personal poison

      Толстые стены, укрытые тенью недоступных для любопытных глаз тайн, всегда прятали в себе множество неожиданностей: от хитроумных механизмов защиты до собрания иссохших книг с витиеватым языком и незнакомыми ритуалами. Надо сказать, к этому привыкаешь, день ото дня видя те же коридоры, ту же кухню, те же столы.       Однако последнее, что Сэм ожидал обнаружить в подсобном помещении, утонувшем в паутине и неизвестного вида плесени на обоях — старое расстроенное пианино.       Оно выглядело почти нетронутым. Кроме пыли и выцветших клавиш, казалось, ничто не могло выдать его возраст, поэтому сам факт того, что оно вообще здесь стояло, был довольно странным. Впрочем, не то чтобы ранее Сэм регулярно проверял эту комнату, когда прибирался.       То ли от нечего делать, то ли от внутреннего интереса, но он всё же передвигает музыкальный инструмент в свою спальню, что потребовало некоторых усилий. Логичнее было просто оставить эту затею, либо расположить его в зале, но за этим бы непременно последовали комментарии Дина или неуместные вопросы Каса. Ведь в действительности, вопрос имеет место быть. Зачем в бункере музыка? Очевидно, что кто-то избавился от неё намеренно, много-много лет назад.       С другой стороны, когда здесь не остаётся никого, кроме тебя, отсутствие родных голосов рядом постепенно превращается в удушающий омут густых, как ядовитая смола растений, и чёрных, как дно колодца переживаний. О мире, о Тьме, об ангелах. О брате.       Как он там? Удалось ли узнать что-нибудь новое, или их двухнедельная работа вновь безрезультатно канет в небытие?       В ответ лишь тишина. И мысленная, и физическая. Монотонное эхо от стука часов в библиотеке. Холод.       Всё это неизбежно отравляет изнутри день ото дня. Так медленно, почти нежно, словно ничего и не происходит. Пока однажды не почувствуешь, как жизнь покидает тебя, а кровь остывает, превращаясь в чистейший вязкий яд.

***

      До, ре, ми, фа.       Сидя в комнате без окон, с единственной тусклой лампой и ворохом манускриптов, что вот-вот готовы рассыпаться в прах от одного твоего прикосновения, время испаряется так же стремительно, как и надежды на разрешение ситуации. Весь последний час Сэм провёл в каком-то медитативном забвении, если так можно назвать его зацикленное нажатие клавиш по нотам, чередуя разные октавы. Разумеется, всё это звучало неправильно, тоскливо и даже немного жалко, ведь он не смыслил ничего в настройке пианино на нужный лад.       Фа, соль, ля, си.       Сейчас поздняя ночь? Или раннее утро? Сколько уже заряжается телефон? Сколько времени они выслеживают Амару, действуя одинаково недальновидно? Сколько ещё времени это займёт? Сколько ещё времени Сэм будет умирать от отравления ростками застывшего прошлого из боли и злобы, и будущего из страха, которые он сам посадил?       Несмотря на вялую попытку абстрагироваться, прошлое всегда приходит к нему само. Хочет Сэм того или нет, в каком бы состоянии ни находился, оно приходит, потому что ему это нужно. Но если несколько лет назад это было объяснимо, враждебно, то ныне… Ныне он и сам не имеет понятия о том, зачем постоянно находится рядом.       Говорит лишь, что так было и раньше, задолго до их знакомства. Говорит, что всегда хотел уберечь от чего бы то ни было. И несколько лет назад эта мысль пугала, вызывая новые приступы рвоты от яда, что не перестаёт течь по венам Сэма и по сей день. Сейчас… Они оба не знают, что сейчас. Но от чего-то Сэму кажется, что он, быть может, впервые за свою жизнь нашёл персональное противоядие.       Шелест позади, который услышат лишь двое, и скрип половицы, который вырывает из транса.       — Почему ты никогда мне ничего не играл? — холодные ладони ложатся на плечи достаточно плавно, чтобы не напугать, но достаточно тяжело, чтобы точно заметить их.       Неожиданно даже для себя, Сэм улыбается мягкости тона, каким Люцифер не говорит больше ни с кем, кроме него, и чуть качает головой.       — О, это не… — пальцы останавливаются в воздухе, зависнув над ре-бемолем, — я не умею играть.       Люцифер скептично щурится и наклоняется ближе, умостив голову на его плече.       — Да?       — Да, — Сэм чуть поворачивается в его сторону, — просто нашёл его сегодня. Подумал, пусть лучше постоит здесь.       С каждым таким диалогом, во время не слишком-то долгих встреч, мысль о яде не покидает ни на секунду. Ведь как бы Сэм не боролся со своим внутренним отравлением, первый, кто заставил его биться от этого в истиной форме агонии — Люцифер. Какой бы ни была их нынешняя реальность, он помнит, что по-прежнему умирает, задыхаясь, разве что, не с пеной у рта, от количества ядовитых ростков в груди.       Но что, если человек привыкает к яду? Что если подсаживается, как на самый тяжёлый и убийственный наркотик, как на доброту после долгих лет ненависти? Может ли это уничтожить окончательно, или же оказаться противоядием?       Ответом становится такое же плавное, но ощутимое касание на предплечье. Люцифер ведёт пальцами по его руке, незаметно прокладывая себе дорогу, когда, наконец, останавливается у одной из потёртых клавиш, на пробу нажимая её.       — Кажется, это фа, — неизвестно для чего информирует Сэм, чувствуя лёгкие мурашки из-за чужой ладони на своих фалангах, которая чуть сжимает их.       Каждый раз он безумно боится привыкнуть к этому, в итоге тоскуя намного сильнее, чем мог бы. И каждый раз он не хочет, чтобы это прекращалось, от того старается ощутить и запомнить как можно больше трепетных прикосновений, что уже были подарены многими людьми, но никто из них никогда не вызывал таких эмоций.       Видимо, потому, что они не Люцифер.       — Хм.       Попробовав ещё пару нот, тот вновь проводит пальцами по костяшкам Сэма и усаживается на соседний стул для удобства. И Сэм находит облегчение в том, что, очевидно, не он один привык к языку прикосновений. Не он один любит то, что обязательно приводит к новой тайной встрече без повода.       Люцифер сидит почти вплотную к нему и некоторое время разглядывает устройство пианино. Возможно, буквально разглядывает всю конструкцию насквозь, ведь, как известно, ангелы видят намного больше. Спустя минуту он задаёт резонный вопрос:       — Как это происходит?       — Что именно, музыка? — Сэм недоуменно смотрит на него.       — Я понял, как воспроизводятся звуки, — Люцифер нажимает клавишу, ближайшую к пальцам Сэма, подтвердив свои слова, — но как создать мелодию?       — Ну, обычно её записывают нотами, чтобы потом сыграть по ним. Что-то вроде особого шифра, — поясняет тот.       — Значит, это не случайный порядок?       — Вовсе нет, — Сэм совершенно несведущ в музыкальном образовании, а его навыки остались в начальной школе, на каком-то рождественском хоре с глупыми костюмами эльфов.       Но видя, как Люцифер проявляет искреннее любопытство к банальным изобретениям человечества, прося при этом что-то объяснить, он не может не ответить. Не может не признать, что подавляющее тепло, переплетённое с иррациональной нежностью, в один миг топит в нём все проросшие ядовитые корни хотя бы на время.       — Людям нужно долго учиться этому, — продолжает Сэм с легкой улыбкой, — а ещё нужно вдохновение и… Не так важно. Оно всё равно расстроено, — он махнул рукой в сторону клавиш. Люцифер какое-то время смотрит на него, анализируя сказанное, после чего переводит сосредоточенный взгляд на пианино.       — А так?       Сэм ожидает щелчок пальцами или вроде того, но ничего вокруг не меняется и не происходит. Разве что, через секунду, в его руках оказывается нотный лист с неизвестной композицией.       — Сделай вид, что умеешь играть, — Люцифер не глядя нажимает клавишу со своей стороны, намекая. Прозвучала идеально чистая до.       — Тебе не нравится, когда я притворяюсь, — усмехается Сэм.       — Но не в этом, — усмехается тот в ответ, ставит лист на пюпитр и смотрит с новой порцией любопытства и невидимого спокойствия, положив руку на спинку стула. После недолгой заминки Сэм сдаётся.       Он пробует первые высокие ноты на вкус, прислушиваясь к тому, что получилось. Делает паузу только потому, что пауза — единственное понятное ему обозначение, после чего неожиданно слышит подыгрывание с левой стороны и замирает.       Сэм использует ту же комбинацию и запоздало отмечает, что ещё ни разу не ошибся, пока следил за тем, как Люцифер, подобно прирождённому пианисту, аккуратно перебирает более низкие октавы.       Наверное, это магия, в самом прямом смысле этого слова. Но детали не так уж важны.       Нижние ноты раздаются громче, по мере того, как они следуют за написанным на листе. Сэм перестаёт перебирать одно и то же, поражённо вслушиваясь в мелодию и отдалённо её узнавая. В какой-то момент он даже забывает, зачем вообще здесь сидел, какую информацию пытался найти, от какой опасности укрывался.       Внутренний яд, что плещется в нём годами, затихает с каждым новым движением Люцифера, таким правильным, будто тот делал это всю свою бесконечную жизнь.       Это наверняка станет очередным мгновением, заканчивать которое Сэм ни за что бы не захотел. Он даже не хочет отводить взгляд, чтобы подыграть; только думает, что нарушит тем самым образовавшуюся гармонию.       Но после более низкой части мелодии Люцифер останавливается, посмотрев на Сэма так, как будто именно его здесь и не хватает. Тогда приходится подвинуться ещё ближе, дабы успевать повторять некоторые аккорды.       Игра возобновляется, и Сэму удаётся найти нужный темп, поймать чувство ритма и стиля. Музыка оказалась даже проще, чем выглядела изначально, наверное, поэтому и стала такой живой, стоило только начать подыгрывать.       В определенный момент кажется, что Сэм уже понимает каждый аккорд и каждое движение, не замечая, как его руки периодически легко сталкиваются с чужими, ведь это не отвлекает. Во время припевов он даже немного импровизирует, и это, почему-то, всё равно звучит хорошо. Сэм чувствует, как его проигрыши на высоких нотах постепенно превратились в незаметное, но такое значимое дополнение к общему мотиву, что без них бы и правда не обошлось. В то время, как часть Люцифера создаёт основу и направляющие, охлаждая, концентрируя на себе всё внимание, его часть, скорее, похожа на свободный полёт мысли, чувственность и... доверие?       Словно мерцающая звезда нашла своё место в чём-то тёмном, завораживающем. Оно тоже похоже на яд, терпкий и быстродействующий. Но внешность часто обманчива, поэтому на сей раз отравления не происходит.       В завершении, Сэм вновь дважды перебирает несколько клавиш из самого начала, и, закончив на последней, медленно отпускает её.       Какое-то время он не двигается, всё ещё слыша в голове отдалённые аккорды их общего маленького достижения. После замечает на себе взгляд и поворачивается.       Люцифер выглядит крайне заинтересованным в его реакции, но, кажется, не совсем может её расшифровать.       — Не Бетховен, конечно, но думаю, для первого раза неплохо, — саркастично резюмирует он. Сэм не может подобрать ни единого слова, чтобы показать, насколько ему на самом деле было приятно то, что они только что делали.       — Откуда ты... В смысле, мы..?       — Не думай, что владение пианино — это какое-то секретное знание, которое тяжело достать, — Люцифер лукаво ухмыляется, мельком посмотрев на нотный лист.       Но Сэму нечего ответить на, казалось бы, такое простое шутливое высказывание. Он даже не успел осознать момент, когда весь негатив исчез из его головы, растворился в звучании клавиш, оставив внутри только умиротворение и благодарность за то, что столь незначительные вещи становятся чем-то безумно ценным, когда Люцифер проживает их вместе с ним.       Потому остаётся только молча придвинуться лицом к лицу, аккуратно коснувшись чужих губ своими, и благодарить иначе, пока есть такая возможность. Обхватить руками за шею, зарыться пальцами в волосы, и медленно, будто бы в самом драматичном кино, целовать. Каждый раз Сэм откровенно радуется, чувствуя, как охотно ему отвечают на каждое действие, каждый робкий поцелуй, как поощряют, пускай и не слишком умело. Но затем Люцифер прерывается, чтобы шепнуть:       — Так тебе понравилось? — довольно спрашивает он, пока в глазах Сэма чётко вырисовывается надпись «тактильный голод».       — Безусловно.

***

      Несмотря на сформировавшийся комфорт вокруг, мир за пределами этой комнаты, увы, не перестал существовать. Ни Дин с Касом, ни хотя бы Амара, так и не появились в зоне доступа, а куча ветхой бумаги, под которой была погребена кровать, не дала никакой дельной информации. Стоило мыслям занять привычное положение, как наркоз для реальности Сэма перестал действовать, и такие моменты он ненавидит сильнее всего.       Моменты, в которые яд поглощает его целиком.       Как же это надоело. Как же глупо, что он не может бросить всё на самотёк, даже если по-настоящему захочет. Он не может запечатать Тьму, не может повлиять практически ни на что, в который раз вынужденный лишь ужасаться масштабу катастрофы, по итогу делая совершенно глупые вещи. Это так мерзко. Это тоже отравляет.       — Эй, — смазанное движение пальцев по щеке заставляет повернуть голову, — всё нормально?       Но Сэм не один с этим. Он старается не допускать излишней близости, днями и ночами зарастая всё новыми ветвями своего ядовитого дерева, берущего начало, пожалуй, в самом сердце, если не в душе. Старается не полагаться на помощь во всём, не показывать лишних слабостей, даже если Люциферу они уже давно известны. Но он не один. Он никогда не был один, разве что, до последнего избегал этого, благополучно утонув в собственном яде, пока острые ветки протыкали его горло.       — Почему ты продолжаешь приходить ко мне? — произносит Сэм тихо, опустив глаза, не уверенный, что стоит спрашивать одно и то же снова и снова. Определённо не стоит. Но он не умеет иначе.       — А почему ты позволяешь остаться? — отвечать вопросом на вопрос, похоже, их излюбленная традиция. — Мне просто нравится быть рядом с тобой, — Люцифер заправляет прядь волос Сэму за ухо, а в его голосе нет ничего, кроме прямолинейности.       Раньше Сэм ненавидел эту его черту. Теперь же она — единственное, что может его успокоить.       Он так и не придумывает подходящего ответа. По-видимому, все умственные силы ушли на книги заклинаний, новости в Интернете и подавление своей паранойи. К чёрту слова. Он хочет прикосновений.       И Сэм обнимает, прижимаясь к Люциферу так, чтобы этого хватило до следующего раза, чувствуя только безопасность, тепло и руки, укрывающие его от всеобщей незримой угрозы. Раньше он бы не смог в это поверить. Теперь он ждёт этого каждый день.       — Сыграешь что-нибудь завтра?.. — говорит он через какое-то время, по-прежнему сидя в объятиях, из которых его и не собирались никуда выпускать.       — Оставлю выбор музыки за тобой, — кивает Люцифер, не имея представления о том, насколько велик этот выбор.       Яд всегда пожирал Сэма изнутри, вызывая ужаснейшие симптомы отравления из-за самого себя. Преимущественно, из-за злости и вины. Как и радиация, яд не исчезает из организма бесследно. Он вездесущ и смертелен.       Противоядие существует для того, чтобы купировать эти последствия. Иногда оно хуже на вкус, страшнее на вид, но вопреки этому, предотвращает интоксикацию, помогая тем самым восстановиться.       Именно тогда на чёрно-бордовых от крови ветках могут возникнуть хрупкие белые цветы.       Остаётся решить лишь одно: какое дерево ты хочешь вырастить.