Выдумать Бога

—…удивительный мир, в котором я бы хотел побывать! — Восторженные взгляды пары глаз, напряжённый вздох камеры и голос тихий, как шелест травы. Тише самого Дона. —О ком Вы говорите? Он отворачивается к стенке дивана, сминая тонкое одеяло, ногами подгребая простынь, на которой спит. Дрожь катится по телу вздохами судорожными, обворовывает болезненный рассудок голосом. Слёзы катятся сквозь переносицу, неравные, по вивку, в волосы, затапливая глаза океаном горечи, солёной обиды. Плечами жмётся, что б меньше казаться, и рукой закрывает рот: зачем? Хоть кричи от режущих ран, услышит разве что Антон. Он вот: за плечами стоит, по спине гладит, пустыми, бестелесными руками водит по ледяной спине. До последнего вздоха. —Не существует тебя, нет тебя, выдумка ты, безумие. Галлюцинация. Мираж. Забвение. Морок…- шепчет как мантру, так, что бы сбить улыбку с своих глаз. Горло передавливает цепь, звон стекла слышится — и то не стекло, а Арсений бьёт. По самому острому, нежному, сладкому-мерзкому — своему. Тебя нет. Крик рвётся, задыхается и звенит в вакуумном воздухе тёмных параллелей реальности. Он накачивает формалином непомерное море боли. Гудки брошенного телефона рвут ткань на глазах, побуждая слепца любить с закрытыми глазами. Он бросается к койке, где слышен последний, методичный писк аппарата: сплошной. Как сирена. Телефон гудит в такт, и из уже повешенной трубки слышится голос родной, отвратительно не тот, до блаженства и комы спокойный: рука в живой ладони не движется, а сквозь гудки слышится: ещё останусь. —Как вы относитесь к смерти Антона? Этот вопрос отдаётся в ушах. У следователей, криминалистов, психиатров. Случай столь интересный, что Арсений, как кукла сквозь пелену, ничего не замечает. Ни катетер, ни книгу в руках врача. Как вычислить психа. И его каждый раз убеждают: всё это — болезнь измученного сознания. И чувства выдумал, прикосновения, царапины, помаду на обнаженных до самой души кончиках пальцев, и кружку в шкафу, и картину. И в стену больницы летит очерствелый взгляд: на койку он не садится. Обмотанный с ног до головы диодами, там лежит труп. И руки к нему тянет, отзывчиво улыбаясь, пока глаза, что поросли то ли травою могильной, то ли плесенью, сквозь него проглядывают, ввысь. Личинка высовывается из полусгнившей руки, с отвратительной прозрачной слизью падает на пол, уползая под кровать. Антон делает шаг — и сам грудой гнилых кровавых костей в руках рассыпается. И руки будто скованы позади, ноги не держат, и Арс кричит, как впервые: не удержал, не спас, хоть иллюзию — хоть его. А по ту сторону стекла с отчаянием, глазами бусинками, на носу с родинкой, смотрит не теми глазами не тот человек. Смотрит, как его пациент руки беспомощно вытягивает, будто обнять воздух пытается, от слёз и бессилия задыхается и зарывается в волосы кудрявые, отросшие. С нежностью убийственной, ложной и до жути убогой. Неправильной и больной. Мылом пахнут. Он растворяется в стекле, на котором виднеются капли багровой живительной росы… И в очередной раз Арсений видит этот сон: человек за стеклом с глазами зелёными, как в тысячах вселенных, где его потеряли. Бьёт кулаком в стену, хмурится, чувствует дыхание на холке. Родное… И хоть на секунду оборачивается, жаждет увидеть, узнать, губами-трещинками встретиться, рукой коснуться смертельных ран. Но крик противоестественный рвётся: тебя — НЕТ! Снова сходит с ума. Уплывает в снотворное, не различает сон или явь. Видит в проклятье истину. Улыбка, которая когда-то казалась лучшим благословением, сейчас неимоверно пугает, пугает своей жестокой расчётливостью и призрачным, и таким нежным блеском могильной плиты. За мрачные хрущевки он получает балл в шоу под названием Антон. н Настолько потерянные-таки глаза, как отражение столетий войны. Ходят вокруг него, бесцветного, абсолютно серого и живого, обескровленного, бледного, и как будто только слабый пульс, неизвестно какой силой управляемый, бьётся на тонкой жиле шеи. А позади, словно издевательски улыбаясь на всю эту картину, смотрит… кто-то. Это присутствие ощущается каждой клеточкой тела, и они вертят головой в попытках понять кто это, кто совершил такое жалкое нападение, но при этом настолько страшное, что при просмотре в зеркало кажется, что будто оно разливается свинцом по ногам. Раскалённым горячим металлом, синим и серым, как ослепительные вспышки фотокамер и ламп морга, до ужаса синих, неправдоподобно доброжелательных и жёлтых местами. Арсению, который смотрит на это глазами чужих людей, хочется от боли кричать, пока личинки в крови, уползшие под больничную койку его собственного мозга, облизываются, предвкушая вкусный ужин. Пробираются в мозг, поселяясь на подкорке навязчивым сонным образом — Бога. Соблюдайте эмоциональную дистанцию. из колонок тизий голос, как в тихо шумящем под полом радио. И на его руках умирает обманчивое чувство вечного беспроглядного одиночства. Как же он держится последние несколько лет, когда выдумал себе идола, Бога, и то досадно ложного… и только нахмуренный взгляд из-под нависших бровей, этих отвратительно и к сожалению родных, уже тех, нужных до истерического припадка зелёных глаз, которые он так отчаянно желал увидеть за спинами следователей, возвращает его к убогой реальности, в которой не существует ничего, что могло бы облегчить его боль. И он сидит на тёмной-тёмной, оплеванной лестнице, не замечая стекла, такой убогой, опять же хрущевке. Антон… Там он был впервые. И сидит он там только потому, что его тело, такое измазанное в мазутной грязи чужих рук, и практически бессильное, как инвалидное, лежит непонятно где, в какой-то промозглой больнице, продуваемой всеми ветрами. Он только на самом деле здесь, неважно в какой Вселенной он будет жить. Главное, что рядом, Антон призрачный, бестелесный, касающийся. Если хотя бы, просто касающийся — это величайшее благословение, и… когда он рукой мягко ведёт по избитому отвратному телу и душе в синяках от рваных розовых наручников, слова абсолютно неважны. Потому что промозглый холод, который вытягивает все силы вновь обволакивает воображение. И он снова ловит груду костей. Обугленных и обагрённых кровью. Тихий шёпот со спины корёжит лёгкие вновь под толщей воды: выдыхай. Остановись. И плакало небо, Когда сжимал я в руках Твоё до беспамятства холодное тело.