spicy flower

      

MOVEMENT — 5:57

             Звук удара кожа о кожу отражается в устоявшейся тишине помещения яркой вспышкой, проезжаясь по чуткому слуху подобно лезвию острейшего клинка. От неожиданности выбивается воздух из лёгких, опустошая и заставляя вдохнуть в следующий момент как можно глубже: все те нотки свежего постельного белья и ароматической свечки, потушенной незадолго до их встречи. Ароматы эти, смесь цветов и пряных специй, разъедают глотку.       Он обязательно выкинет всё это к чертям.       — Кажется, — протягивает больше лениво, не высказывая явственно вспыхнувшего негодования, — или я даже не успел ничего сказать?       — Зная тебя, это — предостережение.       От услышанного губы Сайласа невольно растягиваются в широкой улыбке, выглядящей в полумраке комнаты поистине звериной: кривая, окрасившаяся алым с левого уголка. И даже покрасневшая от удара щека не ослабляет впечатления. Напротив: подчёркивает опасный блеск налитых кровью агатов, глядящих на стоящего перед собой мужчину так, словно великий и опасный глава Онихинуса взирает не снизу — с высокого пьедестала где-то на самих Небесах.       Руки по старой привычке дёргаются дать отпор, но вместо желаемого разносится лишь лёгкий перезвон тонких цепей. Сайлас с силой сжимает кулаки, впивается ногтями во внутреннюю часть ладоней, скребёт кожу наручников, но более никаких действий не предпринимает. В притворной покорности склоняет голову, смотрит исподлобья и продолжает утопать коленями в ласковом плену тёмных простыней.       Стоящий напротив замечает это: сопротивление, внутреннюю борьбу. Усмехается, и жест этот, такой редкий на вроде как холодном и безучастном лице, заставляет что-то в самой груди вспыхнуть новой волной пожарища.       Только он, думает Сайлас, удостоен подобного зрелища.       Мысль эта оказывается взаимной в обе стороны.       Ладони, облачённые в чёрную ткань перчаток, движутся по-музыкальному плавно. Словно дирижер, ведущий за собой мелодию, мужчина перед Сайласом выпускает стек из второй руки и возвращает его обратно к чужому лицу. Не бьёт как было до этого — ведёт мягко и плавно, на контрасте обжигает прикосновением место прошедшего удара.       Плоский конец ведёт по выразительной линии скул, острой челюсти и, наконец, останавливается на подбородке, вынуждая того вскинуть голову выше.       Сайлас не может убрать с лица всё той же улыбки.       — Для того, кого провозглашают величайшим доктором нашего времени, Ваше поведение весьма возмутительно, господин Зейн.       — Я хирург, — спокойно отвечает тот, надавливая стыком на адамово яблоко под широкой полосой ошейника.       Чувствуя дискомфорт, Сайлас задирает голову ещё выше. Звучно проталкивает скопившуюся во рту слюну дальше, чувствует, как давит заднюю часть шеи, но зрительного контакта не разрывает — даже когда к его лицу наклоняются ближе, продолжая разве что не гипнотизировать пронзительным взором прокрытых льдом равнин.       — Хирурги спасают жизни, — продолжает Зейн, проводя дорожку чёрной кожей ниже, останавливаясь на распахнутом вороте рубашки. — Но для того, чтобы это сделать, приходится вспарывать кожу.       Второй удар приходится по груди. Замах, резкий и точный, оставляет жгучий след на смуглой коже. Сайлас невольно поддаётся телом вперёд, в защитной реакции пытается уйти и избежать вспышки боли, но его возвращают в прежнее положение, грубо впиваясь в короткие светлые пряди.       Лицо Зейна напротив всё такое же холодное, изучающее. Словно правда находится в операционной, оценивает масштаб работы, исследует, с какой стороны лучше начать вскрытие.       Одни лишь глаза выдают безуспешно подавляемый жар, не отражающийся в холодных касаниях.       Цепи за спиной Сайласа вновь звенят, натягиваются, перетягивают соединение с шеей. Сопротивление это, бесполезное и почти смехотворное, встречается вторым ударом — точно по месту прошлого, не отступая ни на миллиметр.       Сайлас скалится, выдыхает с громким свистом сквозь плотно сжатые челюсти. Однако голову не опускает, против собственного инстинктивного желания выпрямляется до хруста позвонков, следуя всем телом за разносящимся теплом от обожженной груди до самого копчика.       Ладонь в чёрной перчатке мягко обводит место удара. Сначала бережно, словно касаясь хрупкого лепестка, по размытому контуру большим пальцем. Успокаивая, остужая пыл. Чтобы после, разрывая это чувство без остатка, впиться в самую сердцевину с особой, невиданной самому себе жестокостью.       Зейн не жалеет, не церемонится — знает, что этого не нужно. Понимает, что мягкость и аккуратность не возымеют точно такой же эффект, и от них не будет этого: ни тяжелого, прерывистого дыхания; ни затуманенного пеленой предвкушения взгляда; ни того напряжения, с которым окаменело горячее тело перед ним.       Однако новый удар делать не торопится. Зейн видит, как его оппонент ждёт наступления, вздрагивая при любом движении со стороны. Не поддаётся на провокации, непозволительно долго медлит, оттягивает желанное удовольствие.       Сайлас и без того тянется к каждому его прикосновению. Всем телом следует за рукой, расстёгивающей рубашку. Дышит громко, напряженно, а сам не перестаёт жадно смотреть в лицо хирурга.       — Сегодня ты особенно нетерпелив, — Сайлас разбавляет тишину неуместным замечанием, но быстро стискивает зубы, когда вторую сторону раскрытой груди опаляет прикосновение стека.       — А ты, как и всегда, невыносимо болтлив, — замечает Зейн. — В следующий раз стоит заткнуть тебе рот.       Цепкий взгляд осматривает мужчину перед собой: со спущенной до локтей алой рубашкой, с раскрасневшейся от ударов широкой грудью. Одними глазами очерчивает белеющие шрамы: от всевозможных стычек и бойни ни на жизнь, а на смерть; от собственной жадности и вспыльчивости, нежелании проигрывать более, как ему казалось, слабым. Словно росчерки пера, напоминающие, кто перед ним такой; кричащие об опасности, что может ждать того, кто с ним свяжется.       Зейн не боится. Не из-за чужих заверений, не из-за жалкой договорённости одним из схожих вечеров. Ясно осознаёт, что, в случае возможных обстоятельств, не всегда напрямую зависящих даже от него самого, пуля не промажет — попадёт точно в цель. Один раз, навылет, чтобы добивать не пришлось.       А уж от руки самого главы Онихиуса, его подчинённого или, напротив, врага — то будет не важно. Перед смертью подобный вопрос останется совершенно пустым.       Столько раз думал, дискуссировал сам с собой, приходил к пониманию, что играет с огнём: таким же горячим, пылающим и обжигающим, как и хозяин апартаментов, в которые он сегодня пожаловал. Один неверный шаг, только оступись, и сгорит заживо.       Только вот сейчас, стоя перед ним, глядя на того сверху вниз, Зейн правда не боится. Удерживает зрительный контакт, чувствует чужое желание вгрызться в его шею, разодрать в клочья, инстинктивно ответить на выпад той же монетой; чувствует вседозволенность и покорность дикого зверя, дотянувшегося до сокровенного.       — Ты утверждаешь, что я слишком разошёлся, — Зейн тянет слова медленно, размазывая их, как кровь по губам.       Новый удар проходится где-то между двух предыдущих следов, и хирург сразу же оглаживает его холодным концом стыка. Успокаивает, вместе с тем чуть надавливает, вызывая едкое раздражение и мурашки по коже.       Хлыст проводит дорожку ниже, по контуру выразительного пресса; по дорожке еле заметных шрамов и оставшихся после прошлой встречи следов. Преодолевает грузную пряжку ремня и останавливается на паховой области, с силой надавливая на внушительный бугор, пленённый плотной тканью джинс.       — Только вот тебе, — продолжает, переводя взгляд обратно на лицо собеседника, — нравится это намного больше, чем мне.       Сайлас не смущается тихо расхохотаться. Откидывает голову назад, вызывающе разводит колени шире, разъезжаясь по скользким простыням.       — Возможно, это потому что ты сегодня особенно сексуально выглядишь? — говорит, сам не замечая за собой, как слизывает уже высохшую кровь с искусанных губ. — Как только увидел тебя, сразу колом встало.       И нет, он не приукрашивает, как это бывало обычно. Делится самой что ни на есть чистейшей истинной, даже зная, насколько сильно Зейн ненавидит его пошлые изрекания в свою или чью-либо ещё сторону.       Каждая их встреча — долгожданный глоток воздуха. Возможность расправить крылья и явить свою истинность, безо всех тех масок и приукрас, какие приходится носить каждый день как главе величайшей организации. Без пафосной вычурности и постоянного напряжения, чтобы ни одна живая душа не подступила ближе, не узнала, не воспользовалась этой жалкой и постыдной правдой против него самого.       Сайлас с дрожью в пальцах считал минуты до этого вечера, разве что не срывался с места, расхаживая из стороны в сторону. А стоило двери распахнуться, как все нервозность и напряжение обратились в нетерпение и колкое возбуждение.       Особенно явное сейчас, когда тот стоит перед ним: возвышаясь, указывая на собственное превосходство. Никто по меркам их гнилого мира в обычной жизни, но за этими дверями — тот самый правитель, король ледяного трона, который так отчаянно пытается растопить Сайлас.       Чёрная кожа перчаток отражается бликами в тусклом свете, а закатанные рукава белой рубашки открывают бледные из-за работы в помещении, но сильные руки величайшего из хирургов их времени. Сайлас разве что не пожирает взглядом широкую грудь, облачённую в обтягивающий жилет, и как же велико его желание впиться зубами в крепкие бёдра, спрятанные за плотной тканью узких брюк.       Разодрать, пометить, показать всем и самому Зейну, кому тот принадлежит. Однако, несмотря на все желания, Сайлас не делает ничего из прокрученного в мыслях. Лишь скребёт основание наручников, глушит внутренний скулёж и продолжает смотреть, ждать, желать.       Между бровей Зейна ожидаемо появляется складка. Так всегда происходит, когда Сайлас переходит черту и начинает извергать подобные безнравственные пошлости.       — Точно стоило заткнуть тебе рот, — всё же произносит Зейн, прежде чем упереться коленом в мягкий плен постели.       Сайлас не отступает — его заставляют это сделать, потянув за цепь, идущую вдоль позвоночника. Дыхание перехватывает уже от этого, а когда вторая ладонь Зейна ложится на пряжку ремня, тот и вовсе замирает от предвкушения.       Грудные клетки почти соприкасаются, оставляя между собой жалкие пару сантиметров. Сайлас упивается моментом их близости: когда остаётся последний рывок, когда лицом к лицу, чувствуя неровное дыхание друг друга. Не отводит взгляда, смотрит внимательно, утопает в чужом желании и передаёт тем самым своё. Не таится и не скрывается, демонстрируя то, как сильно он жаждет человека перед собой.       Зейн выдыхает в чужие губы, и Сайлас невольно чувствует покалывания на свежих ранах. Хочется оставить точно такие же на своём партнёре, но сдерживается, изводит сам себя.       Не переступает черту, которую они единогласно провели.       Не желает терять то малое, что имеет на данный момент.       От падения на спину заламывает руки. Сайлас на мгновение прикрывает веки, свыкается с неприятными ощущениями, но почти сразу удовлетворительно выдыхает. Ткань тесных джинс более не давит на его возбуждение, позволяя, наконец, вдохнуть полной грудью и чуть расслабить напряженные до этого колени. Ощущения влаги ложится на собственный живот вместе с членом, но это переносится намного легче, чем предыдущая пытка.       Подняв голову, Сайлас смотрит на стоящего перед ним на коленях Зейна. Из груди тотчас вырывается смешок от его сосредоточенного лица и предметов одежды, что тот продолжает держать в своих руках.       — Мне хотелось вызвать у тебя удивление, но твои эмоции превзошли все мои ожидания, — Сайлас заходится хриплым смехом, раскрываясь перед другим человеком сильнее.       Нога, до этого спокойно лежащая на кровати, приподнимается и ведёт по левому бедру Зейна. Сайлас больше ласково надавливает на его член, со жгучим удовольствием отмечая, что не один наслаждается всем процессом.       — Ну как тебе? — с усмешкой, понимая, что ответа ему, в принципе, и не нужно. Лишь бы сильнее раззадорить.       Раззадорить у него, правда, получается. Зейн на мгновение даже теряется, замечая отблеск алого камня в месте, где его быть не должно. Вычурно, блестяще, очевидно дорого — в стиле всё того же Сайласа, который всячески пытается набить себе цену и продемонстрировать свои превосходства и богатства.       Даже если речь заходить об анальной пробке. Просто смешно.       — Таких людей, как ты, я ещё в жизни не встречал, — говорит Зейн, отбрасывая, наконец, лишнюю одежду в сторону. В руки его возвращается хлыст.       — Невероятных? — интересуется Сайлас, давясь последними звуками слова и сильно прогибаясь в позвоночнике.       — Извращённых, — поправляют его.       Зейн ударяет стеком по внутренней стороне бедра: сильно, до разодранной кожи и выступившей из тонкой полосы крови. Не даёт вдохнуть или опомниться и впивается пальцами в свежую рану, не ослабляя боль, а разнося её по всему телу интенсивнее. Видит только-только затянувшиеся шрамы — воспоминания их прошлой встречи, и повторяет по памяти те, что уже успели зажить.       Бьёт по старому, изводит, словно вымещает на Сайласе свои эмоции, в частности — нескончаемое возмущение. На самом деле доводит того до исступления, чтобы больше сил не осталось на жалкие шуточки и неуместные замечания.       Тело под ним как змея: вздрагивает, изгибается, пытается сбежать. От боли, от наслаждения, что волнами приливает к паху и не выходит вместе с кровью. Пальцы сминают простыни под спиной, рвут дорогие ткани, а спину уже начинает болезненно тянуть от столь интенсивного напряжения.       Лишь когда из глотки срывается первый стон, разбавляя устоявшиеся звуки хлопков и шумного дыхания, Зейн останавливается. Больше не бьёт, не сжимает, не выпускает кровь — мягко, почти невесомо проводит по свежим ранам. Охлаждает и распаляет, замечая, как от каждого прикосновения к новому разрыву дёргается член Сайласа.       Кровь размазывается по загоревшей коже, охлаждая её осенним воздухом из приоткрытого окна. По рукам и ногам Сайласа проходят мурашки, а сам он смотрит на Зейна из-под опущенных ресниц. Грудь вздымается от частых вдохов, тело никак не может прийти в себя, а заминка со стороны кажется ещё более мучительной пыткой, чем постоянные удары хлыста.       — Может, ты… — Сайлас было открывает рот, пытается поторопить, но лишь звучно щёлкает зубами, когда ладонь Зейна более настойчиво впивается в разрыв, делая его глубже и больше.       — Вместо разговоров можно продолжать стонать. У тебя это отлично получается.       Зейн в последний раз грубо проводит ладонями по всей линии бёдер, прежде чем подняться на ноги. Сайлас щурится, преследуя взглядом его путь от тумбочки и обратно, и даже не вздрагивает, когда ног его вновь касаются. Сам помогает, удобнее устраивая те на твёрдых мышцах бёдер, и с жадностью наблюдает за льющейся на чёрную ткань смазкой.       Взгляд Зейна снова падает на драгоценный камень — он уверен, это не жалкая безделушка или подделка. Однако обращается с ней именно так; обращается, в общем-то, так же, как и с её хозяином: решительно и не церемонясь, почти сразу же откидывая в сторону с неким пренебрежением.       Хлюпающий звук сопровождается неприятной пустотой. Сайлас невольно шипит, когда пробку из него столько дерзко выдёргивают. От возмущения он разве что не замахивается ногой — только смотрит с явным недовольством, в немом возмущении пытаясь передать всё то невысказанное в сторону приглашенного им самим наглеца.       Проходив с этой самой пробкой добрые полдня, сейчас глава Онихиуса чувствует больший дискомфорт, нежели в первые полчаса-час непосредственно с инородным объектом в своём теле. Стенки сфинктера невольно то сжимаются, то разжимаются, не теряя разработанной формы, и от того нетерпение, что уже давно закипает в его теле, разгорается лишь сильнее.       Чёрт его побрал так подшутить. Кажется, таким образом он лишь себе ставит палки в колёса.       — Если бы ты и твой член не были так хороши, я бы прямо сейчас выпустил пулю тебе в лоб, — на эмоциях изрекает Сайлас, чувствуя, как в него входят сразу два пальца.       Шероховатая поверхность перчаток давит на мягкие стенки швами, неприятно откликается снизу живота, но Сайлас даже не пытается избежать этого. Милость в виде оголённых рук ему никто не предоставит, а желание, наконец, распрощаться с невыносимым возбуждением и получить то, зачем они здесь находятся, затыкает его рот мёртвым молчанием.       На его угрозы Зейн лишь усмехается.       — Благодарить себя или, тем более, свой член за подобную милость я не буду, — будничным тоном отвечает Зейн, всё в том же неторопливом темпе растягивая и без того разработанные стенки.       Зейн прекрасно знает, что они перешли черту пошлых шуток и заигрывания — сейчас был именно момент нетерпения. И именно в этом моменте Сайлас сбавляет ход неуместных комментариев или подначиваний, позволяя себе исходиться угрозами и требованиями. Возвращает привычный вид того самого «не последнего человека», выдвигая новые условия и гневаясь, если их не выполняли.       И Зейн в самом деле знает, что тот в любой момент может выбраться из сдерживающих пут. Выудить из-под подушки оружие, оставить в нём пару новых дыр. Придушить сильными руками, лишить головы одной только физической силой.       Но никогда Сайлас этого не делал. И не сделает. Зейн просто это знает.       А потому позволяет себе тянуть, медлить, дразнить. Упиваться мнимой властью перед тем, кто способен сломить его одним только словом. Щелчок пальцев способен разрушить все годы его тяжких трудов и похоронить имя, однако приказ, готовый сорваться с искусанных губ, остаётся запечатан под новым продолжительным стоном, так и погибая, будучи не озвученным.       Одно это осознание будоражит кровь, заставляя кипящей лавой бежать её по венам и концентрировать в паховой области. Зейн звучно сглатывает, подавляя в себе нетерпение и яростные желания, когда взгляд падает на мужчину перед ним: раскрытого, сдавшегося, позволяющего делать с собой всё, чего тот только пожелает.       Алая ткань рубашки намокла от пота, светлые волосы потемнели и прилипли к мокрому лбу. Кожа, окроплённая солоноватыми каплями и кровью, местами красная, местами чуть смуглая от загара, но одинаково блестит в приглушенном свете желтых ламп. Сайлас дышит громко, тяжело, часто, и смотрит — всегда смотрит: с вожделением, нетерпением, желанием.       Свободная рука чуть ослабляет удушающий галстук. Зейн смотрит в ответ надменно, почти холодно. Сам связывает себя цепями, не даёт ступить на шаг ближе. Не даёт пересечь тот рубеж, после которого лишь пропасть, падать в которую он себе позволить банально не может.       Запретный плод прямо перед ним — вытяни руку, поддайся. Зейн сильнее сжимает кулак и тянется вперёд, но не поддаваясь — избегая, заставляя Змия отречься от искушения и сбежать, жалко поджав хвост.       Сайлас громко выдыхает, когда его переворачивают и утыкают лицом в разодранные им самим простыни. Обожженная ударами кожа груди вспыхивает жаром, но даже это сейчас кажется сладкой негой на фоне сведённого до коликов тела. Сайлас почти расправляет плечи, ощущая боль в придавленных до этого руках, но не успевает толком расслабиться, когда его вновь тянут за цепь, в этот раз — на себя.       Сзади клацает пряжка ремня, шуршит жесткая ткань. Сайлас лишь немного поворачивает голову, наблюдает и не без разочарования отмечает, что Зейн вновь остаётся почти полностью одетый.       Даже смешно, при его личном внешнем виде.       Движения Зейна, пытающегося разорвать пакетик с презервативом, дёрганные, и это сильно заметно на контрасте с привычными спокойствием и сдержанностью. Сайлас, будучи на грани, не может удержаться и поддаётся моменту, вместо стандартного ругательства и подстрекательства поторопиться всё же изрекает очередной укол:       — У тебя точно всё хорошо? Тяжелый день, трудности на работе или в личной жизни? Если не хочешь обращаться к психологу, я всегда могу-!       — Ты всегда можешь заткнуться, — выдыхает Зейн, бесцеремонно проталкиваясь в тело под ним.       Рука натягивает цепь сильнее, заставляя Сайласа прогнуться в спине и приподнять бёдра выше. Лёгкое чувство удушения, наконец, вынуждает того замолкнуть полностью, а резкое, но столь долгожданное проникновение выбивает из него хриплый протяжный стон.       Увидь кто сейчас подобную картину, ни за что бы не поверил, что это тот самый многоуважаемый человек. Авторитет среди преступных организаций, глава одной из них. Тот, кто может устрашить самого бесстрашного одним своим именем.       И как Зейн умудрился оказаться в этой ситуации?       Он не хочет об этом думать.       Сейчас хочется лишь сильнее затянуть поводок. Закрутить тонкую и по сути своей бесполезную цепь вокруг ладони, второй сжать твердую и напряженную талию.       Слюна наполняет ротовую полость. Сайлас почти давится не то ею, не то собственными хрипами от каждого последующего толчка. Резкие и интенсивные, они раздаются звучными шлепками кожа о кожу, заполняя собой и звуки, и чувства, что с головой окунают в долгожданное ощущения получения желаемого.       Такой неприступный обычно, точно ледяной принц, сейчас одной спиной Сайлас может почувствовать весь жаркий запал, который на нём вымещают. В сильных ударах стеком, в агрессивных прикосновениях к коже, в быстрых проникновениях. Одно осознание того, что ему доступно наблюдать за подобными изменениями, причиной которым является он сам, вводит в некую эйфорию, заставляя чувствовать новый прилив возбуждения во всём теле.       Руки тянут назад, шею пережимает. Сайлас изгибается, как никогда и не перед кем не изгибался, избегает очевидного удушения и напрягает колени, пытаясь устоять в столь неудобном положении. Однако почти сразу же падает обратно на постель, когда от копчика вверх его прошибает острой и сшибающей с ног стрелой.       Тело невольно поддаётся вперёд, пытается избежать повтора, но Зейн удерживает крепко. Фиксирует на одном месте и продолжает толкаться туда, куда терпеть невозможно: от того, как приятно; от того, как невыносимо.       Сайлас с силой прикусывает губы, выпускает всё больше собственной крови, но не может сдержаться — всё равно не то стонет, не то скулит на каждом выдохе, широко распахнутыми глазами глядя и перед собой, и куда-то за грань видимого.       Звучание хриплого, низкого голоса бьёт по ушам Зейна, вынуждая по инерции протолкнуться в его тело с особой силой. Перед ним — растрёпанный затылок, сведённые лопатки, выступающие мышцы спины и напряженные, твёрдые бёдра. Бицепсы заведённых назад рук кажутся почти нереальными, словно нарисованные умелым художником или вырезанные талантливым скульптором, а вены на широких ладонях выступают так сильно, что становится видно очертания каждой.       С самого детства Зейну пророчили прекрасную семью. С пару месяцев назад один коллега ворчал, отмечая, что ему несомненно достанется самая заботливая жена на свете, а дети будут образцами послушания и воспитанности. На мероприятии недельной давности ему желали удачи в личной жизни и счастливого будущего.       Однако здесь и сейчас он находится в Зоне N109, и один вид мужчины перед ним заставлять забыть обо всех собственноручно выставленных принципах и планах на будущее.       Может, думает Зейн, он и есть тот самый извращенец?       Ведь, в ином случае, с чего бы ему связываться с таким человеком, как Сайлас?       Безумие, не иначе.       Мысль эта чешется на зубах желанием впиться в широкое плечо перед ним. Зейн жмурится, спорит сам с собой, поджимает губы. Старается, но всё равно кусает их, раздирая засохшую корочку и пуская кровь. Не поддаётся на провокации, не идёт на поводу греховных мыслей, но всё равно утыкается лбом в район шеи, собственной кожей ощущая, как сильно натягивается ошейник.       Ладонь, до этого удерживающая талию, опускается на внешнюю сторону шеи. Зейн придерживает, прижимает к себе ближе, даёт больше воздуха и спокойствия в и без того подгибающихся коленях. С доступом к дыханию Сайлас лишь громче выдыхает, проглатывая невнятные звуки.       — Если ты сейчас не дотронешься до моего члена, — в перерывах между хриплыми стонами проговаривает Сайлас, — я оторву тебе твой.       Сайлас знает, что это бесполезная просьба — Зейн никогда к нему не прикоснётся больше нужного. Тем более до столь интимных, «грязных» мест. Но всё равно каждый раз извергает из себя требования, высказывает свои желания и нетерпение, зная, что в ответ не получит желаемого.       Как и в этот раз. Зейн не поддаётся на провокацию, но позволяет облегчить участь страдальца: выходит из горячего тела, выпускает цепь из напряженных рук и опрокидывает его тело плашмя на кровать.       Боль от соприкосновения с вроде как мягкой тканью выбивает все мысли из головы, и Сайлас чудом не задыхается в веренице мятых простыней. Изгибаясь, чудом выбирается и даёт себе глотнуть воздуха, но не успевает и вдоха лишнего сделать, как вновь сжимает челюсть от ощущения нового проникновения.       Зейн движется прерывисто, с силой, явно находясь на грани, толкая тело под ним в такт собственному. Сайлас бесстыдно поддаётся этим провокациям, подстраивается под чужой темп. Зажатый между напряженным, запачканным животом и кроватью член, наконец, получает желанное соприкосновение хоть с чем-то. Не то, что бы ему хотелось, но уже это намного лучше полного бездействия.       Ладони Зейна опускаются на спину Сайласа, ведут по позвонкам, бокам, устраиваются на ягодицах. Ткань перчаток прилипает, почти раздирает на каждом прикосновении. Хочется вцепиться зубами, содрать, разорвать в клочья, чтобы прямо так — кожа к коже, жар к холоду. Сайлас знает, что Зейн на подобное никогда не согласится. Никогда не притронется к такому, как он: низшему, запятнанному, порочному.       Грязному и недостойному такого светлого и чистого, как он сам.       Интенсивные стимуляции не дают более терпеть. Сайлас поддаётся бёдрами ещё один раз, прежде чем напрячься всем телом, заглушая себя самого протяжным и непристойно-громким стоном. От силы сжатых век перед глазами белеет, после — чернеет вместе с долгожданным удовлетворением и лёгким опустошением.       Сторонние проникновения вызывают пусть и несильный, но явный дискомфорт, и Сайлас непроизвольно мычит, пытаясь поддаться вперёд и уйти от этого чувства. В протест на это бёдра его сжимают с особой силой, не давая отступить — лишь притягивая, прижимая ближе.       Зейн громко выдыхает, когда член его сжимают в агонии удовольствия. Сам жмурится, глубоко вдыхает ароматы некогда чистого белья, потухшей свечи и чужого одеколона, перемешанного с потом, прежде чем толкнуться в последний раз. Изливаясь, ещё на пару мгновений так и замирает, утыкаясь лбом в широкую спину перед ним, прямо между сведённых лопаток.       На какое-то время в помещении наступает тишина. Они дышат: сбивчиво, но в унисон, не давая понять, кому принадлежит этот или другой рваный вдох. Забывчивая гармония, мираж на грани безумия распускает неведомое, не озвученное, но крошится, стоит обоим прийти в себя.       Зейн отстраняется первым, и без его тела, прижатого сверху, становится до мурашек холодно. Сайлас не подаёт виду, что его что-то не устраивает: ловко приподнимается, придвигается ближе к резной спинке и усаживается на постели удобнее. Руки, до этого скреплённые между собой, с лёгкостью находят свободу, и он больше лениво тянется к верхнему ящику тумбочки. Выуживает пачку импортных сигарет — плохая привычка на редкие случаи, подобно этому.       Первая затяжка ложится тяжестью на груди. Сайлас уверен, что это именно из-за сигарет, а не из-за мужчины, что уже заканчивает приводить себя в относительно опрятный вид.       Глава Онихиуса наблюдает, как тот выбрасывает в урну грязные салфетки и использованный презерватив. Оглядывает расправленные рукава, поправленные волосы в неряшливой, но всё равно идеальной укладке, и ладони, наконец-то открывшиеся из-под треклятых перчаток.       Увитые нитями синих вен, с длинными, выразительными пальцами. И впрямь, быть музыкантом ему подошло бы намного больше, чем хирургом.       Тогда, возможно, между ними, кроме секса, было бы хоть что-то общее.       — Уже уходишь? — голос Сайласа хрипит, звучит ещё ниже, чем обычно. — Я думал, мы могли бы пойти на второй раунд.       Зейн останавливается от сборов, оборачивается на того в пол головы. Оглядывает его: всё ещё голого, в одной рубашке и собственной сперме. Потный, грязный, безмолвно кричащий о том, чем только что занимался.       Полнейший бесстыдник.       — Времени нет, — и даже в интонации проскальзывают уже успевшие забыться за последний час холодные нотки.       Сайлас щурит глаза. Видит, как тот отводит взгляд: от ран на бёдрах, следов на запястьях. Он уверен — на шее ещё хуже, и скрывать это придётся ни день и ни два. Это не заботит самого Сайласа, но, он уверен, заботит того, кто поднимает уложенную на кресло сумку, чтобы убрать в неё испорченные перчатки.       Глядя на спину своего гостя, Сайлас изрекает больше импульсивно:       — Может, тебе стоит уйти с этой работы? Я могу тебя обеспечить на всю оставшуюся жизнь, — сигаретный дым скрывает его лицо, но не может скрыть острого оскала. — Не придётся столько вкалывать и выслушивать этот бред старых бездарей и неблагодарного сброда.       Сайлас усмехается, пытаясь за этой шутливой беззаботностью скрыть то, как сильно сейчас себя ненавидит. За связку нескольких слов, за необдуманное, вырвавшееся по наитию. За то, что крутится в голове, запертое десятью замками, открывать которые и самому порой страшно.       Однако иногда сложно удержаться от того, что создаёт самый настоящий гомон: что в голове, что в самой груди. Оно не даёт работать, думать, спать, банально жить.       Уловка не работает — Сайлас замечает это по замершим плечам, по лёгкому вздрагиванию. По леденящему душу взгляду, что, как сталь, опрокидывает на голову ушат холодной отрезвляющей воды.       — Не переходи черту, Сайлас. Мы не в тех отношениях.       Сайлас не отвечает. Прячет в дыме уходящий силуэт, провожает того до самого выхода. А когда дверь за Зейном закрывается, смотрит ещё с секунду, две. Затягивается. И невольно ломает оставшуюся часть сигареты пополам.       В воздухе витает смешанный запах кондиционера для белья и уже давно потушенной свечи. Ароматы эти, смесь цветов и пряных специй, не перебиваются ни потом, ни сигаретами, и разъедают глотку.       Он обязательно сохранит их, как ценнейшую память.