Ночные страхи

      Илье не нравится Санкт-Петербург, но нравится город. Каждая старинная улочка, расписанные здания в центре, таящие в себе многовековые истории и тайны улицы. Сколько тут было пропето песен о любви, сколько было нашёптано фраз в тайне от всего мира, беды, слёзы, убийства. Горе и счастье разделяет всего один крохотный шаг — от человека к человеку. Проходишь буквально пару метров, даже меньше, а оказываешься на распутье чужой судьбы. С какой стороны обойдёт тебя человек? Что скажет? Как отреагирует? С каким настроением придёт домой? Успеет ли приготовить ужин или ляжет спать, так и не пообедав? Почему мы никогда не задумываемся о том, насколько сильно способны изменить судьбу человека, просто столкнувшись с ним на дороге утром, днём или вечером? Почему, смотря в чьи-то глаза, не ищем там того же, что искали в других? Привязанности, мысли. В нашей судьбе проскальзывает столько других. Одни сцепляются, переплетаются тугими нитями, даже если мы не сильно хотим. Вторые даже толком зацепиться не успевают, как расплетаются, оставляя после соприкосновения либо пустоту, либо раздражение, либо ещё какое-то скопление навязчивых мыслей, разрывающих голову. Огни старинного города в ночное время суток ему нравятся. Не нравятся люди. Слишком много. Слишком другие. Хмурые, разные, грубые, приторно милые, жутко улыбающиеся, тянущиеся к рукам и одежде в попытке привлечь внимание. Гримаса отвращения на лице проявляется сама, парень даже толком порыв осознать не успевает. Сигаретный дым из лёгких уносится вместе с тяжёлым выдохом. На вдохе воздух холодный, горло и лёгкие обжигает, мурашки бегут по телу небольшой волной.       Странный город. Cлишком холодно, ветер сносит деревья, раскидывает в стороны опадающую листву, забивается под слои лёгкой осенней куртки, назойливо норовит скинуть с головы шапку или сорвать с шеи шарф. Как бы сильно не кутался в утепляющие принадлежности, а в конечном итоге всё равно простудишься. Плохой иммунитет осенью — та ещё пакость. Но что поделаешь. Лечиться приходится быстро, благо этому способствует освободившийся график и нахождение в квартире второго взрослого. Такого же дотошно заботливого и готовящегося к туру. Им болеть нельзя ни в коем случае, а значит, сколько бы не стоили нещадно ударяющие по кошельку витамины и лекарства, пить их надо. Главное — помогают, ведь так? По крайней мере нам всем так в детстве твердят родители, поторапливая поскорее вернуться за школьную скамью. Ну отучился Илья и в школе, и в университете даже попробовал. Куда это его привело? Не плевать кому-то на то, сколько лет он отмучился в этом плесневелом аду под названием «школа»? Всем без исключения. Есть хоть какие-то плюсы иметь таланты. Поворот шеи выходит более болезненным, чем хотелось бы. Одна надежда на то, что просто затекла, а не околела. Не хотелось бы продуть, потом ведь даже не постримишь. Он и так потратил несколько недель на поездку в пресловутый Египет. Из хороших впечатлений там был только Даня, семья и море. Вот только семья в другом городе, съездить можно в любой момент, Даня вообще каждый день почти под боком, рукой подать. Моря, правда, нет. Одна ледяная Нева, и то вовсе не пригодная для купания. Нет, находятся, конечно, отчаянные, но Илья, пока головой не тронулся, в эту болотную лужу нырять не станет.       Мысли всё несутся и несутся куда-то дальше. То события прошлого, то настоящего, то мысли о будущем. Музыку, играющую в наушниках, он сам уже давно не слышит. Либо она настолько скучная и тихая, либо мысли настолько яркие и громкие. Скорее, сочетание факторов. Неторопливо выдёргивая проводные наушники из ушей, парень расползается по небольшому креслу на веранде, закидывая ногу на ногу. Вид неизменно красивый. Только на несколько ярких точек обедневший. Сколько этой ночью таких же несчастных, не смирившихся с судьбой или просто имеющих очевидные проблемы со сном? А что с ними сделаешь? Почему-то людей в России растят с заложенной мыслью: психологи — зло. Выговорись родным, они смогут тебя поддержать. А помочь? Неужели мать сможет чудесным образом разобрать все ей же заложенные травмы и комплексы? А может, отец неожиданно извинится за испорченное детство и расскажет о том, как теперь перевоспитать себя в другого человека? Сигарета в пальцах дотлела, оповестив об этом упавшим на ногу крупным куском пепла. Ветер моментально подхватил блёклый холодный комок и унёс куда-то на волнах в даль. Красиво, наверное. Видеть этот город со стороны унесённого ветром кусочка пепла. Согласитесь, ведь все эти видео с квадрокоптеров показаны такими… Помпезными. Яркими. Широкими. Ты словно обретаешь крылья и на пару секунд взлетаешь в небо, чтобы посмотреть на город с высоты птичьего полёта. Пачка на столе наполовину пустая. Эта же половина, затушенные и измятые, лежат рядом в пепельнице, скуренные меньше чем за два часа. Лёгкие спасибо не скажут, зато голова с каждой затяжкой расслабляется всё сильнее. Чаще всего, правда, он с сигареты успевает сделать затяжки три. Оставшееся время она одиноко тлеет, не дожидаясь, пока курящий выйдет из потока своих глубоких размышлений.       Негромко хлопает закрывшаяся на террасу дверь. Илья, унесённый снова куда-то в глубину своего сознания, только ноги к груди посильнее прижимает, утопая в мягком кресле поглубже. Колени растирает, замёрз. Волосы ветер треплет, с воды налетевший. Глаза сонно прикрыты, но смотрят увлечённо, словно он никогда отсюда город не видел. Словно только первый день в Даниной квартире оказался, вид с террасы оценивая так внимательно и тщательно, словно ему здесь жить каждый день, а не Кашину. Возможно, он даже частично прав. Когда времени свободного много, он в этой квартире частый гость. Много его, к сожалению, нечасто. На плечи брюнета плед тёплый опускается. Бархатный, мягкий, словно объятия самого желанно близкого человека или шерсть любимого кота. Пальцы ловят ткань с двух сторон, затягивая крестом на коленях и не позволяя сползти. Глаза концентрируются на человеке, присаживающимся на корточки перед самым лицом у кресла. Они смотрят друг на друга молча пару минут. Непонятно для чего дают время на раздумья. Хотя Илья, кажется, за время, что тут провёл, подумать успел, пожалуй, вообще обо всём. От тщетности бытия до того, что будет завтра на завтрак есть. Даня ладони тёплые на ноги согнутые с двух сторон укладывает, растирая тщательно, чтобы согреть. Смотрит так… Нет, не зло. Заботливо-недовольное. Илья каждую морщинку на его лице знает. Как он брови хмурит, как челюсть сжимает, как губами двигает, щекой дёргает, глаза прикрывает. Каждое малейшее изменение эмоций на этом лице ему словно жизненно необходимо уловить. Словно он в сию же секунду погибнет, если не увидит, как светло-серые глаза смягчаются от взгляда на Илью.       Кашинские ледяные океаны ему породнились. Такие холодные, глубокие, непроглядно злые, покрытые колкими ледяными шипами. А рассмотри ты эту небольшую светлую грань, как наткнёшься на мягкое, спокойное море. Глубиной со вселенную, необъятно вмещающую в себя миллионы мыслей и чувств, ощущений и попыток принятия. Человек-загадка, кажется, тупее тупого барана из подворотни, простое быдло, что с него взять. Но это не так ведь. Не верит Илья, что это так. Знает, что нет. Не может простое быдло каждую бессонную ночь своего партнёра следом подрываться. Не может каждый раз с пледом к нему на террасу выходить. Ноги с руками растирать, чтобы согрелся побыстрее. Обычное дворовое быдло с парнями не встречается и любить не умеет. На руки не поднимет и в кровати ещё продолжительное время слушать не станет, какие мысли его партнёра беспокоят, какие мысли спать не дают. Илья губу болезненно кусает, потому что чувствует, как тяжёлый комок к горлу подкатывает, как губы набухают от слёз подступающих и глаза сильнее прежнего дёргаются. Даня его подхватывает привычным жестом, одну руку под коленями просовывая, второй спину удерживая. Коряков жмётся близко-близко к груди тяжело вздымающейся, глаза жмурит и обещает себе сдержаться, обещает не плакать. Но одежда под дрожащими пальцами жмётся сильнее, а длинный нос с горбинкой куда-то меж ключиц зарывается уже в моменте, когда Кашин к спальне подходит. На кровать Илью опускают трепетно, в щёку целуя и лопатки поглаживая. Плед с плеч спадает, а он сам обратно к садящемуся на край мужчине тянется, боясь хоть секунду лишнюю без него провести.       Илья не маленький мальчик, он знает, что в темноте комнаты давно не прячутся монстры, а чудища, приходящие во снах, — лишь плод его яркого воображения. Но Илья знает, что такое потеря близкого человека. Илья знает, что бывает, когда ты нагружаешь того, кто к нагрузкам готов не был. А потому сейчас шею бледную руками обнимает сильно, мелко дрожит и на бёдрах усаживается, чтобы колено через ноги Данины перекинуть и прижаться так плотно, насколько позволяют законы физики. Он бы хотел стать воздухом, чтобы в лёгкие Кашина впитаться, раствориться там и рассеяться. Хотел бы стать всем и ничем абсолютно. Пространством и временем. Объять, опутать, связать узами с собой так сильно, чтобы они вовсе неотделимы стали. Рыжий лопатки гладит руками большими, носом до виска осторожно ведёт, хрипло на ухо шепчет.       — Что такое? — Всё. Всё такое. Ты только не уходи. Не исчезай. Не оставляй наедине со всеми чувствами и привязанностями. Не заставляй чувствовать себя брошенным на улице щенком. Нельзя так. Неправильно. По щекам слёзы медленно катятся, а брюнет оторваться от тепла боится, словно вот-вот и окажется, что никакого Кашина рядом с ним никогда и не было. Что все его чувства так и остались пожирающей изнутри раковой клеткой. Опухолью на неизлечимой стадии.       — Не… Я… Нет… Просто… — слова не клеятся, не ложатся в одно предложение. Застывают где-то в горле, так и не сплетаясь в полноценное звучание. Илья перестаёт так сильно дрожать. Словно бы в один момент все его переживания превратились в покорное смирение, оставшись тлеющим комком пепла с сигареты, так и не унесённого холодным питерским ветром. Даня осторожно ладонь на щёку его перекладывает, к себе разворачивает, заставляя в глаза посмотреть прямо, не скрываясь и не прячась.       — Всё хорошо. Окей? Я здесь, живой, целый, здоровый. Никуда не денусь, не растворюсь, не исчезну. Ты передо мной. Красивый, живой, правда замёрзший, но это мы исправим, — первый поцелуй в губы, мягкий, аккуратный, ненавязчивый, — Всё, — вторые на щеках замирают. Словно крылья бабочки: лёгкие, мягкие, бархатные, — Будет, — от щёк выше, на виски, лоб, светлые брови. С глаз Ильи снова начинают течь тонкие ручейки слёз, но горло больше судорогой не сводит, только в душе что-то трепетно тёплое, мягкое разливается, — Хорошо, — отрывается, в глаза смотрит с ободряющей, слегка нахальной полуулыбкой, — Всё будет хорошо, слышишь?       Илья кивает, руками глаза мокрые растирая. Закрывается от парня своего, а тот обратно лезет, обнимает за талию крепко и во все доступные места целует, смеясь тихо, хрипло, сонно. Коряков не выдерживает, начинает следом смеяться. Ближе прижимается и в плечо его широкое прячется, замирая в таком положении, пока ему волосы ладонь чужая перебирает. Голова расслабляется, тело, разнеженное близостью и теплотой, быстро переходит в долгожданную стадию готовности ко сну.       Когда Кашин отстранится, чтобы проверить, почему Илья затих, тот уже тихо сопеть будет, не боясь ни мыслей своих, ни кошмаров, ни одиночества.