там со спиной. Суки, испинали, как мрази последние, ногами. Катя заползает прямо в халате в ванну, ступает босыми ногами в розоватую от крови воду. Лаврова не стесняется видеть голого Кащея, они уже вместе больше года. И связывает их не только секс, но и что-то большее. Ей не до смущения. Она Павла и под черняшкой видела, и полностью пьяного, и после отходняков наркотических. Казалось бы, как облупленного знает. Как и он ее. На лбу девичьем испарина появляется от духоты, что в ванной комнате от кипятка сизым паром скользит по серой плитке. Лаврова пальцами тонкими ловко и быстро проходится по мужским лопаткам, спускаясь к пояснице. Ощупывает медленно, но шипения не слышит. Значит, все хорошо — делает выводы. Мочалку берет, намыливает душистым мылом и медленно скользит по спине. Кащей чувствует боль где-то внутри и жжение от злобы. Забыться хочется на мгновение, пустив по вене. Но спасает от поступка необдуманного шершавое скольжение мочалки по голой спине. И откуда вот Лаврова в его жизни такая взялась? Всепрощающая, понимающая и бережная. Павел упирается лбом о сырую плитку, закрывает глаза и думает, что же дальше делать. Покидать Казань нельзя; он, несмотря на свой новый статус, все то, что к рукам прибрал, бросать не хочет. Связи имеются, состряпать новую группировку труда не составит. А может, и к черту всех этих пацанов мелких! Крышевать на рынок пойдет или больше — коммерсантом каким-нибудь станет. Планы были, и мечты эти сладостным потоком в голове перетекали друг к другу. Лаврова мылит долго и тщательно, стирая с мужской шеи кровоподтеки. Думает, как же предложить Кащею покинуть этот проклятый город. Ее же здесь, кроме него, ничего не держит. Матери плевать, отцу тем более. А в Москве все двери перед ними открыты будут, как-нибудь справятся, выкарабкаются. Не хочет она здесь жить, осточертело все. — Паш? — несмело прикасается к волосам, мылит одной рукой кудри сырые, второй — опирается на мужское плечо. — Мм, — а в ответ лишь мычание. — Паш, что случилось? — девушка спрашивает тихо, шепчет куда-то в сторону. — Я же тебе сказал, чем слушаешь, — Кащей злится, руку женскую смахивает с плеча. — Из-за чего? — Катя вздрагивает, когда Павел резко оборачивается. Смотрит долго, не моргая, обводит черты девичьего лица мутным взглядом. Вздыхает тяжело, осмысливая стОит говорить или нет. Притягивает резко за шею и прямо в пухлые губы шипит: — Бабы в мужские дела не лезут, не знала, что ли? Катя фыркнула громко, закатив глаза, отвернула голову, чтобы не смотреть в до боли родные зеленые глаза. Мокрый халат уже неприятно прилипает к коже, покрытой мурашками, принося дискомфорт. Да и, в целом, ситуация мерзкой кажется. Лаврова сомневаться начинает в своей идее о переезде. Ну точно не согласится. — Ну че ты губы надула свои, — Кащей девичьи намокшие волосы поправляет, перекидывая с плеча на спину. — Не лезь ты в это, сам разберусь. — Ага, как же, мне потом тебя где искать? В больничке или, может, сразу в морге? — Катю раздражает его беспечность, девушка едко шипит от злобы. Переживает, все-таки. Ближе Павла у нее никого нет. — Слышь, гонор свой умерь. Лаврова лишь цокает громко и разворачивается в сторону выхода, чтобы вылезти из этого чугунного корыта и уйти из ванной, поставив жирную точку в этом разговоре. Но ее хватают за острый локоть и разворачивают резко лицом к стене. Девушка ударяется несильно лбом о сероватую плитку, чувствует, как шершавые пальцы задирают подол халата. Вода, что льется из лейки, стекает по дну ванной, обжигая кипятком пальцы ног. Лаврова терпит все: и то, что Павел так бесцеремонно решил ее взять здесь и сейчас, и ноющую боль в висках, и грубость. Все — лишь бы согласился. Павел стягивает спешно хлопковые трусы, раздвигает коленом шире ноги и широкой ладонью обхватывает девушку за мягкий живот, прислоняя к себе еще ближе податливое женское тело. Вдыхает аромат волос, второй рукой держит негрубо за шею и входит резко, не заботясь о девушке. Кащей зол. Катя стонет больше от болезненных ощущений, чем от наслаждения. Хватается рукой за пластик хлипкого зеркала, чтобы не брякнуться здесь. Ноги потрясывает от напряжения, а в глазах мушки белесые. Лаврова глаза закрывает, стойко и безропотно ожидает конец. Павел заканчивает быстро. Стоит, прижавшись губами в лопатки женские, дышит тяжело после ритмичных движений, от которых в боку начало колоть, а в голове пустота. Разрядка, что была так необходима, приносит лишь временное успокоение и приятную слабость. Мужчина целует девичью скулу, поглаживает за дрожащее плечо и выходит из ванной комнаты со звонкими шлепками от мокрых ног. Лаврова дрожит, глотает безмолвно слезы от горечи и выдыхает громко, закрыв ладонью рот, пытаясь сдержать громкий скулеж. И не столько обидно от действий Кащея, сколько обидно от самой себя, что позволяет терпеть все это, что не закончила отношения, когда было время. А сейчас повязана с головы до ног. Девушка хватает лейку со дна, выключает воду. Платить по коммунальными счетам ей придется, а переплачивать очень не хочется. Стоит еще минут пять в невыносимой тишине до боли в ступнях и выползает, закутывается в махровое полотенце. Катя выходит в морозную комнату, пропитанную сигаретным дымом. Разгоряченная кожа мгновенно покрывается мурашками. Влажная духота до сих пор давит на затылок, и девушка, схватив пачку сигарет, что валялась на тумбочке в коридоре, еле тащится в гостиную. На кровати сидит Кащей, наклонив голову, и пялится в окно. Там, за мутным стеклом, монотонно падают снежинки, покрывая землю белым покрывалом. Сейчас он здесь, отшитый собственными пацанами, сидит и абсолютно не знает, что делать. Осознание резко бьет под дых. И все те планы, что раньше иллюзорно строились, в одно мгновение улетучились. Ему не хочется думать, не хочется ничего делать и решать. Лишь забыться, держа шприц в одной руке, стакан с водкой — в другой. Отпустить все. Катя, переодетая в ночное шелковое платье, подходит ближе к мужчине. Зарывается ледяными пальцами в мягкость отросших кудрей. Вот сейчас. Сейчас она спросит его. Будет умолять покинуть Казань, может, на колени встанет. Душит этот город их обоих. Кащей утыкается в девичий живот, обхватывает руками спину и прижимается все сильнее. Лаврова для него лучше всякой черняшки. Катя вжимается сильнее в мужчину и шепчет: — Паш, давай уедем, — не отпускает шанс неожиданно возникший. Кащея отшили. Вот и конец группировке. Конец Универсаму. — Не, Катюх, сейчас не время, — Павел бурчит куда-то, не отрываясь. — Паша, я серьезно. Насовсем уедем из Казани. Кащей поднимает взгляд и смотрит в кристально чистые синие глаза. Грудину разрывает от тоски во взгляде. — Ты че, Кать? — ухмыляется. — Кинуть меня решила? — Да куда я без тебя, — фыркает, взгляд отводя. И продолжает давить. — Тебя же теперь ничего здесь не держит — ни пацаны твои, ни Универсам. Поехали в Москву, может, или Горький. Там дело свое откроешь, я в ателье устроюсь. — Ну вот че ты ко мне в душу без мыла лезешь, а? — Кащей с места срывается, к окну подходит, схватив пачку, которую принесла для себя Катя, сигарету закуривает прямо в комнате. Предложение Лавровой звучит заманчиво, но бросить так просто, не наказав Адидаса, район он не может. Они у него все заплатят сполна. Из открытой форточки дует ледяным ветром. И Катю морозит лишь от одной мысли о том, что она здесь застрянет навсегда среди этих грязных плинтусов, желтых обоев и пыльного ковра. Утонет в этой слякоти, растворившись целиком и полностью в Кащее. Павел подходит медленно, смотрит на понурую девчонку, что сидит на кровати, подогнув под себя тонкие ноги, жмется худыми лопатками в мягкий ковер. Хватает большими ладонями за скулы, поднимая голову вверх, чтобы взглядом уткнутся в презрение и обиду. Ухмыляется. — Не начинай, Катюх. Нам и тут хорошо. — завершает диалог ледяным поцелуем в лоб и укладывается рядом с трясущимся от беззвучного рыдания телом. Укрывается тяжелым шерстяным одеялом и мгновенно засыпает. Продрогшая от холодного воздуха, тянущегося по каждому углу комнаты, Лаврова лежит рядом, уткнувшись взглядом в грязный, желтый от сигаретного дыма потолок. С кухни, из радиоприемника доносится приглушенный, еле слышимый голос Цоя, настолько глубокий и задевающий душевные раны девушки, что слезы начинают градом скользить по щеке Кати. Лаврова прямо за Цоем вторит шёпотом строки: «Тем, кто ложится спать, спокойного сна Спокойная ночь» И понимает, что когда-нибудь она уедет отсюда. Одна или с Кащеем — это все не имеет значение. Главное, что покинет этот город раз и навсегда.