I know someday I'm gonna be with you

Левит 20:13

«Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною,

то оба они сделали мерзость:

да будут преданы смерти,

кровь их на них»

— Святой отец, пожалуйста, помогите! Направьте меня советом, умоляю вас, я так нуждаюсь в помощи Господа нашего! — женщина заламывает руки, а на её глазах выступают слёзы, чудным образом склеивая пушистые ресницы и удлиняя их ещё больше. Впрочем, Эрвина не интересуют ни её ресницы, ни трепещущая под тонкой тканью летнего платьица грудь, ни жалостливый взгляд затопленных слезами глаз, отливающих изумрудной зеленью. Ему пора бы уже вздохнуть и прекратить весь этот цирк, но он сдерживается – всё-таки свою паству осуждать нельзя ни в коем случае, только жалеть и да, направлять советами на путь истинный. Именно поэтому он мягко улыбается и наставительно произносит: — Дитя моё, помни, что Господь раскрывает перед нами только те двери, в которые он сам желает нас направить. И если ваш отец считает, что так будет правильнее, то доверьтесь ему, возможно, в конце этого пути вас ждёт награда за причинённые душевные страдания. И называть её дитём – тоже глупо. Она ведь почти его ровесница, младше всего на пару лет. Ох уж эта чарующая молодость! Её поистине колдовские свойства вкупе с шелковистыми локонами волос, что так прелестно обрамляют заплаканное лицо мисс Фелисити, заставят дрогнуть сердце даже самого чёрствого человека. Равнодушным к сию чудному творению Господнему останется только глухонемой слепец. Ах да, ну и ещё, пожалуй, Эрвин Смит – молодой священник, в чьи руки церковный совет единогласно вверил паству маленького Вилльхемского прихода. К слову, он располагался на крохотном острове, затерявшемся на буйных просторах Северного моря, население которого составляло от силы тысячу человек: впрочем, последняя перепись населения проводилась Бог знает когда, так что реальность могла вполне себе отличаться от циферок в документах. Буйный сердцем человек мог бы возмутиться тому, что его буквально ссылают в такую, как бы это не звучало, Богом забытую глушь, однако же, Эрвин в себе буйности как-то не ощущал. Он, конечно, пытался прислушаться к сердцу, найти в нём толику возмущения тому, что его, упрятали, словно бы издеваясь, подальше от глаз от людских — такого юного, в чьём сердце пышным цветом ещё пока цветёт чистая вера и любовь в Единосущного Творца, не запятнанная ни алчностью, ни корыстью. Хотя, если подумать, причины становятся очевидными. Эрвин был определённо красивым, молодым, умным юношей, в чьих жилах разливалась светлая амброзия добродетели и желания сделать мир капельку лучше. И он абсолютно точно попадал в ту категорию молодых людей, которые в силу своего возраста и отсутствия большой мудрости, что приходит лишь с годами, падки на всяческие соблазны и вольные поступки. Вот его и отправили на этот маленький островок, нести людям в душу свет Божий, чтобы ничто мирское и соблазнительно дьявольское не искушало его сердце. Но всё-таки церковный совет где-то просчитался, ибо Эрвин был в прямом смысле этого слова окружён соблазном. И речь сейчас идёт не о томно вздыхающей мисс Фелисити, которая отчаянно жаждет ухватиться за его, эрвиновскую, руку, сжать мужскую ладонь в своей трепетно дрожащей кисти и изливать ему придуманные на ходу жалобы, умоляя дать ей наставления, хотя её бы устроил и обычный поцелуй. Или не поцелуй, а хотя бы толика внимания. Видеть, что такой проникновенный молодой человек, как Эрвин, заинтересован в ней – превеликое счастье для юной мисс. Вот и ухитряется, изворачивается, давит на жалость, пуская в ход всё своё очарование: жаль, что впустую. Нет, настоящий соблазн, чьё пространственное местоположение обозначить было бы довольно-таки трудно, в настоящий момент парил в воздухе где-то за плечом Эрвина, покрытого тёмной сутаной, и вздыхал – отнюдь не жалобно и томно, а скучающе и даже, можно сказать, раздражённо: — Эрвин, я искренне завидую твоему терпению, но заканчивай уже разыгрывать трагикомедию и шли её к чертям, заклинаю тебя всеми твоими святыми и еже с ними. Эрвин тихонько усмехается, слыша столь знакомый хрипловатый голос, и уже в который раз удивляется (где-то на подсознательном уровне, ибо на самом деле давно к этому привык), что больше никто не слышит этого ворчания, а вслух произносит: — Мисс Фелисити, пусть ваше сердце не искушается призрачными соблазнами, доверьтесь своему отцу и выходите замуж. Быть может, этот человек – и есть ваша судьба, просто вы об этом ещё не знаете. Пути Господни воистину неисповедимы!

***

— Ну и что ты за херь вынес, а? — Ты это о чём? — Эрвин непонимающе хмурит брови и откладывает в сторону документы о церковном хозяйстве, с которыми он добросовестно пытается разобраться вот уже битый час. Леви с тяжёлым вздохом сублимировался из воздуха в более-менее телесное состояние прямиком на стул, чуть поодаль Эрвина, и пояснил: — Эта твоя всратая мисс Фелисити не хочет идти под венец с женишком, которого ей откопал отец, не потому что он какой-то не такой, а потому что в мыслях она уже давным-давно оседлала нашего пастора-святошу. Ну ей Богу, Эрвин, какие пути Господни? Девка же просто хочет, чтобы ты её трахнул и дело с концом. — Но я не хочу…кхм, распутства с мисс Фелисити, — мягко улыбается Эрвин и награждает Леви выразительным взглядом. Тот настороженно подаётся вперёд и чуть ли не хищно облизывает верхнюю губу – медленно, соблазнительно: — А с кем хочешь? — Ни с кем, — и на этот раз улыбается более осторожно, качая головой и возвращаясь к документам, как бы пресекая дальнейшие попытки собственного развращения, которые Леви с неустанным оптимизмом предпринимает вновь и вновь. — Тц, — Леви раздражённо цыкает и откидывается на спинку стула, вытягивая перед собой руку и любуясь кистью в тонкой лайкре, которая так изящно облегала каждый палец, поверх ткани унизанный тонкими перстнями, чьё серебро никогда не чернело от времени. Полюбовавшись, добавляет чуть тише, — Когда-нибудь и этот орешек расколется. Эрвин делает вид, что не слышит, и продолжает вчитываться в занудные тексты о расходах и доходах церкви, пока на его губах играет лёгкая улыбка, мимолётно отдающая грустью. Они с Леви были знакомы давно. Наверное, времени, проведённого вместе, с лихвой хватало для того, чтобы на воображаемом счётчике отметка перескочила от «просто товарищей» до «друзей» и куда-то выше. Впрочем, что есть на самом деле это самое – выше, они не спешили обсуждать. Хотя нет, ситуация с точки зрения Леви была кристально ясной: им с Эрвином пора бы уже перестать телиться, как он выражался, честно признаться во взаимном притяжении и вдвоём освоить все горизонтальные, а если умудриться, то и вертикальные, поверхности в скромной церковной пристройке, служившей теперешним местом обитания Эрвина. На скромный вопрос «зачем» Леви отвечал неизменным: — Меня уже заебало это напряжение. Чувства же самого Эрвина были загадкой даже для него самого, но и кроме них хватало прочих трудностей. Ситуация усугублялась, во-первых, тем, что Эрвин был священнослужителем. Конечно, никто не запрещал ему найти себе хорошенькую девушку, которая согласилась бы разделить с ним заботу не только о семейном очаге, но и о церковном приходе. Вот только Леви был мужчиной, а вступать в однополую связь преподобному Смиту строго настрого запрещали Божьи законы, против которых – увы и ах – не попрёшь. Ну а во-вторых, Леви был самым настоящим демонёнком. Конечно, столь ласково Эрвин величал его лишь в своей голове и отнюдь не за маленький рост, вредный характер и так называемые склонности творить грехоподобные деяния. Но за аккуратно выглядывающие из прилизанной причёски крохотные рожки, парочку сложенных за спиной крыльев, чья кожа на солнце просвечивала, как тонкий бумажный листок, и способность материализовываться из воздуха в самый неподходящий момент. В первый раз они встретились, когда оба ещё были сопливыми юнцами. Эрвину тогда стукнуло четырнадцать, и мальчишки, жившие с ним в одной комнате интерната при духовной семинарии, решили отпраздновать сие грандиозное событие и сбежать после отбоя на городскую площадь. Там всегда царствовало безмятежное веселье, вдобавок же день рождения Смита аккурат легло на ежегодную осеннюю ярмарку с самыми настоящими бродячим цирком, выставкой огромных овощей-переростков и прочими радостями городских обывателей. Выходить из комнаты после отбоя строжайше запрещали правила семинарии, выгравированные на огромной мраморной доске у входа, которые семинаристам полагалось знать как дважды два, а за их нарушение сестра Фрэнсис могла и розгами высечь за милую душу. Однако разжёгшееся в юношеских сердцах пламя азартного веселья не под силу было погасить даже боязни каких-то там телесных наказаний. Эрвин вместе с ребятами уже крался по коридору мужского крыла интернета, как вдруг, словно опомнившись, похлопал себя по карманам и с ужасом обнаружил, что позабыл кошелёк со сбережёнными червонцами в спальне. Порадовавшись тому, что он вспомнил об этом столь вовремя, Эрвин шёпотом пообещал товарищам скоро вернуться, а сам со всей прыти (насколько это позволяла ходьба на цыпочках) поспешил в свою комнату. Открыв дверь, уже метнулся к кровати, чтобы достать надёжно припрятанные под подушкой богатства, но опешил, увидев незваного гостя, разлёгшегося прямиком на его, Эрвиновской, кровати и ловко крутящего в кистях чужой кошель. — Извините, это моё, — нерешительно прошептал Эрвин под звон перекатывающихся в кошеле монет, что в напряжённой тишине спящей семинарии отдавал чем-то обречённо-тоскливым. — Тц, я уж думал, так и не вспомнишь, — незваный гость выпрямился на постели и подался вперёд, невольно попадая в поток лунного света, что струился в окошко крохотной спальни. Глаза Эрвина чуть расширились от удивления при виде маленького человечка, скорее всего, подростка, на чьём бледном лице играла довольная ухмылка. Однако, удивительнее всего были маленькие рожки, торчащие из копны рвано постриженных волос. — О, — только и смог выдавить из себя поражённый Эрвин и, припоминая гравюры из ветхого Священного писания, не мог не спросить, — Скажи, ты – Сатана? В ответ маленькое существо вдруг заливисто рассмеялось, что никак не вязалось с образом страшнейшего повелителя Зла: — М-да, херовое нынче церковное образование, разве Сатана в твоих книжках похож на нескладного коротышку? — Но у тебя же…, — Эрвин рассеяно тыкнул себе в голову пальцем, изображая рога, — Это. — Ну и что? У козлов тоже есть рога, но ты же при виде них не читаешь «Отче наш». Эрвин вдруг смутился: он ведь даже не перекрестился. Правая рука запоздало поползла к груди, чтобы сжать маленький крестик, и отогнать возможное наваждение, но незваный гость громко фыркнул: — Надо же, какие мы впечатлительные, как от старухи Фрэнсис розгами получать, так он смелый, а как увидел рогатого человечка – всё, душа в пятки, как говорится. — Я и не боюсь, — поёжился Эрвин, посмотрел на кошелёк, лежавший теперь на краешке постели, покосился на дверь и вздохнул, а его гость, будто бы мысли читая, подсказал: — Советую поторопиться, иначе твои товарищи улизнут без тебя. — Да, но…кто ты такой? Существо вздохнуло, легко поднялось с кровати и прошагало на середину комнаты. Отвело правую ногу назад и слегка наклонилось вперёд, расправляя маленькие кожистые крылышки и почтительно представляясь: — К твоим услугам, Левий из демонической иерархии великого Сатаны, призван искушать тебя грехами и склонять на тёмную сторону, — он ухмыльнулся и выпрямился, — Для тебя просто Леви. — Это как Ангел-хранитель только наоборот? — поинтересовался Эрвин, задумчиво почесав затылок. — Что-то типа да, — согласился Леви и плюхнулся обратно на кровать, — Только я не спасаю тебе жизнь и всё такое. Наоборот, моя единственная цель – спустить твою душу после смерти в Геенну Огненную и обречь её на вечные страдания. — Позитивно. — Не то слово, так что, пойдёшь к своим товарищам? — Это ведь грех, да? — посерьёзнел Эрвин, — Ты поэтому пришёл? — М-м-м, и да, и нет, конечно, ты нарушаешь правила семинарии, обманываешь Господа своего и старуху Фрэнсис, а на ярмарке, скорее всего, учудишь что-нибудь ещё, но вообще я не поэтому тут, — вздохнул Леви и привалился к стене, — Я всегда рядом с тобой, я знаю, чего ты хочешь, о чём ты думаешь. Я начал уже откровенно скучать, потому что ты ничего плохого не замышляешь, вот и решил явиться сюда, когда наконец-то назрел хоть какой-то сыр-бор. — Ты и мысли мои читаешь? — Не все, только нехорошие, говорю же. Помнишь, например, как ты разлил молоко в столовой, и тебя потом повариха била половником по рукам? — Эрвин кивнул, опуская глаза на ладони с почти незаметными следами старых синяков, а Леви продолжил, — Вот, ты ещё потом плакал тут ночью и в сердцах гневил повариху так и сяк, а на следующий день она очень кстати подвернула лодыжку, спускаясь на овощной склад… — Но я ведь ничего не сделал! Она сама упала с лестницы! Меня там даже рядом не было, — возмущённо зашептал Эрвин. — Не было, — кивнул Леви, — Но твои мысли вполне себе материальны. — То есть…это твоих рук дело? — Ты жаждешь пакостей, я их устраиваю – принцип прост. — Ого…— сказать, что Эрвин был поражён, значит, ничего не сказать, но его волновало ещё кое-что, — А ты теперь навсегда останешься таким видимым? Леви закатил глаза и в мгновение ока растворился в сумеречной темноте мальчишеской спальни. Эрвин, навострив уши, напряженно всматривался, ища хотя бы намёк на расплывчатый силуэт, пока в его ухо не прошептали самым искусительным тоном: — Ночь коротка, а леденцы на ярмарке – ох, какие вкусные. Твоих медяков хватит на целых два таких, да ещё и на яблоко в карамели останется. Давай, решайся. Эрвин вздрогнул, снова посмотрел на кошелёк, на дверь, так манившую проскользнуть за неё и оказаться там, на свободе, где жизнь бьёт ключом и можно хотя бы пару часов не думать о бесконечных правилах, не зубрить так надоевшие псалмы и не бояться получить подзатыльник от мисс Фрэнсис непонятно за что. Перспективы рисовались вполне радужные, но так ли они нужны Эрвину? Спустя целых семь минут напряжённой борьбы с самим собой, Эрвин быстро разделся и юркнул под одеяло, вернув кошель на его законное место. Умостив голову на самом мягком уголке взбитой подушки, он с чувством выполненного долга прикрыл глаза и попытался отключить сознание для скорейшего сонного забытья. И уже на грани между сном и реальностью он сумел различить свистящий шёпот, так приятно щекотавший ушную раковину: — Ну и дурак. Впоследствии Леви часто пытался понять, почему Эрвин тогда всё-таки остался – неужели испугался? В один их таких разговоров они стояли на краю скалистого утёса и смотрели вниз, туда, где бушующие волны с рёвом бросались на зубчатые камни, голодно облизывая их и стеная. Эрвин уже обосновался в Вильхемме и вышел прогуляться, Леви, ожидаемо, отправился вместе с ним. Они оба повзрослели, возмужали и стали – во всяком случае, им хотелось в это верить – капельку мудрее. И Эрвин тогда лишь мягко улыбнулся, оторвал взгляд от беснующегося моря, возведя глаза к наливающемуся грозовой синью небу: — Ты ведь уже столько лет знаешь меня, неужели не понял? Я люблю Бога, я верю в него, и эта самая вера не должна страшиться наказаний из-за проступков. Я волен поступать так, как считаю нужным. Я не боялся тогда ни розг, ни мисс Фрэнсис, просто хотелось поступить правильно. — Иногда я думаю, что меня к тебе приставили по какой-то ошибке, — фыркнул Леви, — Мне кажется, после Иисуса Христа мир ещё не видывал таких безгрешников. — Разве тебе со мной скучно? — Нет, конечно, ты умный, рассказываешь занимательные вещи, и мысли у тебя интересные, но все, как одна – о добродетели, о том, как делать мир лучше, как всех спасать, — Леви закатил глаза и раздражённо взмахнул крыльями, — Бесит уже, Эрвин. Эрвин на самом деле жутко его бесил. Бесил, когда читал проповеди, говоря такие проникновенные слова, что Леви, являясь буквально дьявольской сущностью, невольно вникал и тоже задумывался о чём-то своём, о демоническом. Бесил, когда улыбался людям, подходившим к нему на благословение, и ласково сжимал их ладони в своих – несомненно крепких, горячих, твёрдых. Бесил, когда сидел до поздней ночи в тусклом свете масляной лампы со своими бумажонками, сочинял свои духовные речи и хмурил брови, а потом не высыпался и вставал с петухами, что горланили на деревенских изгородях, дружно вторя гимн пробуждения вместе с поднимающимся солнцем. Бесил, потому что Леви его хотел. Хотел, чтобы Эрвин обнимал его и тоже сжимал его руки в своих. И взгляд его ласковых синих глаз принадлежал одному лишь Леви. Чтобы не высыпался он не из-за своей чёртовой писанины, а потому что это Леви до самого утра не выпускал бы его из жадных объятий. О, Леви ведь мог, он умел быть соблазнительным, ненасытным, страстным. Это было заложено в самой его сущности, где-то на подкорке сознания. И все его инстинкты, выкованные в адских недрах земли, отлитые во грехе, кричали: «Возьми его! Вычерпай из него душу, вырви сердце, поглоти его! Сделай его своим, сделай его нашим!». Он не знал, когда это началось. Просто в один момент являться к Эрвину каждый день и желать ему доброго утра, а потом с интересом смотреть, как он готовит себе нехитрый завтрак из лепёшек на скорую руку и козьего сыра, стало таким правильным. И Леви чувствовал, что даже если бы захотел, уже не смог бы остаться одним лишь голосом в голове у Эрвина, в его светлой и ясной голове, что украшала аккуратная причёска из поцелованных солнцем прядей. И больше всего Леви бесило то, что Эрвин никогда не даст ему всего того, что он так жаждет. Временами ему казалось, что Эрвин какой-то сверхчеловек. Может, он вообще ангел в человеческом обличье или дух какого-нибудь святого, прошедший через неводы реинкарнации. Но это было бы дико, глупо и неправильно, потому что Леви уже справлялся об этом в Сатанинской канцелярии. Конечно, сделал он это как бы невзначай, но Ханджи — неуёмная чертовка, рангом чуть выше Леви, а потому занимавшая почётную должность секретаря – всё равно восторженно запищала и хлопнула в ладоши: — Да ладно, что, прям такой душка-паинька? Никогда не бегал в девчачью половину в семинарии? Не крал хлеб после ужина? Не врал? Постой-ка, и матом тоже что ли не ругался? — Говорю же, нет, — Леви, пребывая в величайшей стадии раздражения, сложил руки на груди, — Он даже не трахался ни разу. — Вот это да, — восхитилась Ханджи, от переизбытка чувств снеся разыгравшимся хвостом кучу документов. — Тц, вечно ты бардак разводишь своим обрубком, — он вздохнул и принялся собирать с пола разлетевшиеся бумажки-досье, мимолётно пробегая по ним глазами, — Ого, у тебя сегодня крупный улов: один геноцид, три массовых убийства вкупе с предательством и расовая дискриминация. — Да-а, людишки нынче гнилые пошли, — устало протянула Ханджи, — Весело, конечно, но и камеры у нас не резиновые. Посылала Майка разнюхать обстановку на нижних этажах, но и там всё битком забито, плюс жалобы на излишнюю духоту и высокую задымлённость. Не одно, так другое. — Ну это ведь Ад, а не курорт, — Леви пожал плечами, — Ему положено быть таким. Вместе они собрали разбросанные документы, пропустили по чашечке чая в уединённом молчании, и Леви начал собираться обратно, на Землю. К Эрвину. На прощание Ханджи по привычке обняла Леви и с жалобной улыбкой промолвила, поправляя на переносице очки: — Ты ведь раньше помогал мне с бумажной работой, а сейчас я тебя толком и не вижу. Коли Эрвин твой такой правильный, приходил бы почаще. Всё равно, я так понимаю, делать там нечего. — Посмотрим, — уклончиво пообещал Леви и исчез. Делать было и в правду нечего, но Леви уверял себя, что его присутствие в жизни Эрвина обязательно, и что Эрвин ничегошеньки не сможет сделать без его помощи. Например, на исповедях Леви всегда старался давать Эрвину ценные советы. — Пусть выберет ночь потемнее, поменяет их тыквы местами и дело с концом, — усмехался Леви, когда Эрвину изливала душу богобоязненная старушка, страдавшая от зависти к размерам урожая подруги-соседки. Эрвин хмурился и качал головой, но Леви всё равно улавливал мимолётную смешинку, мелькающую в разлёте густых бровей преподобного пастора. — Одна капля настоя на белладонне в тесте, и она может с чистой совестью прыгать в объятия своего кавалера, — шептал демон, слушая несчастные стенания кухарки, чей муж в этой жизни, кажется, любил одни пироги, а жена ему была нужно только для поставки этих самых хлебобулочных изделий. К тому же недавно обездоленной женщине начал оказывать знаки внимания загадочный ухажёр, которого интересовали не только её кулинарные навыки, но и – на удивление – она сама в целом. Но Эрвина, казалось, не радовала находчивость Леви, и он делал страшные глаза, шепча в ответ: — Леви, убийство – страшный грех, между прочим, — но тот только хитро ухмылялся и пожимал плечами, всем своим видом выражая: «Ну а каких ещё советов ты от меня ждал?». Однако, Эрвин, несмотря на всю абсурдность ситуации, искренне забавлялся искромётными подколами Леви, хотя старательно не показывал виду – не пристало священнику на исповеди стоять и хихикать в ладошку. Эрвину вообще нравилось присутствие Леви. Раньше он даже не ощущал так остро собственного одиночества: отец с матерью сослали его в семинарию в возрасте семи лет, и семейное воссоединение бывало только короткими летними месяцами. Потом у него родилась маленькая сестрёнка, и Эрвин для родителей стал отрезанным ломтём, чужеродным, незнакомым, лишним. В семинарии товарищество тоже строилось на странных и очень хрупких сваях взаимной слабости: если и получать от мисс Фрэнсис за оговорки в псалмах, то вместе. После выпуска их всех сослали в разные уголки королевства, и эти короткие узы недодружбы неминуемо разорвались. А больше у Эрвина никого не было. То есть нет, конечно, был – Бог. Иногда Эрвину казалось, что он должен был бы его ненавидеть, всё-таки именно учёба в духовной семинарии вбила окончательный клин в их натянутые отношения с отцом и матерью. Эрвин даже дома не чувствовал себя на своём месте. И так уж вышло, что он вырос, не вкусив плода искренней и настоящей любви. Любви, от которой в кончиках пальцев должно наэлектризовываться волшебное напряжение, от которой сердце сладко таяло и расплывалось талой лужицей снега в первых лучах апрельского солнца, от которой люди сходят с ума, лишь бы почувствовать себя счастливым. И всё-таки сама мысль о ненависти к Богу Эрвину претила. Нельзя ведь ненавидеть единственного спутника, с которым вас ветры судьбы невольно закинули в пустыню, где оазисом могло стать только взаимное доверие и сострадание. Вот Эрвин и сострадал. Искренне, всей болью в сердце отзываясь страданиям Христа, которого так безжалостно, жестоко, бесчеловечно распяли, а он – подумать только – принял этот крест добровольно во искупление грехов человеческих. Эта жертва не могла не восхищать. И Эрвин проникся ею глубоко и трепетно. Долгими зимними ночами, когда за окнами завывала суровая Вилльхемская пурга, Эрвин стоял коленями на холодном дощатом полу своей каморки и молился, забыв про тепло физическое и сосредоточившись на тепле духовном. Нет, даже не на тепле, а на горячем пламени всеобъемлющего сострадания. Он считал себя обязанным возместить хотя бы ту малую толику страданий Христовых, чтобы они не канули в лету и не остались жуткими картинками в Священном Писании, а продолжали жить и гореть в людских сердцах, делая их капельку лучше. Эрвин взвалил на себя этот крест и считал себя обязанным нести его до самого конца. А потом появился Леви. На самом деле он всегда был, конечно. Тихонько сидел на стуле, свернувшись клубочком и пряча маленький вздёрнутый нос в коконе из крыльев, нахохлившись, как сердитый воробушек, наблюдал за молитвами Эрвина, тихонько бранился, вот мол, достоится на своём холодном полу и заморозит яйца, но никогда – и это важно – не попрекал незадачливого священника во время самой молитвы. Всегда терпеливо ждал, пока Эрвин закончит, потягивался, зевал и плёлся на кухоньку, где на буржуйке давно дожидался сияющий натёртыми боками металлический чайник. А потом возвращался с двумя чашками, и они долго сидели, молчали, пили. — Ты ведь не обязан, ты знаешь? — мягко улыбался Эрвин, ставя пустую чашку на угловатый столик. — Ну раз ты желаешь прожить богоугодную жизнь великого праведника, то будь добр хотя бы не болеть, — подмигивал Леви, — а то откинешься от простуды раньше, чем наставишь на путь истинный всех грешников этого мира, поэтому вот, грейся давай. И исчезал только затем, чтобы вернуться с охапкой тяжёлых еловых поленьев, ещё покрытых снежным пушком и дышащих морозной свежестью. Подкидывал их в маленький спальный очаг и долго шурудил тлеющие угли кочергой. В такие ночи Эрвин спал особенно крепко, уютно, сладко, и ему казалось, что места теплее и роднее для него не было, чем здесь – рядом с Леви, молчаливо охраняющим его сон. Эрвин знал, что Леви не нужно спать, чтобы быть бодрым, не нужно есть, чтобы не умереть от голода. Ему нельзя было сделать больно или навредить. Его бестелесность не нуждалась в потребительской подпитке простых смертных. Он был неуязвимым, непоколебимым, твёрдым, во всяком случае так казалось Эрвину до одного дня. Стояла поздняя весна – суровая, как и любое другое время года в северных краях, но всё-таки солнечная, светлая, полная надежд. Тогда, после утренней службы, Эрвин, по заведённому порядку, ходил от одного подсвечника к другому и собирал оплывшие свечи в жестяную коробку. От методичного ритуала его оторвал подошедший мистер Хелливан. Глава рыбацкой гильдии Хелливанов был дородным, коренастым мужчиной, всегда одетым с иголочки, опрятным, чистым. С ним приятно было не только вести дела, но и беседовать. Он сумел сколотить небольшое состояние благодаря доверию жителей Вилльхема и последний год метил на место в поселенческом управлении. Эрвин всегда видел его только на воскресных службах, ибо в будние дни тот был слишком занят делами гильдии, и чаще всего в церкви мелькала именно мисс Фелисити – дочь Хелливана. — Кхм, утра доброго, пастор Смит, — поприветствовал Эрвина мистер Хелливан, сминая в мозолистых пальцах свой нарядный картуз. — Рад видеть вас в добром здравии, — радушно кивнул ему Эрвин, задувая очередную свечу и опуская её в коробочку на пол. Затем выпрямился, отряхнул руки и спросил, — Чем могу вам помочь? — Понимаете, тут такое дело, как бы сказать, щепетильное, — мистер Хелливан улыбнулся нервной улыбкой, в уголках которого таилось незнакомое заискивание и…мольба? — Вы хотели бы исповедаться в чём-то перед Творцом Нашим? — О нет, сегодня я здесь не за этим. — Если у вас какое-то личное дело ко мне, давайте выйдем в сад, — компромиссно предложил Эрвин и, дождавшись согласного кивка, направился вместе со своим спутником к выходу. И там, под сенью дивно пахнущих ветвей вишнёвого цвета, мистер Хелливан поведал преподобному Смиту о душевных стенаниях своей дочери, о её искренних мольбах не выдавать её замуж за торговца с соседнего острова, что заключил контракт с рыбацкой гильдии Вилльхема, ибо не мил ей тот человек, а вот пастор Эрвин – такой добрый, несомненно нежный и безусловно кроткий – мог бы стать отличной партией для столь юной и миловидной особы. — Вы уж извините, но она меня, прости Господи, извела уже всего, не пойду под венец и всё тут, топает ножками и хлопает дверьми. Хочу, говорит, выйти замуж за отца нашего духовного Смита, а кроме него ни о ком и слышать не хочу, — виновато признался мистер Хелливан, — Вот я и пришёл узнать, как вы к этому отнесётесь? — Я отнесусь? — глухо вторил ему Эрвин, невидящим взглядом скользя по быстрым облакам, что проплывали высоко-высоко над их головами и растворялись за горизонтом в бескрайней сини – свободные, лёгкие, неудержимые. — Ну да, — закивал Хелливан и судорожно затараторил, словно боясь, что преподобный Смит тоже вдруг обернётся невесомым облаком и ускользнёт от него, — Она ведь у меня молодая, красивая, старательная. К быту, конечно, не сильно приспособленная, но жизнь ведь всех под одну гребёнку равняет, не так ли? К тому же, вы ведь тоже молоды, вам бы жену, детишек, всё не скучно было бы в большой семье, а то сидите в приходе сычом и тоскуете небось. Эрвин ничего не ответил, а у самого сердце вдруг сдавила щемящая грусть, дотоле незнакомая и отчего-то – едкая. В голове стало так пусто, и только ветер вперемешку с бесконечным перечислением достоинств мисс Фелисити, что так рьяно проговаривал Хелливан, свистел у него в ушах. И надо было бы сказать что-то, но где-то под грудной клеткой птицей трепыхалось только одно – где же Леви? Он ведь всё видит, всё слышит, так почему молчит? Почему не язвит, как обычно, почему не шутит, не советует послать к чертям собачьим эту злосчастную мисс Фелисити? Он не помнил, как вернулся обратно в церковь, как попрощался с говорливым Хелливаном, как пообещал ему подумать – а, может, и не обещал вовсе? Что же Эрвин сказал? А если и согласился, но уже и не воскресит этого в памяти? Может, ему вообще всё это приснилось? Ах, как хорошо было бы снова проснуться этим утром в своей кровати, или не этим, а другим, тёплым и светлым утром, всунуть ноги в шерстяные носки и идти ставить чайник. И Леви обязательно бы выплыл из ниоткуда, игриво прошелестел краешками крыльев над самым его ухом и сел бы рассказывать утренние новости поселения, перечислив все сплетни, заварушки и склоки, коих было немного и которым вовсе не полагалось быть забавными, но Леви преподнёс бы их так, как умеет только он, чтобы Эрвин хихикал, давился горячим чаем и кашлял. И они бы знать не знали о страстях, разыгравшихся в сердце какой-то девчонки – о, как бы счастлив был Эрвин вернуться в эти сладкие грёзы… Пасторская каморка пустовала. Леви не явился ни к обеду, ни даже к ужину. Эрвин пытался заверить себя, что всё в порядке, что Леви не прикован к нему и волен заниматься своими делами, но пустота, тягучим маревом разлившаяся повсюду, была самым очевидным опровержением его жалких заверений. Внезапно собственная неполноценность сдавила Эрвина в железных тисках, но что он мог сделать? Отказаться от женитьбы – ради чего? Ради Леви, который был не только мужчиной, но и в принципе не являлся живым человеком? Ну и зачем ему это? Он ведь никогда не нарушит данного Богу обета, ибо он сильнее плотских желаний и душевных слабостей. Его воля крепка и не дрогнет перед внезапным искушением. Эрвин шептал это самому себе, сжимая в кулаке нательный крест, чувствуя впивающиеся в кожи железные края. Ему хотелось расцарапать себе лицо, окропить кровью неотёсанные доски, застилавшие пол, чтобы почувствовать хоть что-нибудь кроме дурманящего смятения. Нелёгким усилием воли он смог взять себя в руки, сглотнул, возвёл глаза к потрескавшейся штукатурке на потолке и начал вечернюю молитву. Свеча на столе уже оплавилась и догорела, застывшими восковыми струями выливаясь из подсвечника на грубую поверхность стола, когда Эрвин вдруг очнулся от молитвенного забытья и ощутил в комнате чужое, невесомое присутствие. Дрожащими руками он дёрнул ящик прикроватной тумбочки, вытаскивая ещё одну свечу и наскоро поджигая её пляшущей в пальцах спичкой. Мягкое тёплое свечение робко лизнуло комнату, выхватывая расплывчатые силуэты скудной обстановки. Эрвин, отвыкшими от света глазами, щурился, высматривая того, кто был ему так нужен в эту тяжёлую минуту борьбы с самим собой. Леви по обыкновению сидел на своём стуле в углу, закинув ногу на ногу и сложив руки на груди. Вся его поза выражала абсолютную невозмутимость, и только поблёскивающие алым искры в глазах выдавали его напряжение. Эрвин тихо вздохнул и опустился на кровать. Дощатый каркас жалобно скрипнул и прогнулся под весом мужчины, и это был единственный звук, нарушивший уединённую тишину, царившую в спальне. Смит впервые не знал, что сказать, должен ли он вообще что-то говорить? Оправдываться? Зачем? Его совесть чиста. Он ничего не обещал Леви, и их по-прежнему не связывает ничего кроме незримой нити, уходящей в заоблачные дали. — Поздравляю, — голос Леви неприятной хриплостью осел в ушах Эрвина. Тот нашёл в себе смелость поинтересоваться: — С чем? — Со свадьбой. — Я пока не дал своего согласия. — Пока, — усмехнулся Леви, — Заветное слово, проповедник Смит. — Право слово, Леви, ты заставляешь меня чувствовать себя предателем, — укорил его Эрвин. — А это разве не так? — демон поднялся на ноги, взмахнув крыльями, и в его сузившихся глазах заплясали злые блики кроваво-красного цвета, — И не пытайся врать, ты в этом безбожно никудышен. — Я считал нас друзьями, — глупое слово нечаянно сорвалось с губ, и Эрвин словно бы впервые осознал всю его несуразность. — Друзьями? — повторил Леви, кривя губы в злой издёвке, — О да, это ведь так по-дружески: впускать кого-то в свою душу, делиться переживаниями и славно проводить время. Так почему же ты, Эрвин, всё ещё сомневаешься, нужна ли тебе эта прелестная мисс Фелисити? Разве ты не хотел бы касаться её упругого, молодого тела, запустить пальцы ей под юбку и оставить в её глубине частицу самого себя, чтобы в славном Вилльхемском приходе шумели звонкие голоса грёбаных маленьких детишек, так похожих на тебя и на эту глупую девку? А, Эрвин? Что тебя останавливает? Почему ты не согласился сразу? Почему ждал того, что скажу тебе лично я? Признавайся, сраный святоша! Давай, скажи же, а? Скажи! — Потому что…— Эрвин зажмурился, нащупывая угловатое слово, теплившееся где-то в груди, наклёвывающееся, набухающее, растущее и пробивающее кожу упрямыми ростками, — Люблю. Такое маленькое, но ёмкое слово. Оно слетело с губ так же легко, как осыпаются с вишен отцветшие лепестки цветов. На мгновение в комнате воцарилась тишина, и Эрвин слышал только то, как биение сердца набатом отдаёт в голову. Он вдруг удивился самому себе и тому, как долго пряталось в нём это чувство, как долго он сам бежал от него. — Что? — Леви оторопело наклонился поближе, пытаясь разобрать клокочущий шёпот. — Люблю, — твёрдо повторил Эрвин и поднял глаза на демона. Небесная синь схлестнулась с адским пламенем, бушующим в чужих зрачках. — Кого? — о, эта настоящая пытка, которую прекращать не хотелось, потому что молчание, объявшее их в этом огромном мире, стало вдруг таким тесным, давившем на рёбра, что хотелось поскорее стряхнуть его, выпутаться и посмотреть на правду, сияющую недостижимо близко. — Тебя… Леви, я люблю тебя. Леви отшатнулся и вдруг дико расхохотался. Как славно, что у него не было хвоста, ибо сейчас тот бился бы так импульсивно, что снёс бы и хлипкий шкаф, и столик на шатающейся ножке, и самого бы Эрвина к чёртовой матери. — Если бы я был человеком, я бы разрыдался от такой сентиментальности, — Леви вдруг вскинул левую руку, указывая на распятие, висящее над спинкой кровати, — Но ты ведь врёшь, Эрвин, а это грех, тебе ли не знать? Ты ведь его любишь, его! Леви затрясся то ли в гневе, то ли в переизбытке чувств, и Эрвин, наверное, мог бы испугаться, если бы был другим. Но он был, слава Богу, самим собой, а потому лишь спокойно подтвердил: — Человеческая любовь безгранична, моя любовь – бескрайнее море. Её хватит на вас, — он запнулся и тоже посмотрел на распятие, мрачным пятном выделявшееся на белой стене, а затем закончил уже твёрдо и уверенно, — На вас обоих. — Надо же, какие уступки! Какие подачки ты бросаешь мне, глупый, глупый Эрвин! Но скажи мне, за что, чем он так дорог тебе? Что пошёл на жертву ради людей? Что кровью своей искупил чужие грехи? — Леви вдруг метнулся и бухнулся на колени перед обомлевшим Эрвином, вопрошая, — Это ведь даже не твои грехи, а ты так предан ему, что смотреть тошно. Скажи, есть ли в тебе что-нибудь своё, что-нибудь настоящее? Что там, в твоём сердце, прячется и так не желает вылезать наружу? Эрвин ничего не ответил, лишь только впился глазами в бледное лицо, впитывая каждую его черточку, чтобы запомнить навсегда, а если повезёт, то и на дольше, настолько, насколько хватит его собственной, бренной и никчёмной памяти. — А если я, Эрвин, если я омою кровью твои грехи, которых нет? Если я отрину себя самого и стану тебе подобным, оросив кровью руки твои, твои чудесные, красивые, сильные руки, которые мне так хочется покрывать поцелуями? Если я пойду ради тебя на такую жертву – ты примешь её, скажи мне, Эрвин? — в глазах Леви металась мольба вперемешку со жгучей любовью, он сжимал бёдра Смита, чувствуя пьянящее тепло родного тела, которое хотелось впитывать, хотелось чувствовать, ради которого можно было бы пройти путь от Геенны Огненной до Эдемова сада и обратно, — Если я стану твоим покаянием, станешь ли ты моим – обычным человеком? Эрвин зажмурился до белых пятен перед глазами, до всполохов молнии, до падающих звёзд, затухающими искрами пролетавшими в бездне сознания, и очнулся только тогда, когда почувствовал холодящую правую руку тяжесть, тяжесть вложенного ладонью Леви клинка. — Прими это, прими мою преданность, мою верность, мою любовь на алтаре души твоей, — горячо зашептал Леви, утыкаясь лицом в колени священника. Эрвин широко распахнул глаза, чувствуя, как брюки пропитываются горячей влагой искренних слёз. Посмотрел на трепещущие крылья, широко распахнутые за спиной демона, и, словно бы не владея собой, вскинул правую руку с зажатым клинком ввысь. Он чувствовал, как дрожит тело, столь доверчиво жмущееся к нему, и сам толком не понимал, что ему нужно делать, но какая-то неведомая сила заставила его неожиданно звучно провозгласить: — Во имя Отца, — холодная сталь обожгла кожистое основание одного крыла, разрезая связки, — И Сына, — острие клинка прорвалось наружу, навсегда отделяя символ свободы от тела. Отрезанное крыло в один миг будто бы загорелось всполохом пламени и превратилось в пепел, оставшись в воспоминаниях кровавым шрамом, рассекающим бледную спину. — И Святого Духа, — второе крыло сиюминутно повторило судьбу своего собрата, рассыпаясь пепельными хлопьями. Эрвин отбросил клинок и сполз на пол, обхватывая окровавленное тело и утыкаясь тому в плечо, — Нарекаю тебя человеком. Леви вдруг вывернулся и посмотрел Эрвину в лицо, а тот утонул в этих глазах, расцветающих чудной синью грозовых туч. И весь Леви разом как бы стал цветастее, теплее, живее. Эрвин несмело погладил его по голове, перебирая взмокшие пряди вороных волос: — И ты навсегда останешься со мной? — Если ты этого захочешь, — прошептал Леви, чтобы через секунду почувствовать, как его губы робко накрывают чужие, окутывая его теплом и любовью. Позже, когда Вилльхем окутала глубокая и безлунная ночная тьма, Эрвин лежал в кровати и осторожно обнимал Леви за невозможно тонкую талию, чьи изгибы до одури правильно укладывались в кольцо рук. Перед этим Эрвин долго грел воду, набирая её в большущую металлическую ванну, а потом усадил туда обескрыленного бывшего демона и со всей нежностью, копившейся в его душе столь долго, поливал его зарубцевавшуюся спину, осторожно смывая потёки засохшей крови. — Больно? — тихо поинтересовался священник, делая ещё один виток бинтов поверх свежих шрамов и оставляя крохотный поцелуй на остро торчащей лопатке. — Нет, — Леви покачал головой, глядя себе куда-то под ноги, затем прочистил горло и добавил, — Больно только когда они отрываются от тела, а потом уже ничего не чувствуешь. Не бойся, видишь, как быстро загрубели шрамы? Теперь со мной всё в порядке. — С тобой раньше такое уже было? Леви поднял глаза на Эрвина и посмотрел, как на умалишённого, но ответил неожиданно ласково: — Глупенький, демон может стать человеком только единожды, больше такого не повторится, я спустился на землю и потерял свои крылья. Они больше не вырастут. — То есть…— Эрвин завязал узелок на повязке и взял чужие ладони в руки, — Ты больше не сможешь летать? — Ох, Эрвин, не обязательно иметь за спиной два куска кожи, чтобы обрести безграничную свободу полёта, — улыбнулся Леви, и в улыбке его таилось многозначительное обещание, — Я могу показать тебе. И он показал. Жарко прижимался к обнажённому телу, гладил, щупал, наслаждался, открывая Эрвину прелесть земного удовольствия, что вопреки всему вознесло его чуть ли не на пресловутые небеса. Оказалось, что блаженная нега была чуть ближе, чем в землях Эдемских садов. На самом деле она крылось в горьковатом аромате пахучего масла, в смазанных поцелуях разлёта ключиц, шеи и губ, в плавных движениях тел, сплавленных в кипучем потоке страсти – страсти обетованной, томной и такой пьянящей. Эрвин ловил губами слетающие с уст Леви сладкие стоны, расфокусированным взглядом жадно очерчивая силуэт оседлавшего его тела и чувствовал себя преисполненным, цельным, счастливым. — Я и не думал, что это может быть так…прекрасно. — Мне воспринимать это как признание о том, что тебе понравилось? — хмыкнул Леви, пальцем рисуя на обнажённой груди Эрвина тайные узоры. — Очень, — серьёзно ответил Эрвин и накрыл танцующие на нём пальцы своей ладонью. — А как же твой кризис веры? Иисус, наверное, уже в обморок грохнулся от такого святотатства: предаваться разврату прямо под распятием – даже для меня что-то новенькое. — Не язви, — было темно, но Леви всё равно почувствовал чужую улыбку, — Может, я и согрешил, но ни о чём не жалею. Всё-таки Бог оставил людям вполне себе очевидное напутствие: любовь жертвенна, милостива и всепрощающа. — Вот как мы заговорили? Теперь будешь искать лазейки в Библии, которые разрешили бы нам преспокойно трахаться в любое время дня и ночи? — Это грубое слово, — Эрвин притворно поморщился и быстро чмокнул Леви в безрогую макушку, — Гораздо лучше звучит «заниматься любовью». — Хо, такой пастор мне нравится, надеюсь и проповеди у тебя будут соответствующие. Представляю, выходишь на свой амвон, возносишь руки к небу и торжественно так говоришь: «Дети мои, повелеваю вам любить друг друга так, как хочется, где хочется и на чём хочется во веки веков». — А вот это уже откровенное кощунство. — Лишать бедных прихожан радостей плотских утех – ещё большее кощунство. Эрвин усмехнулся и обнял Леви чуть крепче, а тот пододвинулся повыше и уютно уткнулся ему носом в шею, щекоча свистящим дыханием остывающую после соития кожу. — И всё-таки, как ты стал человеком? — тихо спросил Эрвин. Леви вздохнул и нараспев прочитал строки, что калёным железом были выжжены в сердцах каждого служителя Подземного и Заоблачного царства:

«И если полюбит тебя человек из плоти и крови,

То стань с ним единосущным,

Вечным,

Отдав часть самого себя

Во славу любви»

— Крылья – это как символ утерянной плоти. Как в Святом Причастии люди вкушают Христову плоть, так и мы вольны принести частичку самих себя во искупление страстей человеческих, — пояснил он напоследок. — Значит, если бы я не любил тебя, то ты бы так и остался демоном? — Если бы ты не любил меня, я бы никогда не позволил тебе меня покромсать, — ухмыльнулся Леви. А потом, уже запинающимся ото сна голосом прошептал: — Ты ведь знаешь, что в Библейских Заветах моё имя означает «быть привязанным»? Ханджи всегда этим меня подкалывала, а я искренне не понимал, что в этом такого. Но теперь, кажется, понял. — Кто такая Ханджи? — сонно поинтересовался Эрвин, уже качаясь в неводах Морфея. — Я тебе потом как-нибудь расскажу, у нас ведь ещё будет…, — Леви зевнул, как котёнок, широко разевая рот и жмурясь, — Время. Что есть время? Оно размытое, скоротечное, утекающее сквозь пальцы как горсть рассыпчатого песка. Над ним не властны ни стихия, ни сам Бог, и лишь сердцам двух влюблённых под силу обратить метафорический отсчёт минутной стрелки во что-то телесное, незыблемое, вечно. И они обязательно этим воспользуются. Два человека – таких разных, но таких близких – будут сидеть рядом на скамейке под сенью вишнёвых деревьев, или ютиться у печки в промозглые зимние дни, согревая чужие руки тёплым дыханием, вместе засыпаться и просыпаться, дарить друг другу улыбки, счастье, любовь. Они вместе покроются тонкой сетью морщинок, будут кряхтеть, ворчать и шутливо ругаться. И всегда помнить о том дне, когда оба стали людьми.