Поцелуи солнца

Его пальцы ласково перебирают струны, и лира поёт под ними тихо, нежно. И он бы заснул уже, но зрелище слишком красиво. — Илларион, — он вздрагивает и отрывает голову от чужого плеча, заглядывая в светлые глаза. — Ты даже не пытаешься уснуть, — длинные пальцы убрали волосы с его лица, заправляя их за ухо, погладили его немного. Так мало, что он почти готов был обидеться. Но разве можно обидеться на эти глаза, на эту чуть усталую улыбку. — Пожалуйста, поцелуй меня, — мольба, и он готов расплакаться: ему слишком сильно это нужно. И ему это дают. Его целуют, скользят губами по его щекам. Язык лижет его губы, и он приникает ближе, тянется к телу, хватаясь за чужие плечи, как-будто без этого рухнет. Руки прикасаются к его спине, и он замирает. Он даже не замечал своей лёгкой дрожи. — Доволен? — он улыбается и лучше этого представить ничего нельзя. Стоило бы ответить на вопрос, конечно, но «да» будет ложью, а «нет» — предательством. — Боги, только не плачь. Не сегодня, хорошо? Что тебя так тревожит? — Мне… — он пытается смахнуть тоскливое наваждение, что сейчас так не к стати — Днём я задумался о жизни и всём. Меня не пугает, что я умру, но сами годы. — Если бы меня волновал твой возраст, это было бы лицемерно, не находишь? — Я понимаю, но мне ещё долго жить. И мне страшно, что в какой-то момент я останусь один. Без тебя. — Дорогой мой, — Илларион сейчас задохнётся, то ли от эмоций, то ли от не в меру крепких объятий. — Мне нравится это слышать, но не нравиться, когда ты мучаешь себя. Запомни, любовь моя, чтобы не говорили люди и другие боги, я выбрал тебя и это до конца. Я всегда буду с тобой. Илларион сидел на чужих коленях и слушал шёпот, говорящий лишь о нём, обещающий больше, чем можно обернуть в слова. А руки поглаживали его по щекам, спине, плечам. Но он не мог оторваться от золотистых глаз. — Ну вот, ты снова плачешь. — Снова? — Седьмой раз с начала весны. Илларион, ты не был таким сентиментальным. Что случилось? — и вот он в который раз не знает что сказать. Точнее не знает как, а «ничего» уже не поможет. И он делает глубокий вдох, на сколько может, утирая слёзы с лица. — Я, — он всё же запинается, — Мне одиноко, понимаешь? Они не разговаривают со мной. В смысле, не рассказывают мне ничего так как раньше, избегают. Бояться. Даже Гария больше не ворчит на меня, — Илларион пытался сказать что-то ещё, но в горле комом встала печаль, сгибая его, вынуждая упереться в чужое плечо. И он бы закричал, но воздуха было так предательски мало. Следующее, что он помнит, это как его укачивают на руках, успокаивая, но позволяя выплакаться, выговориться, пускай даже он сам уже не понимает, что вообще говорит. А дальше была лишь кровать, его плечо и рассвет, раскрашивающий небо. И лишь один вопрос: — Хочешь переехать в Афины?