Не оборачивайся

      Моя лира поёт и взывает к тебе, Эвридика. По венам моим течёт измерзший Эдем, и, чтобы впитать иней твоих губ губами, я, наверное, отдал бы душу.       Слепыми мечтами вдохновлённый, на крыльях любви я бежал, спускался в Царство мёртвых и выторговывал тебя у Аида, чтобы вновь нырнуть туманной головой в светлый омут твоих очей. Бесчисленные искры боли в груди, Эвридика, вьются, моргают, играют в воске догоревших свечей.       Изысканным силуэтом своим ты ложишься в тёмные воды Стикса, растворяясь и исчезая. Я зову тебя, Эвридика, но ты не слышишь, отдаляясь сильнее.       Морось крови ласкает моё оголенное сердце, плача надрывно и горько. Бьются мои крылья, укрытые робой, сотрясая сердце и внутренности, бьются, бьются без тебя, Эвридика.       Мимолётный призрак любви касался наших губ, не омраченный ещё прелостью смерти, и ладони взметались вместе, сцепляясь пальцами, кожей, костями.       Змей, ничтожно ползающий на брюхе, отравил ядом тебя, Эвридика, превращая очей твоих свет в вечную мглу.       Я помню все наши восходы багряного солнца, когда ласкал твоё пылающее естество, и лучи светила создавали возгорание пламени на твоей коже и в наших сердцах.       Ведомая ты, Эвридика, тенью скользила вдоль чистой чёрной реки, неслышимы были шаги твои, позволив усомниться, что ты следуешь за мной.       Презренный червь, — тот самый, змееподобный, — копошился в ничтожном маленьком человеческом сердце и шипел: «Обернись, обернись».       Я не слушал червя, Эвридика, подгоняемый любовной тоской и жаждой спасения.       Но воды моего нутра, как и эта река, уже запятнаны ядом. Змей шипел и извивался, и я чувствовал острие его хвоста кожей. Я понял, милая моя Эвридика, что не червь он, не червь, а змей — подлый, поганый, призванный самим Аидом, чтобы искусить и отвратить меня от тебя, Эвридика.       Шелестели губы, как и шаги твои.       О, нет, шелеста шагов больше не слышал!       Змей шипел громче: «Обернись, обернись», заглушая твой шаг.       Не слышал, не слушал змея я, Эвридика! Но презренная тварь впустила в кристальную душу коварные чёрные лианы, что сочились тоскою и похотью каждую минуту твоего заточения в ошибочной траурной безмятежности. Любовь моя к тебе, Эвридика, пресытилась и зачахла, уступив место пороку, сладострастию и гневу.       Ох, этот блеск мёртвых глаз, разрезанный узким зрачком, так не похож на твой небесный, и эти огненные кудри, искусно царапающие мою плоть, это удлиннённое тело в чешуйчатом панцире, что бескровностью своею напоминало шугу, плывущую по реке. И губы, губы холодные и не твои, сминали в исступленной нежности без права что-либо промолвить.       О, милая моя Эвридика, когда я успел возжелать его? Разве за этим спускался в Царство мёртвых, тревожа Аида и Персефону?       Но переплетение дрожащих в экстазе тел простого смертного и змея решило всё за меня, ничтожного музыканта.       И лира моя плачет о тебе, Эвридика, она плачет о нас, несбывшихся и неповторимых, сколько бы раз я ни пытался вернуться.       «Не оборачивайся», сказано было мне, Эвридика, но я обернулся, теряя тебя навечно и приобретая взамен почерневшие от опиума глаза, застланные сладким маревом.       Я обернулся, мёртвая бывшая любовь моя, чтобы биться в агонии и истекать кровью, насадив себя самовольно на острые змеиные шипы.