"Счастье"

Этот дикий образ приходил к нему каждую ночь. Лишь закрывались его глаза и странный силуэт рисовал перед его очами салюты, зажигал петарды размахивая ими, будто шашками! Бегал по стенам, оставляя после себя мокрые следы. Этот силуэт не был четким. Мужчина не видел ни глаз, ни рта, не даже носа, но всё его тело сковывало даже во сне при виде необузданного временем силуэта. И ведь только подойди – вновь наступит утро. Боже, за что ему это? Почему каждый раз - один и тот же сон?! Одна и та же комнатушка! Лишь безвкусный интерьер в нём менялся! Прогнивший шкаф, ободранная веками тумба и эти обои! Несуразные и блеклые куски бумаги! Это что, чертова кунсткамера?! За какие грехи ему такое наказание?! Но единственный облик в том кошмаре оставался всё-таким же активным. Высокий до боли силуэт. Странно подвижный и всё пытающийся дотянуться до него руками. Арсения пробил табун мурашек, что, как тараканы заползали ему под самые ребра. Лишь мысль о том, что это нечто его достанет, заставляло пальцами хвататься за темную шевелюру, крепко сжимать, натягивая пряди. Попову искренне показалось, что его прокляли. Может та бабка, которой он нагрубил хмурым утром в метро? Или быть может тот шумный сосед, что вечно дебоширил с бутылкой в подмышке? Вариантов было много… Но поздно было нанизывать их, как бусы в ожерелье. Работа не ждет. Но ведь он вновь придет к нему. Вновь заглянет ему в глаза. Улыбнется. И наконец-то прольется свет на таинственный черный силуэт кошмарной трилогии. Тиканье настенных часов успокаивало усталый человеческий мозг. Попов уже давно принял горизонтальное положение, уткнувшись носом в подушку. Давно уже погряз в пучине бесконечного водоворота мыслей. Перед сном часто приходят странные мысли, ведь так? Мы задумываемся о многом в своей короткой жизни. Где я мог сказать по другому, и что бы стало, если бы этого не произошло? Почему слоны не летают, или как получают мармелад? Многие из этих вопросов, как назойливый писк комара, влетает в ваше ухо, а вылетает уже и без головы да ножек. Вот и сейчас во мраке комнаты он думал…. Вспоминал былое счастье. Жаркий июнь. Его горячая рука в чуть грубой ладони. Сплетение пальцев, пение разговоров – они раздували одну симфонию, гуляя по заросшему березами парку. Возможно, это было счастье? Именно оно. Когда всё твоё внимание было лишь на зелёных глазах, когда ты улавливал лишь его слова, чувствовал лишь его движения. В тот день всё и оборвалась. Разлетелись цветы. Растаяло мороженое. Счастье разбилось об лобовое стекло. В тот день… Счастье вновь появилось перед глазами. Арсений замер. Это сон? Кошмар? Он в аду? Он умер? Все вопросы скатались в один безжизненный клубок из нервов и седых волос. Казалось, что даже в этом гребанном кошмаре его волосы становились дыбом. Он не мог двигаться. Мужчина и пальцем не мог пошатнуть! Лишь хмурил черные брови, распахивал ресницы так широко, что голубые очи напоминали стеклянные шарики в аквариуме с рыбками. Зрачка совсем не было видно… Перед ним его Антон. Он самый. Это он! И слова не проронив. Совсем не изменился. Из черного, как уголь тела вырисовывалась знакомая голова. Всё такие же выраженные скулы и добрый щенячий взгляд. Болотные глаза сверкали при лунном свете, при блеклости бумажной комнаты. Улыбка была до ушей. Розовые мягкие губы растянулись, как в былое время. Как эти пол года назад. Арсения пробирало на тошноту. Шок смешивался с радостью, а мозг давал столько адреналина в кровь, что казалось, будто он на американских горках! Ещё чуть-чуть и наружу пойдет скучный ужин. Но Шастун всё ещё смотрел на него. Всё ещё был с ним. Его бронзовые локоны скатывались на лицо, скрывая за собой некоторые морщинки. Арсений знал их все наизусть. Вспоминал каждый раз, беря в руки их фотоальбом. Но мужчина не мог выдавить из себя и слова. Не мог даже языком шевельнуть. Это всё сон. Это лишь гребанный сон! — Арс… Милый мой Арс… Неужели ты не хочешь ко мне? – это нечто заговорило. Он заговорил. Его голосом. Холодные руки скользнули по телу Попова. Мужчина напрягся, но ледяные касания лишь сильнее заставляли его теряться в реальности. Он приближался. Антон, или то, что им было, смотрел ему в душу прямо через глазницы. Прямо в сантиметре от губ. Сердце, кажется, уже и не билось. Мертвое дыхание не ощущалось на нём. Нет, он чувствовал лишь бегущий по конечностям мороз. Лишь страшные хрип, исходящие из груди Антона. — Иди ко мне, — шептал Шастун, надавливая на чужую грудную клетку пальцами. Горло вдруг сперло, заболело, задрожало. Дыхание! Дыхание! Но Антон не успокаивался. Его монолог продолжался. — Иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне. ИДИ КО МНЕ. ИДИ КО МНЕ… Мантра била по перепонкам, глаза выкатывались от удушения. Казалось, что его голова сейчас взорвется, а это существо будет уже орать на весь квартал. Шастун не отпускал его. Нет, он крепко прижимал его к кровати, вжимал в ёбаный матрас лишь с мыслью оставить его здесь навсегда. Арсений не видел перед собой уже практически ничего. Глаза замылились, черные мушки разбежались по горизонту. Он вдруг задышал, вырвавшись из плена силуэта. Но теперь… Он ничего не чувствовал. [— Новости столицы, утренний репортаж. На улице пионеров в районе шести утра был совершен акт самоуправы. Гражданин Арсенийй Попов, как утверждают соседи, в приступе безумия выбросился с окна пятого этажа… Наши корреспонденты выяснили… ] Да. Теперь он навсегда со своим «счастьем».