Запутанность

      Она ненавидела его. Ненавидела до скрежета в зубах. До глубоких царапин на ладони из-за сжатого кулака, до беления костяшек. Ненавидела его. К счастью или к сожалению, эти чувства были взаимны.       Но вместе с ненавистью в их сердцах были и иные, более сложные чувства, кои никто не мог объяснить — даже они сами.       Хан Суён задавалась множеством вопросов… Например: почему… почему я посвятила свою жизнь написанию его истории?       Каждый чёртов день. Каждый чёртов день, на протяжении десяти лет, она писала эту чёртову нудятину. Для чего?       Для чего…       Она многого не помнила. Ей оставалось лишь додумывать, опираясь на расплывчатые воспоминания юности.       И каждый день она думала. Она рубила монстров, зачищала данжи, сценарии и всё время думала. Она смотрела в чужие, но уже по-своему родные, глаза и задавалась миллионами вопросов.       Может, прежней ей он нравился?       Это казалось и логичным, и нелогичным одновременно. Смутно Хан Суён помнила, что писала пути выживания ради кого-то. Может, та маленькая девчушка от недостатка внимания придумала мир, главного героя, в которого в итоге влюбилась?       Это казалось бредом. Но чем больше она об этом думала, тем логичнее казалось.       Когда они сражались не на жизнь, а на смерть, она думала об этом и почему-то не могла причинить слишком много боли своему творению. И это было смешно до боли в животе. Смешно так, что она бралась за голову, не замечая после клочков волос в руке, не понимая саму себя.       Ей нужно его убить. Нужно лишь собрать мечи. Она не нарушит потусторонний договор с Интриганом, кем бы это чёртово Созвездие не оказалось.       Ю Чжунхёк не был слеп. Он всё видел, но молчал. Он больше не мог нормально разговаривать с людьми — мог лишь до истощения сражаться.       Он ненавидел Хан Суён, но те чувства в груди заставляли тянуться к ней. Поэтому драки у них были ежедневно. Так они и разговаривали.       Он замечал её сомнения при ударах и сам, будто не свой, ослаблял замах. Он ненавидел себя за это и тоже не мог понять, что происходит.       Мы такие жалкие — думают, скрестив мечи, но больше не двигаясь. Выдохлись. Смотрят лишь в глаза чужие, не моргая, пытаясь узнать, что же у того на уме.       Мечи валятся из рук, ноги не держат, но, словно дети, тянутся друг другу. Не желая утешить, а выразить свои непонятные чувства, оставив шрам на чужом теле.       А шрамов этих у них много. Больше даже не от чудищ, а от них самих. И после бойни они будто зализывают друг друга, касаясь чужого, но по-своему родного, тела. Не ласково-ласково, более жёстко, но так, чтобы боль другого была не сильнее боли своей.       Они шипели друг на друга, оставляли новые увечья, вздыхали и выдыхали сквозь стиснутые зубы при тусклом свете и, израсходовав все силы, проваливались в сон.       А на утро предпочитали делать вид, что ничего не было. На самом деле то был сон. И всё по-новой: мысли, драка, ночь.