Чудовище и чудовище

Заунывное завывание сельских собак внезапно прекратилось, и откуда-то из-за леса раздался отголосок грома. — Гроза будет? — спросил гость. — Не. Это в герцогском замке. Монстр. Рычит, сердечный. Скучно, видать. Чтоб ему провалиться! — И че он? Девок требует? — Ладно бы девок. Этого добра у нас хоть пруд пруди, — трактирщик хлопнул по заду пробегающую мимо с кувшином пива служанку. — Денег он требует. Золота. — А если не дать? — А если не дать, то начинается кошмар. Сущий кошмар, — мрачно буркнул трактирщик и начал загибать пальцы. Гость подпер изуродованную ожогом щеку и приготовился слушать. Пива в кружке было много, сказка выходила потешная. И полезная. — Посевы гниют на корню. А что не сгнивает, то сохнет. Рожь размером с вошь. Капуста сама по ночам выкапывается и вокруг деревенского колодца в слово складывается непотребное. Скотина в холмы прется, прям на ужин к волкам, в село не вернуть — тока видит околицу, орет дурниной и обратно бежать. Овины горят. Куры углем несутся. — Углем? — Углем. К вдове нашего звонаря черти ломились. Всю ночь по крыше прыгали. Все на улицу — а там пусто. Все внутрь — они опять скакать. Проклятие. Недород и убытки. — А с чего взяли, что это все он? Может, совпало? Или ведьма шалит. — А кто еще? Пиво киснет, — со значимостью добавил трактирщик. — А эль горкнет. Купеческие караваны на перекрестке идут в соседние Бугры, хотя до них на милю дальше, а к нам в Запустье — шиш. Разорение. Так что проще заплатить. Не так уж много он и требует. — Сколько? — Тридцать золотых, — со вздохом сказал трактирщик. — Село большое, собираем вскладчину. Лучше б девками брал, ирод! Но заплатишь — и благодать. Волков нету. Точнее есть, но около Бугров. Обозы идут, пиво сам понимаешь… Но золота все равно жалко. Гость отставил кружку и предложил: — Пятнадцать. — Чего пятнадцать? — Золотых. За голову чудовища, — пожал плечами гость. — Голову над очагом повесишь. От клиентов отбоя не будет. Трактирщик бросил тряпку, которой вытирал руки, на стойку и посмотрел на гостя. Не сказать, что увиденное привело его в восторг. Кожаная куртка постояльца протерлась на локтях, штаны давно требовали замены, но браслет на руке был точно серебряный — с красным рубиновым глазком, а пряжка на плаще отличалась тонкой ковкой. Рукоять меча за плечом внушала, хоть и не сверкала камнями, а была оплетена простой кожей. Сам гость был черняв, небрит, широкоплеч и крепок. С виду — ну чисто бандит. Еще и морда обожженная слева, аж до уха, словно его в костер макали. Южанин-наемник. Там таких хоть жопой жуй, южные князья все время воюют. Тепло, можно хоть весь год бошки резать. Никакой тебе распутицы и зимней голодухи. Но говор у мужика был местный, и это сбивало трактирщика с толку. — Много вас таких. Спасателей. Чудовище потом на опушку вытаскивает. Дохлых. Жрать брезгует. А нам потом — хорони. Зовут-то тебя как? — трактирщик долил в пустую кружку разбавленного пива — Бэлл, — ответил гость. — Красавчик, значит, по-нашенски, — покивал трактирщик и снова осуждающе поглядел на бандитскую обоженную рожу. — Подходит, ага. Ну давай потолкуем. Авось сгодишься. За восемь золотых. — Шестнадцать, — гость пить не стал, почесал щетину и дополнил: — Монеты вперед. Можешь к ним добавить байку про то, откуда у вас чудовище. — А если не сдюжишь? И тебя на опушку притащат? Мне чистый убыток. — Или рискуй, или плати всю жизнь да трясись, — гость вынул из-за ворота тонкую зубочистку и прокатил из одного угла рта в другой. Трактирщик пожевал губами, прикинул, что свое золото и с трупа на опушке возьмет. У монстра-то, поди, когтищи, обыскивать не с руки. — Двенадцать. И шесть аванс. Болтают всякое. Жил, значицца, у нас герцог, и был у него сынок… *** Огромная августовская луна тяжело вскарабкалась на небо, осветив безрадостный пейзаж. Издалека замок все еще выглядел внушительно. Две темные башни — одна высокая, вторая пониже, круглая стена из черного камня, вся иссеченная следами старых штурмов. С одной стороны грозную крепость подпирала черная отвесная скала, с другой зияла пропасть, по дну которой текла горная река. Дорога к воротам шла через темный еловый лес, виток за витком карабкаясь в гору. Небольшую деревню, которая когда-то лепилась к стенам замка, поглотил лес. То тут, то там среди черных еловых стволов виднелись утонувшие в плесени и зеленом мхе скаты крыш. Старый колодец на бывшей площади превратился в вонючую яму. Здешний лес тоже не выглядел здоровым. Темный ельник перемежался засохшими дубами, опутанными паутиной, и стволами, поваленными зимними ураганами. За валежником тут охотников не было. Замок напоминал богатого покойника в склепе: вроде и одежда еще есть, и даже не все зубы выпали, но уже ясно, что будет дальше. Замковый ров превратился в трясину. В крышах сторожевых башен зияли прорехи. Ворота перекосило и заклинило. По главной башне от подвала до шпиля змеилась глубокая трещина фута три шириной. Бэлл остановился напротив рухнувшего подъемного моста и проверил, хорошо ли выходит меч из ножен. За спиной, в глубине чащи, что-то с треском рухнуло. Через превратившийся в болото ров Бэлл не полез, выбрал другой путь. Взобрался на огромный засохший дуб, росший рядом. Прошел по широкой ветке и перепрыгнул на стену, потревожив стаю летучих мышей. Добрался до сторожевой башни и нырнул в пролом. Внутри царила разруха. Двор, заваленный мусором и обрывками тряпок. Пустая конюшня. Брошенная посреди двора карета. Гнилые факелы на ржавых крюках. И повсюду плесень — мерзкая, слабо светящаяся и липкая. Бэлл ловко, как кот, спустился по стене во двор. Осмотрелся. На самом верху главной замковой башни в узкой бойнице мелькнул алый свет. На секунду исчез, будто его закрыл кто-то широкий, и снова появился. Бэлл замер, но вокруг было тихо. Только в лесу за стеной гулко ухал филин. Внутри замка пахло плесенью, но уже меньше, по коридорам гулял ветер, свободно врывающийся через разбитые ставни. Бэлл достал меч и осторожно двинулся вперед. Сломанная мебель, обрывки ковров, даже сплющенный доспех в углу. Бэлл постоял над ним, оценивая силу, которая такое сотворила, и двинулся дальше. Шесть расходящихся веером комнат на втором этаже пустовали. Всюду царили разруха, грязь и плесень. У ведущей на третий этаж лестницы в середине не хватало трех ступеней, Бэлл перепрыгнул разрыв, но под его весом остаток лестницы качнулся и ухнул вниз, подняв столб пыли. Бэлл успел зацепиться за крюк для факела, подтянулся и залез на площадку третьего этажа. Перевел дух и осмотрелся. Комната тут была всего одна — огромная круглая библиотека, где разломанные шкафы вперемешку с книгами догнивали по углам. Смердело плесенью, гнилью и свежей землей. Бэлл кончиком меча приподнял обложку разорванного надвое фолианта. Сплошные грибы, букв не разглядеть. В таком даже мыши не заведутся. Бэлл достал из-за пояса фляжку и сделал глоток крепкого вина. Дела в замке обстояли куда хуже, чем он рассчитывал. Дверь, ведущая на четвертый этаж, была на месте, но там, где положено быть засовам, в ней зияла дыра, словно кто-то вырвал запор. Бэлл толкнул дверь плечом, и она неожиданно легко открылась. Хозяйский кабинет. Выцветшие гобелены на стенах, прохудившиеся до дыр ковры. Широкий стол из черного дерева, рядом небрежно отодвинутое кресло с кожаной обивкой. На столе канделябр на пяток свечей. Рядом на залитой воском столешнице зеркало. Обычное. Такие продают на ярмарках по серебушке. Угол, застеленный козьими шкурами. Сундук. Выстывший камин, в котором завывал ветер. И запах. Уже не плесени. Запах зверя заполнял собой все вокруг. Мокрая шерсть, мускус и еще что-то. Знакомое. Бэлл медленно отделился от двери, покидая спасительную тень, но держась так, чтобы свет канделябра не ослепил. Сделал шаг, другой… Третий сделать не успел — его швырнуло в стену с такой силой, что от удара дыхание перехватило. Перед глазами мелькнул обрывок рассеченного когтями гобелена, и по ушам ударил низкий предупреждающий рык. Пришлось почти вслепую отмахнуться мечом, стараясь выпутаться из кокона ветхой ткани. Получилось! Бэлл откатился в сторону, и на место, где только что была его голова, ударила огромная когтистая лапа. Доски пола не выдержали, хрустнули. Но Бэлл уже вскочил на ноги. Хозяин замка стоял перед ним. Монстр был огромен, все восемь футов в высоту. Ночной кошмар во всей красе. Львиную голову с черной гривой венчали два острых бычьих рога, с оскаленных клыков падали капли слюны — прямо на широкую рельефную грудь. Руки от локтей переходили в звериные лапы, и алые отблески свечей играли на выпущенных когтях в четыре дюйма каждый. Большие кожистые крылья помогали держать огромное тело в равновесии. Гибкий хвост со скорпионьим жалом на конце яростно хлестал по бокам. Крылья. Вот почему внизу не пахло зверем! — Ну, давай! — прошептал Бэлл, и монстр молча, без предупреждения, ринулся на него. Атака была ужасающе быстрой. Меч выбило сразу же, и он с лязгом улетел куда-то в угол. Бэлл успел уклониться от страшного удара когтями по лицу, вцепился в густую гриву, не давая монстру достать клыками до горла. Рывок! Они перекатились по полу, снеся сундук и намотав на себя огромное полотнище флага со стены. Бэлл пропустил удар слева, в скулу, такой, что в голове зазвенело, зато сам успел врезать монстру коленом под дых и перехватить его за горло — как раз под челюстью. Рык, от которого, казалось, завибрировали даже замковые толстые стены… Оскаленная пасть была совсем близко. Бэлл чувствовал жар дыхания монстра, видел ярость, пылающую в желтых звериных глазах с вертикальными зрачками. Долго ему не продержаться, нужно было добыть меч, и тогда… — Местные оценили тебя в восемь монет, — вместо удара прошептал Бэлл, разжал хватку и запустил пальцы в гриву. Уже иначе: лаская, притягивая к себе. Провел по оскаленной морде и, не обращая внимания на капающую с клыков слюну, прижался лицом к бархатному меху. — Для чудовища ты слишком добрый. И девок не требуешь. Привет, Стив. Я нашел тебя. И отпустил. Рык перешел в тихое ворчание и вовсе смолк. Бэлл всмотрелся в желтые глаза. Ярость в них медленно отступала, сменяясь узнаванием. А потом появилась тоска. Привычная, как моряцкая тоска по волнам. И такая же безнадежная. Тяжесть перестала давить на грудь. Монстр, которого он назвал Стивом, встал на задние лапы и, пошатываясь, отошел к столу. Звериные повадки сменились человечьими. Зверь опустился в огромное кресло, неловко пристроил крылья и замер. Блики свечей плясали на шерсти цвета спелой пшеницы. Почти как в ту проклятую ночь… — Я тебя не звал, — человеческая речь давалась Стиву с трудом — очень мешали клыки, согласные выходили невнятными и раскатистыми, а гласные звуки, наоборот, по-кошачьи тянулись. — Я всегда прихожу без приглашения, — хмыкнул Бэлл, поднялся с пола, нашел отлетевший в угол меч и закинул его обратно в ножны. — Как пришел — так и уйдешь, — глухо сказал Стив. — Это мой дом, и ты… — Гость. Ты же помнишь, Стив, гость — это святое. — Я похож на того, у кого осталось что-то святое? — в интонациях монстра читалась горькая усмешка. Бэлл отнесся к вопросу серьезно, подошел поближе, встал, уперев руки в пояс, долго и бесцеремонно рассматривал сидящее в кресле чудовище и наконец сказал: — Ты похож на Стива Роджерса, каким я его помню, только шерсти больше и из пасти несет. Кажется, последнее было лишним, потому что монстр заворчал и оскалился, но Бэлл даже бровью не повел. Уселся прямо на стол, нисколько не страшась хозяина замка, повертел в руках зеркало и отправил его в короткий полет до стены, о которую оно разлетелось в куски. — Я пришел, чтобы закончить эту сказку, Стив. Она тянется слишком долго. — Меч у тебя есть. Заканчивай, — устало рыкнул монстр и сгорбился, опираясь на стол и пряча морду в лапах. — Восемь монет на дороге не валяются. На широком загривке у монстра песочная шерсть была еще светлее, а на кончике черного уха темнела едва заметная зазубрина. Старый шрам, полученный на турнире. Бэлл прикинул, что по такой широченной спине бить нужно наискось — от шеи к лопатке, чтобы сразу и наверняка. Без мучений. — Я сторговался за двенадцать и взял аванс. Ну и скупые у тебя крестьяне. Тебе стоило загрызть парочку. — Я не зверь. — Они думают иначе. Ты же их жалел, не жрал. Обозы купеческие к ним в село заводил. А они меня наняли, чтобы тебя убить. — Они всего лишь люди. — А ты? — А я чудовище. — Последнее желание? Клянусь нашим прошлым, я его выполню. Стив глухо рыкнул, поднял громадную морду и глянул Бэллу в глаза, оскалился, но потом отвернулся равнодушно: — Отец мертв. Мое завещание в городе, у Сэма. Он новый герцог. Пусть хранит мой щит и проследит, чтобы племянники не передушили друг друга в споре за замок. — Хорошо, но я не о том. — Больше мне сказать нечего. — Стив… — Ты слышал, — Стив хрипло выдохнул — Делай свое дело и уходи, Брок. Как ушел тогда. Десять лет. Сотни дней. Без надежды. Первые годы я звал лучших — лекарей, магов, колдунов. Никто из них не смог сказать, как снять проклятие. Сначала я платил им, потом перестал. Первыми сбежали лошади, рвали поводья и рты в кровь, пока не вырывались за ворота. Потом уехали родичи. Слуги оказались покрепче, я платил им вдесятеро, но и они сбежали. Остались только плесень, луна в небе и мое отражение. Это хорошая ночь для смерти. — Ночь за ночь, — проговорил Брок Рамлоу, по прозвищу Бэлл. — Той ночью… …Той ночью красные блики точно также скользили по светлым волосам Стива. Только волосы тогда были до плеч и слегка вились на концах. Это было красиво. Брок, не любивший трубадурские сладкие баллады, любовался этим как дурак. Тайком. Очень хотелось потрогать, пропустить длинные пряди между пальцами, но было как-то… неловко. Смешно! Только что целоваться и творить такое, что бордельные шлюхи себе не позволяют, не стыдно, а вот это… Полгода рядом. На охоте, на службе, на балах. Первенец герцога Роджерса и третий сын барона Рамлоу. Первый раз они столкнулись на турнире. Брок был старше на год и опытнее. Он тогда победил в конном поединке, едва не отправив герцогского сынка к праотцам и оставив ему на память зарубку на ухе. А после турнира они сцепились всерьез — без мечей, на кулаках, как простолюдины. Прямо на глазах у короля. В наказание их сослали в монастырь Тишины. Обоих. Там было адски скучно, ни вина, ни девок, ни даже тренировочного меча. Только капустные грядки в монастырском огороде, занудный звон колокола и тишина. Монахи соблюдали обет молчания. А Брок и Стив — нет. Восемь недель рядом. Сначала ругались. Потом дрались. Потом спорили. Под конец говорили. Брок и Стив. Первый сын герцога и третий сын барона. На следующем турнире Брок выехал герцогским побратимом — с правом поднять меч убитого и отомстить. Не довелось. Да и не хотелось такого. Хотелось… иного. И это было так сладко-мучительно, что Брок, который раньше любые проявления страсти прикрывал пошлой шуткой, не смог открыть рта. Мысли. Сны. Маятные. Темные. Неразделенное безумие, густое, как вишневый сок, и такое же терпкое. Барону до герцога не допрыгнуть, оно и понятно. Брок и не пытался. Пусть побратим. Зато рядом. А дотронуться можно и на тренировке, когда горячее тело из-под тебя вывернуться норовит. Но потом случилась королевская большая охота. Азарт погони, бешеная скачка, лопнувшая подпруга, хохот и внезапно… губы Стива оказались так близко. И Брок не успел себя остановить, перехватить поводья. Повелся на вишневую сладость, прижался, обмирая внутри от ужаса. И получил ответ. Тягучий, страстный и такой же безумный. И тут уже стало не разобрать, кто первый, а кто третий. Сердце билось так, словно готово было ребра разломать. В ушах грохотало до глухоты, и больше всего Брок боялся, что Стив поймет, насколько все худо. Что все ночи — только этим жарким бредом полнятся. Что даже в борделе при виде светлых волос Брока ведет, как мальчишку. А Стив смеялся Броку в губы и целовал. И кажется, ничего не боялся. На церковной службе Стив держал его руку и водил по ладони, прикрываясь полой плаща. Сверху вниз и обратно. И от каждого движения по телу Брока прокатывалась острая дрожь, а ствол стоял так, что было больно. Лики святых перед глазами плыли, и хотелось одного — чтобы сладкая пытка не кончалась. Это было безумие. Как в песнях трубадуров. Только вот никто из них не был принцессой Беатрис, сбежавшей из дворца и переодевшейся в крестьянку ради королевского ловчего. Хотя при чтении баллады над такой идеей хохотали оба, а потом внезапно умолкли. В ту самую ночь Брок думал про то, что настоящее золото — это волосы Стива. И что ценнее их и нет ничего. Стив тогда вынул откуда-то из подушек цепочку, на которой висел вырезанный из темного бордового янтаря цветок. Работа мастера была грубая, но завораживала. В венчике цветка тонула настоящая пчела, попавшая туда вечность назад. — На ярмарке цыганка дала. За медяк и дозволение табору стоять у стен замка. Сказала, что мое счастье в этих стенах, и дала подвеску, мол, выполняет желания. Что ты хочешь, Брок? Стив накинул цепочку Броку на шею. И прошелся губами сразу под опустившимся на грудь цветком. Прикусил сосок, застыл на миг и отпустил, дозволяя говорить. — Цыганские сказки, — у Брока от возбуждения уже потемнело перед глазами. Какие цыгане, какие подвески, когда рядом Стив, горячий, как печь. Интересно, если сжать его ствол посильнее, он все еще будет рассказывать байки про цыганок? — Есть у меня одно желание… на несколько раз. Но такое загадывать постыдно, да? Поэтому сам исполню. — Делай, Брок… Он надавил Стиву на плечи, впечатывая того в ложе. Скользнул по горячей коже вниз, ликуя от твердых литых мышц под ладонями. От того, что может провести по широким плечам и притянуть к себе, от того, что Стив сладко жмурится от ласк и хрипло стонет. Сдерживается, но ничего не выходит. От того, что принимает его член — не покорно, нет, как равный. Позволя, разрешая, даруя… И где-то на пике Брок сказал это. Вырвалось. Слова были тяжелые и неловкие. Знал, что не надо, но не смог сдержаться — как Стив от стонов. Когда наслаждение накатило неостановимо. В словах крылось все — и желание, и восхищение этим отблеском на волосах, и еще что-то глубокое, пугающее, вечное… Чего сам Брок страшился. Он думал, что Стив не услышит за хриплым дыханием и стонами, а если и услышит — не заметит. Брок, мягкий сейчас внутри и снаружи, как ягнячья шкурка, только стук чужого сердца слышал — раз, два, три… Стив отодвинулся. И глянул, словно чан со смолой вылил. Молча повернулся спиной и начал одеваться. Движения у него были злые, короткие. Словно он сейчас не три слова услышал, а тридцать — и все не про то. — Погоди, я… Что не так? Брок пытался остановить словами, потянулся, за предплечье перехватил, Стив руку вырывать не стал, но лучше бы вырвал. — Через неделю нам ехать к соседям. В Фаллен-Рок. Невесту смотреть. Богатое приданое дают, а у нас дела сам знаешь…. Отцовские долги множатся. Дева хороша собой и покладиста. Думал, вместе поедем. С тобой веселее. Там и придворные дамы есть, вдруг тебе кто глянется. Думал, ты понимаешь. Семья. Замок. Честь. Место шафера за тобой, что бы ни случилось. «Семья», «замок», «честь»… «покладиста»… Брок никак не мог уложить в голове все слова. Они жужжали и вились осиным роем. И жалили также. — Шафер. Я понял. Теперь понял. Прости… — Рамлоу… Уже не Брок. Брок никогда не прыгал с водопада вниз, но в один миг понял — каково это. Холодно и страшно, а потом удар и глубина, с которой надо выплывать. Одному. Отвечать было странно, молчать было глупо. Ужасно бесило то, что Стив смотрит. И видит его, такого. С красными щеками, еще не опавшим членом и… Брок не стал ждать. Вот оно дно, под ногами. Надо отталкиваться и выплывать. Иначе не хватит воздуха, и он навсегда останется под толщей воды. Здесь. В замке. Рядом. С семьей. Честью. Невестой. Но без возможности дышать. Брок встал с постели, подхватил вещи, на ходу втискиваясь в тесный бархат бридж и затягивая колет. Стив еще что-то говорил, но в ушах снова звенело. Как тогда на охоте, как в первый раз. И Брок не услышал. Вывалился за дверь, спустился по лестнице. Шаг за шагом. Темная библиотека, блестящие в свете факелов доспехи, мощеный двор и храпящие в конюшне лошади. А перед глазами зеленела толща воды, и грудь давило все сильнее. Воздух заканчивался. Брок сдернул с шеи цыганский амулет, стиснул так, что острые грани пропороли ладонь, и пожелал… Он уехал, не дожидаясь рассвета. Не прощаясь. Третий баронский сын не стал ждать свое наследство. Да и много ли там… Через семь дней между ним и Стивом уже лежало море. Южные ветра быстро высушили слезы, которых не было, а теплые звездные ночи разорвали несуществующую тоску в куски. Первый меч на службе короля Пирса. Поход во славу короны в пески Ирджуна. Битва с чародеями при Ульматре. Потом остров туманов, поиск новых земель и славы. Нашел и первое, и второе. Заскучал и вернулся. Черноволосый барон Брок Рамлоу знал, как нашептать правильный ветер и верную удачу. Которая изменила лишь раз, когда он сцепившись с врагом рухнул в пылающую жаровню. И оно тоже было к лучшему. Брок Рамлоу исчез, зато появился Бэлл. С обожженной рожей, без прошлого и без сожалений. Прозвище Бэлл прилипло так, что не отдерешь. Да и хорошо. Когда у тебя новое имя, то и жизнь сначала. Брок белозубо улыбался солнцу, жизни и тому, что может дышать. Золото лилось рекой, обильно политое чужой и своей кровью. Чужая магия его не брала, словно был заговоренным, а своя у Брока закончилась тогда, ночью, в герцогском замке. А потом, на королевском совете, он услышал… так, шепоток. Обрывок разговора. Знакомое имя. И все вернулось разом, словно не было десяти лет. И ночь, и стены герцогского замка, и заноза в груди, и боль от острых краев цыганского амулета. Нашел шептуна, пригласил в свои покои, прокатил по столу монету и узнал. Про проклятие рода Роджерсов. Про чудовище, от которого бежали деревнями и селами. Про заброшенный замок, смердящий плесенью, и монстра, что пожирает людей без разбора… Последнее было враньем. Даже если Стив стал монстром, жрать что попало он не станет. Не та порода. Все-таки первый, не третий… Он уехал в ту же ночь. Один. Потому что понял, что так и не смог вдохнуть… — Не тяни. Хорошо, что это ты. Заодно и должок отдам. Я достаточно ждал. Стив ждал, а Брок все никак не мог решиться. Прямо или наискось? — И что за должок? Меч привычно лег в ладонь. — Да ты не помнишь, — голос у Стива стал совсем неразборчивый. — Молодые же были, глупые. И я глупее всех. Потом думал, когда уже вместо пальцев когти стали. Вспоминал. Часто. Чаще, чем пиры. Поединки. Турниры. Вспоминал, как мы вместе тогда… На охоте. Ты смеялся. Всегда смеялся. Я тогда побоялся, что не выдержу. Что все отдам, лишь бы ты рядом… И свадьбу сговоренную, и манор, и замок этот, и наследство. Струсил. А все равно вышло — что все отдал. Простишь? — А я тебя проклял. Простишь? Стив глянул так, что до костей пробрало. Когти впились в столешницу, и она пошла трещинами. Брок прикусил губу. Наверно, судьба у него такая — говорить то, что нельзя. Но отступать уже поздно. Сделано почти все. Он положил перед звериной мордой почерневший от времени янтарь на ржавой цепочке. Тот самый. Порыв ветра промчался по комнате, погасив в канделябре все свечи, кроме одной. Стив замер, протянул лапу, неловко подцепил амулет когтем за цепочку, и тот завертелся, заплясал темной каплей. — Помнишь? — Ты? Янтарь вертелся все медленнее, пока совсем не остановился, и Брок наконец решился. Определил, что не наискось. Прямо. За десять лет мир сильно изменился. Где-то леса сгорели, где-то стены построили, кто-то успел родиться, а кто-то помер, но одно было неизменно — губы у Стива оставались такими же сладкими. Как вишневый сок. А то, что там сверху усы кошачьи прилагались, Брок как-то внимания не обратил. Зато получил потрясенное и злое: — Рамлоу… Удар кулака в скулу был пушечным. Но когти… когти исчезли. А потом к виску прижались горячие губы, и боль не ушла, но отступила. И получилось наконец выплыть, вздохнуть. И дать дышать другому. Хотелось сказать так много, что лучше было заткнуться. Обоим. И найти что-то кроме слов. А потом стало не до разговоров. Какие тут разговоры, десять лет дымом в трубу улетели. Надо успеть наверстать хоть что-то. Жадно. Быстро. А потом медленнее, а потом снова… За все годы. Чтобы вместе, не третий и первый, а двое. Прийти в себя помогло голодное урчание в животе. Рассветные лучи в разбитые бойницы, утренний холодный туман, от которого не спасали ни плащ, ни козьи шкуры, постеленные на пол. Пониже спины тянуло так, что мысль о том, что придется вставать и искать где-то еду, была страшнее чумы. Да и как встать, когда тебя вжимают в пол всем весом. И отпускать не собираются. — Зря ты слуг всех сожрал, надо было оставить повара. — Разбежались. Первые полгода я был не в духе, — признался Стив. Он все еще по звериной привычке приподнимал верхнюю губу. Смотрелось потешно, но Брока не веселило. Волосы у Стива стали вдвое короче, и Брок все-таки дотронулся, пропустил шелковистые пряди между пальцев, а потом намотал на кулак и притянул ближе. Потому что хотел. И направил вниз. И стало опять хорошо, и совсем забылось, кто они и где. Когда перед глазами перестали прыгать красные круги, а дыхание выровнялось, стало ясно, что с поцелуями у них хорошо, а вот с остальным — не очень. — А что ты жрал-то? В деревне на тебя жаловались, что девицами брезгуешь, только золотом берешь. Мог бы понадкусывать, зачем народ обижать? Стив отвел взгляд. — Охотился. На оленей. Мои же земли, так что с полным правом. А девиц они мне таскали по первости. Приходилось рычать, чтоб сбегали. На некоторых по три раза. Глуховаты. — Ну да, все-таки герцог, хоть и монстр. Стерпится-слюбится, ну а то, что с клыками, так у всех недостатки есть. Вдруг повезет? — покивал Брок. — Мне вот повезло. А еще у меня в кармане аванс. За уничтожение чудовища. Чую, вторую часть оплаты мне не видать. — Девицами надо было брать, — засмеялся Стив, и Брок опять потянулся проверить его губы на вкус. Чтобы окончательно убедиться, что долгая ночь закончилась. *** — Я ему заплатил! — жаловался трактирщик заглянувшим на кружку пива крестьянам. — Вперед заплатил! Честь по чести. И где она, голова чудовища?! Все еще у герцога на плечах! Крестьяне сочувственно кивали, уткнувшись в кружки. Пиво, хоть и разбавленное, было в округе лучшим. Потом один, утерев усы, сказал: — Ну вроде герцог-то расколдовался сам собой. Охотника твоего схарчил и в человека обернулся. Замок будет строить заново. Людей туда навезли тьму: каменщиков, плотников… Обозы опять-таки. Купцы дорогу сменили. Все через нас. У тебя небось и комнат свободных нет. И вечером яблоку упасть негде. Мужики говорили — мастеровым платят полновесным золотом. — А чье это золото?! А кто туда это золото носил десять лет?! — совсем взвился трактирщик. — Монеточка к монеточке! У кого куры углем неслись?! А?! А теперь за мои золотые с меня еще и подать возьмут? — Ну может, еще не возьмет… — Возьмет, как пить дать. Чего еще ждать от монстра! — мрачно сказал трактирщик и с тоской посмотрел на пустое место над очагом, где так славно смотрелась бы трофейная голова. — Чудовище — оно и есть чудовище!

Конец