life is what happens to you while you’re busy making other plans

Ⅰ

это кажется иллюзией: видеть его сквозь столько лет, замечать новые морщинки по периметру глаз, чувствовать, как все ещё знакомые руки обнимают крепче, чем когда-либо. вова не верит в судьбу и прочую лабуду шарлатанов, но в этот момент он готов высказать ей каждую из существующих благодарностей. время – река, беспокойная, быстрая, оно уносит всё так стремительно, что бывает сложно и заметить. может поэтому он только сейчас и осознаёт, как на самом деле скучал, как ему этого не хватало. на каком-то их личном уровне он чувствует, что не одинок в этом понимании. по сравнению с этим меркнут все их ссоры, все его слова, все то, что он думал, что чувствовал. крест, что он несёт, наконец-то разоблачает свой истинный вес, на грани с болезненностью мажущий по слабой спине силой, что стремится поставить его на колени. и пока они заселяются, разбирают вещи, криво смеются и знакомятся вновь, они никак не отлипают друг от друга. не то чтобы это видно – их руки смирно держатся при себе, не позволяют себе даже больше, чем стоило бы, но он ловит каждый из чужих взглядов – тяжёлых в своём облегчении, радостных не по наитию – и также активно дарит их взамен. перед тем, как вова закрывает дверь в спальню, они сталкиваются вновь, на секунду, но им достаточно и этого для того, чтобы договориться обо всём, что будет после. момент холодит пальцы рук, хотя в помещении душно и влажно, и вова стремится поскорее забыться в полусонных объятиях алины, в пахнущем стиркой и тропикой постельном белье – всему своё время, тем более что сейчас у них его столько, сколько, как кажется, можно растянуть на всю вечность. сквозь несколько часов, когда время бежит к рассвету и собирается вытянуть солнце из-за горизонта, он выскальзывает из своей-чужой спальни, практически тайком, хотя знает, что алина никогда бы его не остановила. в сердце плещется любовь к ней, а низ живота обдаёт щекоткой предвкушения, и это слишком сложное чувство, чтобы он мог дать ему название. конечно, в коридоре он видит его. лёша выглядит виноватым, но только перед ним, только за то, что это не случилось раньше. он делает несколько шагов, чувствует чужие руки на плечах, на спине, на припухших запястьях, хватается за него, как за родителя на смертном одре, растворяется в его запахе, что так и не изменился, в его нерастраченной нежности и невысказанных важных словах. касание губ выходит смазанным, с привкусом тревоги и отчаяния, но он такой сладкий и лёгкий, что вова хотел бы запомнить его навсегда. поцелуй разлагается в укусы. укусы – в кривую совместную дрочку в ванной: путаница рук, мельтешение на месте, сдавленный грязный шёпот в шею, слёзы в уголках глаз. он упирается в чужое плечо, пытаясь поймать свой следующий вдох, пытаясь поймать чужие мысли, и никак не может заставить себя отстраниться. лёша не отпускает его до того, как рассвет наливается кровью.

Ⅱ

это не заканчивается. мешанина из чувств – кажется, там есть и тоскливое желание, и зияющий страх перед каждым следующим шагом навстречу, словно они вновь молоды, словно они снова дышат полной грудью – сбивает их с ног, ровно в руки друг друга. они выкрадывают друг у друга поцелуй за поцелуем, трутся рядом весь последующий день, послушно проглатывают каждую из шуток, что становятся костью поперёк горла, и выдавливают оттуда и свои. алины, которых на все квадратные метры столько, что они могут собраться в свою личную армию амазонок, сияют флёром неловкости и понимания. обмениваются по-женски понимающими взглядами, уходят за коктейлями и много молчат, но даже если в этом молчании и есть дискомфорт, то они его не улавливают. – представь, что эти дни никогда не закончатся, – напротив – огни стамбула и блестящее бисером звёзд море.  – давай не будем, – между ними – всё та же пропасть, теперь прикрытая полотном невысказанной нежности и желания. они запираются в узкой кабинке, мажут по шее друг друга фиолом и бордо, кидаются друг на друга выщетинившимися зверьми, которые никак не могут найти успокоение, доводят друг друга до ярких звёзд, играючи прыгающих в темноте прикрытых век. становится чуточку легче, градус спадает, но в этом мелком пространстве им всё ещё теснее, чем должно было быть. вова держит его, ставшего в миг слишком маленьким и хрупким, неловко ведёт руками по бокам, спине, плечам, лицу, по всему, до чего теперь может дотянуться, не встретив зеркало гезелла, что каждый раз находится в экранах всех его гаджетов, что терзает его даже в его воспалённом мозге и извращённом воображении. он держит его, пока за дверью раздаётся галдёж, пока в дверь стучится кто-то настолько же отчаянный, как и они, держит его до того, как месяц не начинает закипать на полусонном небе. в конце концов он получает ещё один поцелуй – утешительный приз, сладость разрыва и горечь привязанности – и сразу же после, впервые за вечер, касается своими руками алины, и в этом нет ни капли той грязи, которую он чувствовал раньше, когда к нему тянулись потёртые возрастом длани, отчего-то отдающие инфантильностью юности.

Ⅲ

следующий день встречает его лёгким похмельем и привычной утренней неудовлетворённостью. она длится не дольше пяти минут, ровно до того, как он врывается в ванную, и дальше – тьма, отпечатки слюны по костяшкам и бёдрам, дрожащие руки и размазанные по похоти обещания. конечно же он не верит ни одному из них, пусть и вылезают они и из его рта. конечно же теперь они лишь хватаются друг за друга, пальцами за пальцы, глазами за глаза, стоя по разные стены комнатушки. почему он вообще здесь? лёша напоминает, говоря, что последний бокал был лишним, и их судьбы, точно сговорившись, решили предоставить их друг другу – ярость к ярости, пепел к пеплу. вова только сейчас замечает отблески крови на костяшках, что игриво поблёскивают в плену слюны. давит усмешку, плетётся вон из квартиры, пересекается с чужой алиной на лестничной площадке и делится с ней осознанием. почему-то кажется, что только к нему оно пришло так поздно. они не видятся до самого вечера, вове кажется, что в нём разрастаются метастазы, алина отдаёт теплом где-то под боком, всегда идущая вровень, всегда готовая его принять, и поэтому всё, что теплится в глубине его глотки так и не вылезает наружу. до определённого момента. между ними столько степеней искренности и невысказанных слов, задушенных поцелуями и тем, что непременно следует дальше, что молчание – прыжок в ледяную воду, хождение по углям, становление на колени и склонение головы под распятием. вечер мажет по лицам усталостью, предвкушением предстоящей тряской по пути в аэропорт и маревом заката – он расплывается на горизонте, тлеет, как тлеет непривычная сигарета в руке вовы, как вся невзаимность, которая наконец прорывается сквозь пелену чувств. они больше не касаются друг друга, не держат, не пытаются вытянуть из вороха мыслей, который превращается в ураган катрин. чувство – слишком яркое, чтобы о нём забыть, и слишком сложное, чтобы в нём раствориться. вова ловит размазанные блики на чужом лице взглядом, проходится по каждой из черт, чтобы запомнить, чтобы теплить и вынашивать в себе каждый порождённый ими грех. где-то на фоне кричит музыка, звенят стаканы и разверзается смех, и ему тоже хочется смеяться, но он не находит в себе сил даже для того, чтобы сделать полноценный вдох. – встретимся ещё, года через три? – они оба дёргаются, и вове кажется, что это – случайная мысль, которая не должна была стать звуком, потому что лёша откровенно поджимает губы, и взгляд его тонет в смерти солнца напротив. – если это то, что нам будет нужно, – вова улыбается, пытается сделать это искренне, так, чтобы придать неуверенности слов хоть немного другой окрас. это – то, что никогда не было им нужно: громкие ссоры и яркие примирения; поездки на другой конец города в ночь; тревога, жрущая низ живота. и сейчас они лишь вновь в этом убеждаются. лёша наконец оборачивается на него. вове видятся бесконечные аэропорты, бесконечные надписи (нью-йорк-москва, майами-москва, очередной-далёкий-штат-москва), жёсткие кресла сомнительных авиакомпаний, горький кофе и аптечный свет. вова послушно смотрит в ответ. горизонт доедает солнце, размазывая его остатки по тарелке неба, и они наконец отпускают друг друга, на их общем ментальном уровне, оставляя глубокие борозды и запах железа, который будет ловиться в самых неожиданных местах. отпускают, но только для того, чтобы сквозь очередную вереницу отчаянных фраз, желающих задеть за живое, шуток, со слишком личным смыслом, и ночей, проведённых в холодном тепле, позволить себе увидеться вновь. опустошение после – лишь приятное послевкусие, омывающее нежностью их общие воспоминания.