Покой и наследие

      Рабочая волокита подходит к концу. День почти завершён — ждёт только один посетитель. Самый долгожданный за сегодня.       Последние недели были слишком насыщенны — и приёмами, и допросами, и борисинцами… Наконец, турниром. Наконец, возможностью понаблюдать за своим наследием. Какой же он? Гордость берёт. Золотой мальчишка… или серебряный? Потому что юн, а юность блестит серебром? Но есть металлы дороже золота. Есть энергии вовсе драгоценные и редчайшие — и в нём живёт как раз одна из них, насквозь пронизывающая собой. Звонкий, чистый боевой дух — вдобавок наложенный на детское сердце, на честность, на первые только-только ещё вопросы о смысле непознанного, в своей наивности, действительно, простые и оттого особенно красивые. Философски лаконичные…       Когда ты взрослый, на твои вопросы не найдётся ответов. Когда ты ребёнок, ответом на всё становятся взрослые. Момент, когда ты взрослеешь, держит в себе остаток одного и начало другого — редчайший момент, которых за простую смертную жизнь ощутить выходит всего несколько раз. За жизнь долгожителей, на самом деле, не чаще — отдельные периоды растягиваются дольше и мгновения перехода из одного состояния ума в другое и того кажутся ещё реже и незаметнее.       Яньцин застыл в этом моменте — главном моменте, последнем, но лучшем в детстве. Объяснимо, что застыл — повелевать льдом как будто значит заморозить свои лучшие качества. Как же он похож на неё… Как же она была бы горда — в кои-то веки была бы довольна собой и своим наследием.       Глядя на Яньцина, Цзин Юань ерошит на сердце тоску по Цзинлю. Как жаль, что она не стоит сейчас позади — с видом как будто отсутствующим, но на самом деле к любым движениям, даже малым, восприимчива и внимательна. Отстранённость вряд ли развяжет ей язык дальше сдержанных поздравлений, но в душе… В душе у неё танцевало бы пламя, от которого ледяная корочка на сердце закапала бы — и даже если б застыла потом снова, сосульками, душа уже была бы похожа на весну.       Иронично — улыбка трогает губы — Яньцин сам хотел бы её увидеть. Совершенно достоверная информация. — Боюсь, тебе придётся подождать чуть дольше.       Телефон от неожиданности сваливается на лицо. Яньцин растирает ушибленный нос, потом, спохватившись, вскакивает со скамьи, на которой развалился, прождав слишком долго и не заметив открытых дверей. Только что мимо вереницей проплыли на своих яликах очередные послы, делегации… Неудивительно, что раньше отправили провожать гостей именно его — генерал очень занят. — Генерал! — выпрямляется он по струне и прячет телефон за спину.       Тот отдаёт в ответ улыбку и за плечо ведёт к себе. — Меня ты дождался, конечно, но… Речь не обо мне. Тем не менее, я так и не поздравил лично. Ты молодец. Если я могу тебя как-то поощрить… — Не стоит, — машет Яньцин руками, совсем не разыгрывая скромность. — А про ожидание… Я, кажется, понимаю, о ком вы. — К сожалению, сейчас встречи невозможны — ты и сам знаешь, что их вывезли на Сюйлин. Но, если хочешь, я передам от тебя привет… И расскажу, что ты многого добился. — Очередная победа в Церемонии не такое уж большое достижение. — А разве ты был занят только турниром? Соколиная Мощь тоже замолвила своё словечко… Если хочешь принять её приглашение, я не буду против. — Я нужнее здесь, генерал. — Что ж, как знаешь. А она… Она бы тобой гордилась не меньше моего. Обещаю передать её слова.       Улыбка снова трогает губы — Яньцин смотрит себе на ботинки. Рта открыть не успел, но уже всё ясно. — Что, думаешь, я не знаю, как вы оказались близки? Я даже завидую немного — впечатлить её по-настоящему сложно, но у тебя получилось. — Если она не приходила уже несколько недель… Тюремные выходные не суммируются?       Юань смеётся в голос, но искра в смехе говорит о спрятанной в вопросе смекалке, а не глупости, хотя Яньцин всё равно смущается. — Интересное замечание! Я уточню, формально — даже для себя. Будет полезно знать. Но если нет, не расстраивайся. Тем долгожданнее будет встреча. — Надеюсь, она расскажет, как победить Юньли… Чтобы красиво, а не как дикари в песочнице. — В Юньли больше задора, чем воспитания, а в тебе, наоборот, слишком, чрезмерно уважения к противнику. Порой больше, чем он того заслуживает. — Она же девчонка, — скривился он, заливая в рот тёплого молока с пододвинутого подноса, — как её бить-то? Но руки ломает будь здоров. — Цзинлю тоже… девчонка, — с забавной мрачностью потемнело лицо Юаня. — Она вам что-нибудь ломала? — сочувственно спрашивает Яньцин, вытирая молочные усы.       «Сердце», — хочется и погрустить, и посмеяться ему, но вслух он начинает только бормотать, загибая пальцы на всё, что когда-то от неё ломал. — Да уж, пожалуй…       Яньцин без всяких подсказок знает, что спрашивать о слишком личном отношении не надо. Это взрослые вещи — хотя, на самом деле, довольно очевидные. Он уже давно обладает достаточным для суждений моральным компасом, чтоб осознавать, что хорошие люди не любят плохих, но так же и то, как плохие могут быть дороги хорошим. Он хотел знать больше — он и узнал. Среди биографий героев прошлых лет бывали и лирические моменты — к сожалению, книг о Цзинлю не сохранилось ни одной. Точнее, о конкретно Цзинлю — о Мастере Меча книги всё же были. Стерли только её имя, но не образ и не личность. Многое он понял сам, просто проведя её по порту яликов. Она, кажется, оскорбилась, приняв протянутую ладонь за жест жалости, помощи к слепым — но она просто вспомнила кисть Юаня, такую же когда-то мальчишескую, но бескорыстную и рыцарскую — и упала сердцем. Потом прогнала прочь от себя, пренебрегая помощью — не слепая же. Маска — так, только атрибут… А теперь Яньцин понимал чуть больше — с тем, что видел сам, но не мог ещё сложить в голове как какой-то вектор созревшей, оформившейся мысли, чтоб увидеть, куда приведёт. Конечно, она много значила, вот и всё? Не совсем. Как Мастер она значила больше, чем много, это Яньцин точно понимал. Как и понимал, что её строгость немного тает, когда она говорит с кем-то из них двоих — и больше не противится, когда её нужно за руку отвести к врачу. Госпожа Байлу ей даже не по пояс, и рядом с ней Цзинлю опускается на колени прямо на улице, хотя по этикету оно как будто невежливо. У врача Цзинлю не говорит о себе, а спрашивает про генерала. И как это понимать? Ладно уж, понятно всё с ними. Они друг для друга. Так это, кажется, называется?       Есть и другие примеры. Так друг генерала, тот молодой Безымянный-видъяхара, спрашивает про Март 7… Яньцин сначала глазами похлопал, а потом Юньли дёрнула его за рукав и шикнула, как змея из ущелья: «Отвернись, придурок». Он и послушался.       Только что Март, прервав тренировки, бросила меч — совсем как не подобает воину, взяла разбег и бросилась Дань Хэну на шею, и тот её обнял с заминкой — сначала неловко, но стоило Март что-то ему шепнуть, как объятия стали не просто взаимны, а… Сложно было сказать, что они оба чувствуют. Когда Март узнала, что во время бунта Дань Хэн оказался заперт в Доме Кандалов… Там были вообще-то и другие, но о нём она спросила дважды. Потом трижды. Потом дюжину раз. Потом и вовсе бросила меч — снова, вернее, тогда это произошло в первый раз — и он упал на каменную кладку с противным металлическим звуком, и Яньцин поморщился, понимая, что теперь его придётся заново точить, а Юньли снова — опять же, тогда это случилось в первый раз — на него шикнула и сказала что-то вроде «ни слова про меч». Март больше не смогла заниматься — она безостановочно проверяла телефон, но он отвечал ей то тишиной, то короткими гудками.       А сейчас, вернее, в недалёком прошлом Яньцин всё же повернулся, когда не следует, и Юньли его упреждающе треснула, но он успел заметить, как хаотично Март сыпет чужое лицо поцелуями, а Дань Хэн, застыв, словно очередная статуя своего перерождения, принимает их безмятежно, подобно святому, и держит Март так, как… Генерал так же держал кое-чью руку. Всё понемногу вставало на места. — Они… э-э-э, ну, то есть, они… — шепнул он Юньли, и она кивнула, чтоб он замолчал. — Ага. А теперь отвернись. Пялиться неприлично. — Кто бы говорил о приличиях! — тут же взъелся он. — Замолчи. Уж в этих вещах я понимаю побольше твоего. — Это потому что ты девчонка. — И что?! Как твоя рука поживает? Вторую сломать?       Они сцепились, обменялись оскорблениями и вскоре снова колошматили друг друга от души, и, какая жалость, совершенно никто не спешил их разнять. Март улыбнулась, слыша, как остальному миру на них с Дань Хэном становится наплевать, и поцеловала его по-настоящему, сильно и крепко — всё равно больше некому смотреть. Если б он не чувствовал себя рядом как будто вдали от самого себя, он бы ей не ответил — но нет, именно рядом с Март его прошлое ничего не значило… Он его хотя бы имел. У неë же не было ничего, и потому волнение за неë оказалось сильнее побега от самого себя. Целовал он её, как свободный от всего. Дом, ощущение безопасности — они продолжились друг в друге, как будто им и не обязательно было быть Безымянными, что-то помышлять о будущем, идти, встречая преграды на пути Освоения, и так далее — жизнь свела их вместе, чтобы в общем вагоне они с утра обсуждали новости, а вечером Март тихонько кроила на полу очередной дизайнерский шедевр для Пом-Пом — не в своей комнате, а в архиве. Дань Хэну она не мешала. Он был занят комьютером, но шумовой фон Март, скрип ножниц, её еле слышное бормотание иногда заставляли пальцы оторваться от клавиатуры, схватиться за ручку кружки и глотнуть уже остывающий какао, который Март приносила с собой, будто пропуск в его комнату. Потом он вздрагивал, потом расслаблялся — она подкрадывалась сзади, обнимала за плечи и касалась губами щëк.       Беспокойство. Чувство дома. Чувство близости. Какая-то благодарность? Да, похоже на то.       Были и ещё примеры. Тот господин с большими ушами… И госпожа Соколиная Мощь, тоже с большими ушами — Яньцин запомнил почему-то именно её уши, потому что перед тем, как её затуманенные безумием, огромные, сияющие бирюзовые камни вместо глаз прояснились, шерсть на ушах перестала стоять дыбом и обмякла. Спустя миг он подхватил её на плечо… И опять же, первым у неё оказался один её спутник, а второй, тот, что пролежал на больничной койке даром что сам врач, с горьким шёпотом сокрушался, что не может быть рядом. И так же, как генерал спрашивал у Байлу о Цзинлю, а Цзинлю в свой черед о нём, господин Цзяоцю ни слова не спросил о себе, но все чужие слова о Фэйсяо выслушал жадно и голодно.       Что ж, ещё одна сторона прояснилась.       Возможно, не будь рядом Юньли, он бы и не понял. Юньли… При взгляде на неё зубы скрипят и агрессия какая-то, непроизвольная и дурная. Интересно, дружеское ломание рук тоже можно считать примером..? Ну нет уж! Это слишком. Хотя, может, руки и стоит ломать, чтоб потом вот так вот спрашивать у врачей, как там кто-то для тебя важный?.. Яньцин мотает головой. Звучит так себе, если честно. Если б он ей что-нибудь сломал, он бы, конечно, спросил. Но так, тихонечко. Чтоб не очень-то зазнавалась, даже побитая и в гипсе, что ему не всё равно. В конце концов, он вежливый, не то что она. Но она принесла ему конфеты в палату… А потом слиняла из своей. Наверное, чтоб не слушать благодарности. Надутая индюшка. Он бы и не благодарил… при всех. Ещё чего, потом дразнить будут.       Генерал щëлкнул перед носом пальцами, возвращая в мир. — Эк ты глубоко задумался. Вымотан? Зря так долго ждал. Отдохни хорошенько. Пренебрегать сном — должностное преступление, знаешь ли… — Простите, — поправился Яньцин, улыбнувшись. — И, раз о преступлениях… я могу… с вами… ну, на Сюйлин…       Юань почесал подбородок, сам уходя в мысли. — Придётся кого-то оставить вместо себя. Если не тебя… то… А может?.. Нет, так не пойдёт. Дождёмся распоряжений. — Слово адмирала выше вашего, — понуро согласился Яньцин. — Но, может, вы тогда передадите сувенир?.. — Это можно. Что там? — Я завтра принесу. — Хорошо. Ничего запрещённого. Бумаги досмотрят. Опись вложений… Ничего, разберёшься. Что не хочешь передать на бумаге, можешь на словах.       Яньцин кивнул, размышляя, как выразить благодарность ёмко и… Чтоб её тронуло, наверное. Ему вдруг захотелось, чтоб и она похвалила — ей ведь правда было не всё равно. И её техника… Всего один удар, но восхитились все… Даже Юньли! Даже Фэйсяо, впечатлившись, с широкого плеча выписала ему собственный наставнический билет… Цзинлю ведь говорила, что он не безнадёжен. Цзинлю говорила, что желания более чем достаточно для мастерства — оно просто должно однажды перебодать все другие стороны жизни. После встреч с ней он тренировался ещё усерднее. После встречи с Хулэем и того ощутил с ней не просто общность, а единство. Ученик и Мастер… Генерал тоже это ощущал?..       Будто на этом и не нужно больше примеров. Спать он не лёг так сразу — крутил в голове, чем же наполнить посылку, чтоб её содержимое рассказало Цзинлю больше, чем письмо. И что же такого генералу сказать, что на письмо бы не уместилось по ряду причин.

***

      Ящик. Мог бы быть красивым, но обёртку сняли. Сбоку, на липком скотче, акт о вскрытии, на котором размашисто над печатью-голограммой написано «разрешить». Сверху навалена кипа сорванных лент и упаковок — как-никак, теперь её имущество. Она сперва аккуратно сматывает ленту на палец.       Любопытство всё же не угасло и не затерялось в Маре. Конечно, новости пришли вперёд, но подарок и впрямь оказался неожиданностью. Когда Цзинлю узнала, от кого, и кто именно принёс… Два единственных человека, от которых в глазах предательски мокро, а в груди тепло. Увидеться не дали. Остаётся только представлять, как собирался этот ящик.       Наедине с собой можно быть честной. Неужели кому-то ты всё же дорога?       Цзинлю проигнорировала лист с описью, решив, что будет знакомиться со всем постепенно. Первым она достала… «Усладу»? Да, именно её. Стеклянную бутылку с розоватыми ледышками. На этикетке Март 7 маркером подрисовала цветы. «Усладу» причём не местного разлива для местного же контингента, на травах, а настоящую, шипучую, кислотно-рыжую пенаконийскую мечту — которая рассказала ей, пожалуй, в первую очередь о том, как Сяньчжоу по-прежнему идёт рука об руку с другими. Под конец она найдёт и подтверждение — Яньцин сунул в ящик какую-то гайку, на которой почти затëрлось временем заводское клеймо Ярило-IV. Она холодная, словно никогда не нагревается — и металл приятным грузом лежит в ладони. Она от разбитой на турнире руки Луки — Цзинлю не знает о нём вообще ничего кроме того, о чём писали в газетах, но догадывается, что в гайку не просто так продета лента, которой подвязывают волосы… Ленту она узнаёт по узорам с символикой — досталась ему от Фэйсяо на память. Яньцин свои отучился терять, и потому она ему без надобности, но, как что-то от Фэйсяо, в посылку тоже положил. Не вкладывать же мех?..       Господин лекарь, разумеется, зная о Маре, вложил в посылку от себя саше с сушеными листьями и горошинами перца. Перец на самом деле очень приятно пахнет — и способен не только разжечь аппетит, но и успокоить.       Байлу тоже про неё не забыла — но положила не пилюли и микстуры, а чудесно пахнущий крем и какой-то странный плоский камешек с инструкцией — «для массажа лица и хорошего настроения»… Странно, очень странно.       Юньли… За неё Яньцин положил те ириски, что появились в его палате. На всякий случай к ним прилагалась записка с его детским почерком: «Берегите зубы». Наверное, Юньли оставила их ради тактического преимущества — легко кусаться, если у тебя одной целые зубы. Но ириски подходили тут лучше всего — не мог же он положить в посылку её вечно высунутый язык? Других подарков от этой несносной дикарки не было.       Дальше пальцы достали старую звёздную карту — хруст её бумаги она никогда не забывала. Стараниями архива она не истлела за века — и Цзинлю развернула её вместе с другими воспоминаниями о прошлом — на ней начертан путь Сяньчжоу больше пяти веков назад. Разумеется, генерал ей ещё кое-что подарил — она, поджав губы, коснулась шкатулки, уже догадываясь, что там. Конечно, шпилька для волос и гребень. Тонкая работа — это одно, но воспоминания, как он продевал пряди сквозь пальцы — нечто совершенно другое.       Цзинлю захлопнула шкатулку, словно та могла не сдержать разбегающихся мыслей — вернётся к ней потом, одна, совсем одна — отдельно от других подарков. Пусть флëр памяти не распылится за один миг на всё другое.       Теперь самый пугающий подарок, занявший почти весь ящик… Ей хочется вздохнуть, и вместе с тем она допускает, что… Ладно, такие странные вещи она получает действительно впервые.       Фигурка Хулэя, высотой с половину локтя… И над ним, разумеется, Зарница в боевом облачении, пронзающая мечом, как ось пронзает глобус. Для излишнего драматизма доспехи и меч покоцаны, волосы летят назад… Цзинлю морщит нос, читая описание, которым Яньцин снабдил свой странный подарок. Там что-то о том, что из героев Альянса её вообще-то и не вычëркивали, иначе зачем тогда до сих пор продавать мерч? Кстати, после недавних событий она вновь пользуется бешеным успехом… А ещё коротенькая заметка о том, что Яньцин на пару с генералом раскритиковали лицо: «В жизни вы намного красивее».       Цзинлю удивлённо рассматривает лицо собственной фигурки. Лицо как лицо… Ничего особенного.       Ладно уж, пусть будет. Так странно, где-то отдаёт самолюбованием: с какой целью подобные вещи ей? Но Яньцин пишет, что фигурка теперь не только напоминание о турнире как таковом, где её может купить любой желающий, да и с ним самим теперь тоже есть забавные и пафосные сувениры… Тот самый удар на самом деле принадлежит Цзинлю — и техника, и исполнение, наконец, и само событие приписывают подвиг ей, не ему — при всём уважении он не пожелал паразитировать на её славе и при любой, действительно любой возможности захотел бы рассказать, чьим продолжением стал.       Её имя вымарано из истории. Цзин Юань при встрече обязательно передаст ей то, о чём Яньцин из соображений цензуры написать не мог — о её собственном наследии. Об имени, которое она носит. О титуле, который хотел бы нести он.       Она скоро увидится с ним — а пока остаётся только тихо стучать ногтями по гребню и слушать его глубокий благородный звук да играть лунным бликом на тонкой рейке шпильки.       Заключение подходит к концу. Она старается не вариться в неизвестном, чтоб не дразнить голодную до сомнений Мару, но чем всё кончится, невозможно угадать. В шорохе скользящих меж зубьев волос тянется успокоение — Цзинлю цепляется за него, лишь бы не думать о худшем. Юань, без сомнения, дарит покой — самый дорогой ей подарок. Его не достать из ящика, не составить протокол, не потрогать руками и не описать мыслями, но он приходит вместе с упоминанием — и думать хочется, что упоминание о ней самой однажды кому-то точно так же принесёт спокойствие в душе.