¿do I wanna know?

Проходила неделя. Потом вторая. За ними потянулись месяцы, вязкие, тягучие, как сны без пробуждения. Эш не смогла найти Инеж. Не смогла вернуть её. Каждая ночь накрывала её одеялом, сшитым из вины и немоты. Она засыпала, захлёбываясь ненавистью к себе, ощущением собственной никчемности и пустыми руками. Ребята думали, что Инеж просто была ей близка. Что потеря — лишь след от прошлого. Но они не знали всей правды. Как бы эгоистично это ни звучало, Инеж была её последней надеждой вернуть брата. Единственной ниточкой, что ещё связывала его с этим миром. Эш не позволяла себе верить в смерть — слишком упрямо жила надежда, что он жив. Где-то. Ждёт. Но вернуться к семье Инеж с пустыми руками? Без неё? Без ответа? — значит признать поражение. А гордость душила признание, как узел на горле. Каз стал её тихим прибежищем. Временным, как она думала. Её новая цель — его месть. Его призрачное "потом", которое он никогда не озвучивал вслух, но о котором она догадывалась. И хотя она отрицала это снова и снова, повторяя себе, что всё временно, в его молчаливой тени она нашла отражение брата. Суровую замену. И с каждым днём всё труднее становилось отпустить. Каз действительно стал сильнее. В нём всё ещё жили тени — иные, изменённые, притуплённые. Кошмары не оставили его насовсем, но теперь приходили реже, и он уже не просыпался в холодном поту, дрожа, будто ребёнок. Впрочем, и спал он мало — мир требовал его бдительности. А может, он просто не хотел вновь оказаться наедине с тишиной. Эш ввела его в круг клуба Воронов — мир с хитросплетениями амбиций, расчётов и вечной игры. Среди них он оказался своим. Гением. Не нуждался в объяснениях — сам создавал их. Быстро взлетел, даже обогнал Эш, став для неё чем-то большим, чем ученик. Он был живым примером того, что разрушенные вещи можно собрать заново. Только уже в другой форме. Вечером пятницы, прощаясь с командой, Каз коротко бросил: — Ни траура. Ответ не заставил себя долго ждать: — Ни похорон! Эти слова отзывались в нём особым эхом. Он помнил день, когда впервые их услышал. Эш тогда металась по городу, глотая улицы в поисках Инеж. А сам он — не выходил из дома. Неделю. Его связью с миром была Оля, что занималась с ним каждый день. В тот день она была особенно оживлённой, надела кофту с глубоким вырезом, будто случайно, и рассказывала с увлечением о мифах Древней Греции, разгуливая между полок библиотеки, как жрица среди колонн. Он пытался сосредоточиться на её словах, но взгляд невольно зацепился за надпись на её ключицах. Чёрные буквы на коже — будто шрам, только добровольный. — Что значит эта татуировка? — спросил он. Оля резко остановилась, удивлённо вскинув брови: — Бреккер, ты что, совсем меня не слушал?! Каз не ответил. Оля вздохнула, покачала головой и, усевшись на край стола, наконец ответила, уже мягче: — «No mourners, no funerals» — «Ни траура, ни похорон». Это как что-то между прощанием и клятвой. Она замолчала на секунду, словно проверяя, слушает ли он теперь. Каз молчал, глядя на татуировку. — Это не просто фраза. Это способ жить, когда у тебя больше ничего нет. Когда вокруг только грязь, кровь и предательство. Когда ты идёшь на дело и не знаешь, вернёшься ли обратно. Мы говорим это друг другу, потому что знаем: жалеть — значит потерять фокус. Горевать — значит медлить. А медлить — значит умереть. Она провела пальцем по коже под ключицей, будто снова перечитывала написанное: — Эта фраза — как броня. Не плачь. Не хорони. Не отпускай себя. Просто делай, что должен. Каз вдруг почувствовал, как что-то дрогнуло внутри. В этой фразе было что-то слишком личное. Не философия — инструкция по выживанию. Именно такую он и искал. С этими воспоминаниями — полутеплыми, полубольными, словно шрамы, ставшие частью кожи, — Каз вышел в ночной Кеттердам. Воздух был терпким, напоённым влажным дымом и далёким эхом канала. Он собирался просто пройтись, очистить голову перед встречей с Эш и Лизой. Но город был каким-то... необычным. Слишком тихим. Даже для Кеттердама, который редко спал, но часто притворялся мёртвым. Каз шел по пустынной улице, пока его слух не уловил шум — плеск голосов, смех, аккорд ритма. Он свернул за угол, и перед ним открылся маленький, тесный, будто забытый временем, рынок, на котором неожиданно собрался весь город. Толпа столпилась перед сценой, выстроенной будто наспех. И в свете фонарей, горящих жёлтым, почти театральным светом, он узнал его — Мехор Маго. Тот самый. Тот, кого он встретил в свой первый день с Эш. Иллюзионист, шарлатан, артист, ловкач — никто до конца не знал, кем он был, но все не могли оторвать взгляд. Маго вёл своё шоу с прежним размахом — громкий голос, жестикуляция, магия движений. Он выкрикивал слова, щёлкал пальцами, заставлял воздух дрожать ожиданием. И вот, с лёгкой улыбкой он пригласил на сцену гимнасток. Каз смотрел почти рассеянно… пока не появилась она. Одна из них — гибкая, словно струна, в каждом движении — контроль, грация, врождённая сила. Её движения были не просто репетицией — они были искусством. Танцем, живущим вне тела. Смуглая кожа ловила свет, как бронза на солнце. Каз застыл. Он чувствовал, как в нём нарастает странное ощущение. Восхищение — чистое, тихое, почти детское. То, что она творила, было магией вне фокусов. Но вместе с тем — что-то щёлкнуло внутри. Сомнение. Узнавание. Она казалась ему... знакомой. Они встретились взглядами. Её тусклые глаза — усталые, механические, привычно равнодушные — вдруг ожили. Казу показалось, что он увидел нечто большее. Призрак. Отголосок. Сердце сжалось — от тревоги или надежды, он не знал. Он опустил взгляд на часы. Чёрт. Он опаздывал. В последний раз взглянул на сцену. Она всё ещё смотрела на него. Он развернулся и ушёл, но чувство не ушло с ним. *** Инеж смотрела ему вслед. Каз. Она не слышала его имени, не знала, кем он стал — но знала, что это он. Сердце будто на мгновение остановилось, а потом ударило в грудь с такой силой, будто хотело разорвать её изнутри. Он уходил. Это был её шанс. Первый за всё это время. Возможно, единственный. Но что она могла ему сказать? Он никогда не видел её лица. Только глаза. Только взгляд — один короткий миг, как вспышка между мирами. Достаточно ли этого? Мысль больно кольнула, и нога ушла из-под неё. Пальцы соскользнули с опоры, тело не подчинилось. Она споткнулась, сбившись в элементе — и мир замер. Всего лишь пара секунд снаружи, но внутри, в ней, прошли минуты. Стоит ли? Да. Стоит. Ради свободы. Ради памяти. Ради того, чтобы напомнить, что она ещё жива. Инеж сделала выбор. Без слов. Без плана. Просто прыгнула. Выпрыгнула в толпу со сцены, словно так было задумано, как будто это продолжение номера. Люди закричали — восторг, удивление, алкоголь в крови. Руки потянулись к ней — тёплые, жадные. Толпа приняла её, как пламя принимает масло — мгновенно и без остатка. Каз всё удалялся. Её сердце кричало вперёд, но тело — оставалось здесь, среди плотных тел, плотных рук. Сначала она думала, что её просто подхватили, поддерживают. Но это были не прикосновения. Это были хватки. Липкие, грубые, жадные. Мужчины смеялись, тянулись к ней — к коже, к бедрам, к шее. Праздник быстро перестал быть безобидным. Она боролась — как могла, без крика. Это шанс. Единственный. Она пыталась пробраться к краю, спуститься с этой людской волны, но её снова и снова подталкивали вверх. Обратно. Её превращали в часть шоу, в куклу на руках. Оставался последний выход. Крик. Инеж закричала. Не от ужаса — от отчаяния. Крик был острым, как лезвие. И имя — только одно имя: — Каз! Снова. Громче. — Каз Бреккер! Но он уже ушёл. Растворился в темноте улицы. И с ним ушла её надежда. *** Эш стояла рядом с Казом, глядя на часы. Ветер с канала был прохладным, но не резким — весна в Кеттердаме всё ещё отдавала сыростью булыжников и горечью улиц, но в воздухе уже витало что-то лёгкое, почти беззаботное. Сегодня был редкий день — без планов, без риска, без расчётов. Они собирались просто прогуляться по ярмарке, как обычные люди. Втроём. С Лизой. Каз, как всегда, хранил молчание, но Эш чувствовала его внимание. Он редко соглашался на такие встречи, но сегодня — согласился. Это значило больше, чем он когда-либо бы озвучил. И вот наконец Лиза появилась. Яркая, как всегда, с широкой улыбкой и лёгким, немного виноватым выражением на лице. Но не одна. Рядом с ней шёл он — Бэн Барнс. Эш почувствовала, как внутри всё моментально сжалось. Не от неожиданности — нет. Она знала его. Слишком хорошо. Близкий друг Лизы. Тот, кого она не называла "особенным", но о котором почему-то всегда говорила с таким теплом. Тот, к кому Эш с самого начала испытывала нерациональное, острое раздражение, с привкусом ревности, от которого ей самой было противно. — Привет, — сказал Бэн, чуть склонив голову, по-прежнему с той самой улыбкой, которая, казалось, умела быть вежливой и самодовольной одновременно. — Рад видеть вас. — Лиза, — сказала Эш, даже не взглянув на него. — Можно тебя на пару слов? Они отошли в сторону, за колонну. Эш скрестила руки на груди, стараясь говорить спокойно, но её голос всё равно выдал напряжение: — Как это понимать? Мы же договорились: втроём. Лиза закусила губу, но не выглядела особенно удивлённой. — Он только приехал, Эш. Он один. Я не могла его просто... — Да ты всегда его не можешь никуда "просто не взять", — резко перебила Эш. — Сколько раз такое уже было? — Эш... — Это был наш день. Наш. А ты снова приводишь его, как будто он должен быть в каждом моменте с тобой. Ты даже не предупредила. Лиза отвела взгляд. — Я просто… Я не думала, что это вызовет такую реакцию. Эш хотела что-то сказать, острое, колкое, но замолчала. Говорить было бессмысленно. В горле встал знакомый ком — не злость, а то, что за ней скрывается: разочарование. И то, что она не имела права назвать. Слово «ревность» она никогда бы не произнесла вслух. Даже себе. Они вернулись к Казу и Бэну. Эш шагала чуть впереди Лизы, но та быстро поравнялась с ней, будто ничего не произошло. Бэн, как всегда, держался легко, свободно, с тем изрядно выученным обаянием, которое либо располагало, либо раздражало — Эш пока не могла определиться, но склонялась ко второму. Ярмарка шумела вокруг: пахло горячим сахаром, корицей и дымом, в воздухе висел звонкий гул голосов и смеха. Фонарики над лавками дрожали от ветра, разбрасывая мягкие отблески на брусчатку. Они медленно шли вдоль прилавков — стеклянные украшения, расписные маски, карамельные яблоки, деревянные игрушки. Мир казался простым и почти счастливым. Почти. Бэн и Лиза смеялись над какой-то глупостью на прилавке — он взял в руки нелепую шляпу с перьями, она кокетливо поправила её ему на лбу. Их смех был живым, лёгким, и отчего-то Эш от этого становилось тяжело. Каз краем глаза заметил, как она украдкой смотрит на них. Долго, молча, с тем взглядом, в котором мелькала ревность, обида и что-то почти болезненное. Она старалась сдерживаться. Делала вид, что её больше интересуют чёрные серьги из агата на соседнем прилавке. Вздыхала — слишком резко. Сжимала руки в карманы, отворачивалась, говорила нарочито бодро. Казу не нужно было быть проницательным — он всё видел. И понимал. Она делала это ради него. Думала, что защищает — от эмоций, от неловкости, от взрослого мира, в котором чувства не всегда бывают взаимны. Думала, он ещё не способен распознать это в ней. Или, может, просто надеялась, что он не распознает. Он не стал говорить много. Повернулся к ней, пока Лиза с Бэном задержались у прилавка с марципанами. Его голос был низким и спокойным, почти бесстрастным, но в нём слышалась глубина: — Ты чувствуешь то, что чувствуешь. Эш обернулась на него. В её глазах — удивление, стыд, а потом… облегчение. Мимолётное, как глоток воздуха после долгого молчания. Она кивнула, не ответив, но в этом кивке было всё. За это время Эш стала для Каза чем-то большим, чем просто наставницей, союзницей или случайным спутником. Она стала его семьёй — той, что не даётся с кровью, а приходит со временем. Приобретённой. Выстраданной. Той, за которую держишься, потому что иначе провалишься в бездну. Она была одна — гордая, раненая, бесшумно упрямая. Но стала для него всем. Не матерью — нет, между ними не было той мягкости, какой матери обволакивают сыновей. Их любовь была другой. Жёсткой, сдержанной, молчаливой — как у старшей сестры и младшего брата, которых жизнь научила не ждать лишнего. Только ценить то, что уже есть. Они не говорили: "я тебя люблю." лова любви оставались невысказанными; их заменяли действия Когда у Каза срывались руки от тренировок, Эш приносила ему бинты. Без слов, просто клала рядом. Когда она забывала поесть, он ненавязчиво ставил еду на её стол, делая вид, что это для кого-то другого. Эш никогда не спрашивала, где он пропадал ночами, но однажды просто вручила ему перчатки — новые, крепкие, с подкладкой. А он, в ответ, как бы между делом, починил её исписанный блокнот, прошил переплёт, как это делают в лучших мастерских. Она хлопала его по плечу один-единственный раз — он тогда не сказал ни слова, только сжал зубы, будто от боли. Больше они к этому не возвращались. Им хватало других прикосновений — взглядов, тишины, шагов рядом. Это была любовь, в которой не было места нежностям. Но было место верности. Безоговорочной. Надёжной. Упрямой. И если бы кто-нибудь спросил Каза, сирота ли он, он, не раздумывая, ответил бы: — Нет. У меня есть сестра. *** Это произошло тихо, между строк, когда Лиза на минуту вышла за кофе. Бэн остался с Эш, и обстановка в комнате изменилась, будто воздух стал плотнее. Он присел на подоконник, лениво перекинув ногу на ногу, но глаза следили за ней с осторожностью — он уже знал, на что она способна. Эш подошла ближе. Слишком близко. — Ты знаешь, — сказала она тихо, не отводя взгляда, — мне не нужно оружие, чтобы сломать человека. — Это угроза? — спросил он с приподнятой бровью. Голос был лёгким, но в нём звенело напряжение. Эш склонила голову, словно изучая его лицо. Говорила мягко: — Нет. Предупреждение. Я знаю, как люди исчезают в Кеттердаме. Без следа. С улыбкой. Под аплодисменты. Она приблизилась, положив ладонь на стену рядом с его лицом, как капкан, закрывающийся без шума. — Если ты хоть раз сделаешь что-то, что разобьёт Лизу, я не закричу. Я не объясню. Я просто сделаю так, что тебе больше не придётся переживать. Ни о чём. Бэн молчал. Но не от страха. Он поднялся, встал перед ней в полный рост, уже не шутя. — Ты думаешь, я боюсь тебя? — сказал он тихо, но с вызовом. — Я сражался с людьми, которые действительно опасны. И они хотя бы не путали ревность с угрозой. Если ты хочешь войны — скажи. Я не Лиза. Я не прощаю. Эш не ответила. Только сжала кулак. И первой ударила. Он отшатнулся, но почти сразу дал ответ. Движения были резкие, выверенные — не драка на улице, а как схватка двух хищников. Никаких криков, только глухие удары, хруст, тяжёлое дыхание. Эш прыгнула, пытаясь сбить его с ног, но Бэн поймал её за запястье и прижал к стене. Она, не теряя ни секунды, ударила коленом. Он застонал, но не отпустил. Рука скользнула к её горлу — лишь касание, но с угрозой. — Всё ради Лизы? — прошипел он. — Или потому что ты не знаешь, что делать, когда кто-то не боится тебя? Эш вырвалась. Лицо её было в крови с рассечённой брови. Глаза горели. — Всё ради неё, — выдохнула. — Потому что она не заслуживает тебя. Из-за двери донёсся голос Лизы: — Ребята?.. Они отпрянули друг от друга, тяжело дыша, как звери, отпущенные из капкана. Всё вернулось в молчание — но пульс их битвы всё ещё стучал в стенах. На кухне стоял запах кофе, пригоревшего молока и гнева. Воздух казался плотным, тяжёлым, как перед грозой. На этот раз — не Эш, а Лиза. Та, что обычно смеялась, поддразнивала, сглаживала острые углы. Сейчас она была вся в искрах. — Ты что, с ума сошла?! — голос Лизы дрожал, но не от страха — от обиды. — Ты угрожала ему. Серьёзно, Эш. Ты пугала его. Ты… ты ударила его! Дважды! Эш молчала. Стояла у раковины, сжав ладони в кулаки, взгляд устремлён в окно. Там — улица, крыши, небо. Всё, кроме этой кухни. — Что с тобой? — продолжала Лиза, шагнув ближе. — Это даже не про него. Это про тебя. Ты ведёшь себя, как... как будто тебе наплевать. Как будто все чувства — угроза. Почему? Почему ты так боишься, Эш? Эш медленно обернулась. В её взгляде не было извинения. Только сдержанность. Тонкая грань между яростью и болью. — Он... — начала она, голос хрипел. — Он дразнил. Он знал, что делает. Хотел показать, что ты — не со мной, а с ним. Вот и всё. — А ты решила, что лучший способ это решить — ударить его в живот? — Лиза смотрела ей в глаза. — Серьёзно? Что он тебе сделал? Эш фыркнула. Полууголок её губ дрогнул в тени иронии. — Даже он не справился со мной. Хотя, типа, "мужик". — Она развела руками. — Ну извини. Не удержалась. Лиза застонала от раздражения, резко оперлась руками о стол. — Хватит! Я пытаюсь понять! Эш, почему ты так злишься, а? Почему ты отталкиваешь, всё рушишь? Ты хочешь, чтобы я ушла? Ты хочешь, чтобы— — Заткнись, — сказала Эш резко. И прежде чем Лиза успела возмутиться, отпрянуть или сказать хоть слово — Эш шагнула вперёд и поцеловала её. Грубо. Спонтанно. Не в губы — в суть. Вся сдержанная злость, растерянность, всё, что не умеет облекаться в слова — вылилось в этот поцелуй. Непрошеный, но честный. Лиза замерла. Воздух дрогнул. И только после, когда губы оторвались, когда тишина вдруг стала звенящей — Эш выдохнула, почти шепча: — Я злюсь не на него. Я злюсь на себя. Лиза шагнула ближе, дыхание всё ещё спутанное, глаза — влажные, широко распахнутые, как у человека, который только что коснулся чего-то настоящего. Поцелуй Эш обжёг, пробрал до костей, и теперь ей хотелось ещё. Хотелось услышать объяснение, почувствовать тепло, которое пряталось под злостью. — Эш… — прошептала она, будто это имя могло смягчить реальность. — Я… Она подняла руку, почти нерешительно коснулась щеки Эш, наклонилась ближе, но — резкий хлопок. Пощёчина. Быстрая, холодная, выверенная. Без колебаний. Лиза отшатнулась, приложив ладонь к щеке. Глаза её дрогнули, как трещина в стекле. Эш стояла, тяжело дыша. Взгляд её был не злым — нет. В нём была боль. И страх. И гнев, направленный не на Лизу — на себя. — Не надо, — сказала она глухо. — Не смей… делать вид, что это было нормально. Что это имело смысл. — Но ведь… — Лиза сделала шаг, будто не веря. — Ты… ты сама… — Потому что я слаба! — сорвалось с губ Эш. — Потому что я не могу держать это внутри. Но это не значит, что ты должна отвечать. Молчание упало между ними. Горькое, режущее. — Я не заслужила тебя, — сказала Эш уже тише. — И ты не заслужила того, чтобы я ломала тебя, как всё остальное, к чему прикасаюсь. Она отвернулась. А Лиза стояла, не зная — простить ли, уйти, кричать или остаться. *** Дождь только что отступил, оставив после себя холодную, влажную тишину. Лужи на булыжниках отражали мрачное небо, будто город всё ещё не решился отпустить бурю. Эш вышла из дома. Пальто висело на ней, как доспех, и всё же не спасало от внутреннего холода. Воздух пах сыростью и какой-то болью, неуловимой, но острой. Она обняла себя за плечи, будто пытаясь собрать обратно то, что внутри уже начинало трескаться. Во дворе, чуть поодаль, стоял Каз. Он заметил её сразу — не столько по шагам, сколько по тому, как изменилась тишина, когда она появилась. — Что-то случилось? — спросил он с привычной резкостью, в которой пряталась забота. Эш остановилась, не поднимая взгляда. Комок в горле сидел тяжело, прочно. Она не могла говорить. Только покачала головой, на секунду закрыв глаза, будто это поможет сдержать дрожь. — Всё хорошо, — выдавила она и натянула на лицо улыбку. Фальшивую. Неловкую. Так улыбаются те, кто вот-вот треснет от слёз, но боится, что если скажет хоть слово — разорвёт. Каз смотрел на неё долго. Он видел это — эту маску, хрупкую, как мокрая бумага. Он умел читать между молчаниями. И сейчас он понял главное: она не готова говорить. Но она хочет, чтобы кто-то был рядом, просто молча. Он не стал задавать больше вопросов. Только кивнул — почти незаметно. И остался стоять там, где был, давая понять: она может подойти. Или уйти. Но он рядом. Каз не двинулся с места. Не подошёл. И не потому, что не хотел. Просто не мог. Страх прикосновений сидел в нём глубоко, в корнях, где не дотянуться даже самому себе. Прикосновения были для него чем-то невыносимо хрупким и болезненным — памятью, от которой не отмыться. Но Бреккер знал, что она нуждается в чём-то. В ком-то. В месте, где можно остановиться и не бояться рухнуть. Он слегка наклонил голову — молча. Этот жест был не приглашением, не согласием. Это было напоминание: я здесь. Я рядом. По-своему — но рядом. Эш подошла. Медленно. Шаг за шагом. И, не дожидаясь разрешения, просто опустилась рядом с ним, на границу между расстоянием и доверием. Не касаясь. Лишь рядом. Он не отвернулся. Он не отпрянул. Его тело напряглось, как всегда, когда кто-то был слишком близко. Но он остался стоять. Дал ей быть здесь. Позволил себе быть для неё якорем — без прикосновений, без слов. Просто присутствием. И это было больше, чем многие могли бы предложить. *** Лиза сидела на краю кровати, сгорбившись, с руками, сцепленными в замок. Комната казалась тесной, воздух — вязким. Прошло уже полчаса с той пощёчины, а на душе у неё до сих пор было пусто, как будто Эш ударила не по щеке — по сердцу. Мысли ходили кругами. Надо поговорить. Надо. Только вот... стоит ли? Слова, которые она могла бы сказать, звучали глупо. Извиниться? За что — за то, что подошла? Или за то, что не поняла? Потребовать объяснений? Слишком поздно. За окном снова зарядил дождь. Серый, холодный, как будто всё вокруг решило стать в тон её настроению. Лиза подошла к окну и выглянула — и заметила, как вдали, на краю улицы, всё ещё стоят Каз и Эш. Почти не двигаясь. Просто рядом. И тогда в ней что-то дрогнуло. Тревога. Забота. И банальное чувство: они же промокнут. Каз, конечно, не скажет ни слова. Эш тем более. Упрямые оба, как два молчаливых камня под дождём. Она молча прошла к вешалке, взяла два сложенных зонта — свой и запасной. Лиза, с зонтами в руках, шагнула на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь. Дождь усилился — струи стекали по ступеням, хлестали по пустой улице. Она прижала ворот куртки к шее, намереваясь оставить зонт и уйти незаметно, но… В следующий миг она замерла. Чуть поодаль, на фоне серого ландшафта, — движение. Хаотичное, резкое, неестественное. Она вгляделась и сердце сжалось: Эш и Бэн. Они не разговаривали — они дрались. Эш ударила первой. Ловко, резко, словно её тело давно знало, как именно должен двигаться кулак. Бэн отшатнулся, но тут же пошёл в ответ — не жестоко, не со злостью, но с силой, с тем напряжением, что копилось в нём с первой встречи. Он пытался схватить её за плечи, удержать, а она вырвалась, ударила снова, ладонью в скулу, и оттолкнула. — Хватит! — выкрикнула Лиза, уже сбегая по ступеням. — Вы что творите?! Но её голос потонул в шуме дождя. И тут, из тени, словно сама буря выплюнула его, появился Каз. Бесшумный, решительный. Он не крикнул, не сказал ни слова. Просто подкрался сзади и, используя весь вес и точность, ударил Бэна плечом в спину. Тот не успел среагировать. Потеряв равновесие, он покачнулся и с глухим, сдавленным звуком рухнул прямо в кусты роз у края двора. Послышался сдавленный стон. Лепестки осыпались, как кровь на снег. Эш стояла, тяжело дыша, с мокрыми прядями, прилипшими к вискам. Рука её дрожала, как будто тело ещё не отпустило бой. Каз — как всегда, невозмутим, только взгляд его был тёмным, как шторм. Он сделал шаг вперёд, вставая между ней и Бэном. Защитно. Немного угрожающе. Лиза застыла на месте, с зонтами в руках, как будто в этой странной сцене не нашлось роли для неё. Только сердце колотилось, как бешеное. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — наконец сорвалось с её губ. Бэн, с трудом поднявшись из колючих кустов, в ярости обернулся к ним. Лицо исцарапано, губы в крови, но голос звенит отчаянной уверенностью: — Вы не понимаете, кого впустили в свою жизнь! — он кричал, указывая на Эш. — Она не та, за кого себя выдаёт! Я знаю, Лиза! Я всё знаю! Эш сжала кулаки, но не подошла. Её глаза горели — не гневом, а выжиданием. Бэн шагнул к Лизе, глядя ей в лицо: — Ты ведь не можешь больше это покрывать. Ты же видишь, кем она стала? Что она делала? Но Лиза не отступила. Она смотрела на него долго. Потом слабо усмехнулась, будто удивлённая, что он и правда не понял. — Я всё знаю, Бэн. С самого начала. — И, сделав шаг ближе, холодно добавила: — Я ей помогала. Молчание. Глухое, острое, как выстрел в пустоте. Бэн будто побледнел. Его губы раскрылись, чтобы что-то сказать, но слов не нашлось. Только паника в глазах. — Вы... вы с ума сошли... — Он начал пятиться. — Вы не понимаете, кого вы защищаете. Это не игра! Он рванулся было прочь, но не успел. Лиза резко вытянула руку, пальцы её замерцали еле заметным синим светом — импульс тишины, как удар невидимой волной, накрыл Бэна, и он беззвучно осел на землю. Веки опустились. Дыхание замедлилось. Он был жив, просто "выключен". На время. Каз смотрел на происходящее с напряжённым лицом. Он шагнул ближе, глаза прищурены, голос ровный, но с холодной нотой: — Что это было? Что он имел в виду? Лиза с Эш переглянулись. Они молчали. Ответ не рвался наружу. Каз чувствовал это — что они что-то скрывают. От него. Уже не в первый раз. — Вы что-то от меня прячете. — Голос его стал чуть тише, но не слабее. — Почему? — Это не твоё дело, Каз, — наконец сказала Эш. — Поверь, лучше не знать. Он замолчал. Внутри всё сжималось от нехватки правды, но он не стал настаивать. Только скользнул взглядом по бездвижному телу Бэна, по Лизе, по Эш. Каз стоял, будто вбитый в землю. Он не отводил взгляда, даже когда Лиза и Эш отвернулись, даже когда напряжение в воздухе стало резать кожу. — Я останусь, — повторил он упрямо. — Это касается и меня. Я не ребёнок. Эш смотрела на него несколько долгих секунд. В её взгляде было всё: усталость, защита, решимость. Но не нежность — не та, что просит, а та, что не допускает. — Каз, пожалуйста… — проговорила она, мягко, но с твердостью, которая не оставляла места для споров. — Иди в дом. Он мотнул головой. — Нет. Вы оба что-то скрываете. Я не уйду, пока не узнаю. Лиза сделала шаг к нему. Рука сжата в кулак, голос — напряжённый. — Не сейчас. Это не про тебя. Не про нас. Пойми... или хотя бы просто доверься. Каз шагнул назад, будто наткнулся на стену. Он чувствовал себя лишним, выброшенным за пределы чего-то важного. Чего-то, что его напрямую касалось, но в чём ему отказали. Он сжал зубы. — Вы... вы сами всё портите. Всё ломаете. — Его голос дрогнул на последнем слове, и он отвернулся. — Каз… — хотела было сказать Эш, но он уже шагал прочь. Он ушёл не потому, что смирился, а потому, что понимал — на этот раз спор будет бессмысленным. Он не проиграл — его просто вычеркнули из кадра, даже не спросив. Дождь шумел над крышей, будто весь город хотел заглушить молчание за спиной Каза. *** Дом был слишком тихим без голосов. Без шагов. Каз вошёл внутрь, промокший до нитки, но не обратил на это ни малейшего внимания. Тишина была густой, как туман, и он шагал сквозь неё уверенно, будто знал, куда идти. Хотя на самом деле — не знал. Не сейчас. Он оказался в библиотеке. Той самой, где раньше только бездумно проводил время, слушая, как Оля рассказывает мифы и полулегенды. Сейчас всё было иначе. Не для досуга. Не для игры. Сейчас — для правды. Он начал с нижних полок, быстро пролистывая корешки. Пальцы бегали по обложкам, глаза не успевали всё ухватить. Потом он всё же решился и полез на верхний ярус — тот, куда ему всегда было лень забираться. Но не сегодня. Пыль ложилась на пальцы, на рукава, на мысли. Но он продолжал. Книга за книгой. И вдруг — остановка. Синяя обложка. Тёмный, словно вырезанный из ночи ворон на ней. Книга, которую он уже видел. Не один раз. Она всегда попадалась ему на глаза — на столе у Оли, на подоконнике, как будто следила за ним. Но он ни разу не открыл её. «Шестёрка воронов», — должно быть, так она называлась… Но Каз, всматриваясь, не мог прочитать название. Буквы будто соскальзывали с глаз, язык отказывался понимать знаки. Как будто сама книга отторгала его. Он провёл пальцами по обложке. Что-то было в этом вороне — что-то слишком знакомое. Как будто он смотрел в зеркало, но видел чужое отражение. Сжатый воздух вокруг. Сердце глухо ударило. И имя — Эш — снова всплыло в мыслях. Как привязанный к боли якорь. Что ты скрываешь от меня? Каз открыл первую страницу. Буквы всё ещё были чужими, и всё же он не отложил книгу. На этот раз — нет. На этот раз он будет читать до конца. Даже если придётся выучить чужой язык. Даже если это — начало конца. Каз поставил «Шестёрку воронов» под ноги, как опору. Обложка скрипнула под весом, будто протестуя. Он потянулся вверх, пальцы царапнули воздух — и нащупали корешок второй книги. Она была тяжелее, чем ожидалось. Золотая обложка блестела тускло, будто свет внутри неё давно угас. Тот же ворон — но уже не грозный, а почти скорбный. Он едва успел схватить её, как где-то под полками раздался глухой щелчок. Каз замер. Словно сама библиотека выдохнула, впуская его глубже. Левый книжный стеллаж, на который он облокотился, вдруг дрогнул и медленно откатился в сторону, обнажая узкий, каменный проход, опускающийся вниз. Лестница старая, кривая, будто не предназначенная для чужих глаз. Каз смотрел на открывшийся проход, и в груди у него сжалось что-то тёплое и жуткое одновременно. Любопытство, вперемешку с тревогой. Всё это время он чувствовал, что что-то не так. Что Эш, Оля, Лиза — все они жили с чем-то, чего он не должен был касаться. И вот теперь — дверь. Или, скорее, граница. Между "до" и "после". Он посмотрел на золотую книгу в руках. Не открыл. Не сейчас. Он убрал её под мышку, вернулся, чтобы поднять с пола первую — синюю. И, не оглядываясь, шагнул в проход. Словно это и был его путь. С самого начала. Каз осторожно спускался по скрипучим каменным ступеням, касаясь рукой влажной стены, будто опасался, что лестница исчезнет под ногами. Пространство пахло старостью, вином и чем-то ещё — приторно-сладким и металлическим. Воздух был неподвижен, как будто никто не заходил сюда годами. Тусклая лампочка под потолком, как больной глаз, едва освещала помещение. Тени дрожали на стенах, отбрасывая причудливые узоры. В центре комнаты стоял тяжёлый деревянный стол, заваленный наполовину сгоревшими свечами, воском, старым потемневшим вином в пыльных бутылках и множеством обрывков бумаги. Бумаги были рваными, многие заляпаны пятнами — то ли чернилами, то ли чем-то, от чего Казу становилось не по себе. Он подошёл ближе. На полу, в самом центре комнаты, был нарисован символ. Грубые, дрожащие линии, выведенные чем-то густо-красным, будто высохшей кровью. Звезда, заключённая в круг. Он видел подобное где-то в книгах, мельком — алхимия? тёмные практики? ритуалы? — но его знания были поверхностны. Всё это казалось сценой из чьего-то бредового сна. Каз задержал дыхание. Всё в этом месте говорило: не оставайся здесь. Но каждый обрывок бумаги, каждая свеча и каждая пылинка на полу кричала: это — правда. Правда, которую скрывали. Которую прятали даже от него. Он потянулся к ближайшей стопке бумаг — неосторожно, как будто боялся, что они рассыплются в прах. Что он найдёт на этих листах — имена? Формулы? Приговоры? И кто, чёрт возьми, этим занимался? Каз наклонился ближе к полу. Его пальцы коснулись засохшего пятна — вязкого, чуть тёплого. Он отдёрнул руку и посмотрел на неё — след был едва заметен, но этого хватило. Это была не краска. Не воск. Это была кровь. И совсем свежая. Он поднял глаза и заметил — поцарапанный камень вдоль символа, как будто кто-то ногтями пытался выцарапать выход. Или держался, пока происходило что-то… ужасное. Глухо сглотнув, Каз подошёл к тёмному комоду у стены. Осторожно, стараясь не издать ни звука, он открыл ящик. Скрип дерева пронзил тишину, как выстрел. Внутри — пожелтевшая, застывшая во времени детская фотография. Эш. Слишком маленькая, чтобы быть той, кого он знал. Улыбка на снимке не имела ничего общего с её усталым взглядом сейчас. Под фото — аккуратно разложенные предметы. Ножи. Лезвия. Шило. Маленькие флаконы с неизвестной жидкостью. И, в самом углу — револьвер, чёрный, как безлунная ночь. Рядом патроны. Всё это было не просто коллекцией. Это был набор, как у хирурга. Или… у мясника. И в этот момент — шаги. Голоса. Приглушённые, приближающиеся. Один — женский, тревожный. Второй — грубее, более уравновешенный. Эш? Лиза? Каз обернулся в панике, быстро закрыв ящик. Его взгляд метнулся по комнате в поисках укрытия. И тогда он увидел — массивная бочка в углу, за стеллажом. Не думая, он метнулся туда и, как можно тише, опустился на пол. Тени на стенах заиграли, когда в комнату вошли двое. Он затаил дыхание. Каждое слово, которое они скажут, могло навсегда изменить всё, что он думал о них. О себе. И о том, во что он уже по уши вляпался. Каз едва сдерживал дыхание, спрятавшись за бочкой. Его сердце колотилось в груди, но он не осмеливался пошевелиться. Голоса, которые раньше казались такими далёкими, теперь разрезали тишину. Лиза и Эш стояли рядом с телом Бэна, которое они поставили прямо в центр круга. Каз замер, видя его. Бэн не был мёртв. Он был жив, но его состояние было слишком уж странным — неподвижный, как кукла, его глаза закрыты, дыхание едва заметно. Лиза и Эш молчали, но напряжение было настолько густым, что оно висело в воздухе, как невыносимая тяжесть. Лиза, не выдержав, сделала шаг вперёд. Она присела рядом с телом Бэна, её руки едва касались его плеча. В её глазах был удивительный микс эмоций — боль, разочарование, почти растерянность. — Так вот почему ты так к нему относилась... — её голос был тихим, почти враждебным, как будто из неё вырвались слова, которые давно требовали выхода. — Как я могла не догадаться… Эш оставалась в тени, её лицо скрыто, но Каз мог почувствовать её напряжение. Она была здесь, но одновременно как будто не была. Стояла, задумавшись, словно мысленно искала ответ на вопрос, которого не было. Затем она заговорила, голос её был спокойным, но с долей горечи, будто она приняла всё это, хотя ей было больно. — Потому что была уверена, что дело только в моих чувствах. Ты правда думаешь, что я так легко им поддаюсь? — её слова звучали не как ответ, а как подтверждение. Она, казалось, говорила не только Лизе, но и себе. Тишина. Каз продолжал стоять за бочкой, его тело напряглось от напряжения. Он не мог не чувствовать, как атмосфера меняется. В комнате становилось всё более тяжело дышать. Все эти вопросы, все эти скрытые чувства — теперь они были не просто словами. Это были те самые моменты, которые меняли всё. Ещё несколько секунд молчания, и Каз понял, что нужно что-то делать. Но что? Всё, что он знал, было теперь под вопросом. Каз, затаив дыхание, наблюдал за происходящим, не зная, что делать, не зная, как реагировать. Лиза стояла рядом, её взгляд был каким-то пустым, будто она больше не ощущала ничего, кроме необходимости выполнять свою роль. Она подошла к Бэну, который постепенно начинал приходить в себя, но не мог ни кричать, ни сопротивляться. Его глаза были полны страха, но его тело не подчинялось, оно было парализовано силой Лизы. Она аккуратно поправила голубка — символ слабости, символ всего того, что было отнято у Бэна. Она отобрала его голос, и он не мог даже предупредить о том, что будет происходить дальше. Это было частью её силы — абсолютного контроля, лишающего возможности хоть что-то сделать. Каз почувствовал, как его сердце сжимается, когда Эш подошла к Бэну. Он слышал, как её нож, точёный до блеска, тихо звенел в её руке, пока она готовилась. Эш спокойно взяла нож, как старый друг, и с точностью, словно это была работа, начала разрывать его кофт. Звук рвущейся ткани был громким, но тишина, повисшая в комнате, была намного более удушающей. Глаза Бэна наполнились ужасом, когда Эш, не испытывая ни малейшей эмоции, приложила нож к его коже и разрезала её. Кровь не струилась, она как бы не имела права течь — всё это было медленно, страшно и бесконечно болезненно. Казу показалось, что он слышал стоны в её глазах, хотя сам Бэн молчал. Он не мог протестовать, не мог даже закричать. Это была пытка, в которой тело ощущало каждую клетку, но молчание было единственным ответом. Под сводами подземной комнаты воздух становился тяжелее с каждой секундой. Тусклая лампа едва освещала круг на полу, вычерченный алым, будто сама земля здесь помнила боль. Каз, затаившись за грубой бочкой, с трудом сдерживал дрожь. Его ладони были влажными, а сердце било в груди с невыносимой силой. Эш стояла над Бэном — её движения были почти церемониальными. В её руках блестел клинок, тонкий, как дыхание. Она провела им по коже медленно, будто расчерчивала карту, каждый штрих которой имел своё значение. Это было не просто насилие — это был ритуал, исполненный тишины, решимости и чего-то древнего. В глазах Эш не было ярости. Только сосредоточенность. И холод. Бэн не мог кричать. Его лицо искажала безмолвная агония, но он оставался недвижим. Сила Лизы держала его, как стеклянный купол, лишивший звука, воли, сопротивления. Затем Лиза подошла ближе. Их взгляды встретились — Эш кивнула. Они встали по разные стороны круга, и начали говорить. Слова звучали чуждо, на языке, который Каз не знал — шипящие, рвущиеся, почти поющие звуки латинской речи. Молитва? Заклятие? Он не мог определить. Но с каждым новым словом воздух становился горячее. Свечи вспыхнули разом, словно отскочив от искры, и в тот же миг пол в круге затрепетал жаром. Пламя поползло по линиям, начертанным на полу, охватывая весь круг. Каз в ужасе прижался к стене, сердце в горле. Тело Бэна — или то, что от него осталось, — поднялось едва над землёй, окружённое огненной спиралью. Последнее, что он увидел, — это его широко раскрытые, ослеплённые ужасом глаза. Вспышка. И всё исчезло. Круг обуглился. Воздух дымился. Каз чувствовал, что только что стал свидетелем чего-то, что должно было остаться навсегда сокрытым. И теперь — он знал. Но за это знание предстояло заплатить. ***