Переполох в грушевом саду

Се-эр выступает одним из первых — после своего выступления он спешит переодеться, чтобы прийти в зал. Ему хочется посмотреть на Е лаобаня на сцене: скорее всего, он заменяет Чжоу лаобаня. Тот должен был представлять "Пагоду Лэйфэн", но, видимо, снова приболел. Теперь понятно, почему Се-эр не слышал за кулисами Вэнь лаобаня — того обычно слышно издалека, со всеми его ужимками... Не то чтобы Се-эр его не уважал, конечно, но он недостаточно сердечен, чтобы испытывать к своему главному сопернику среди сяошэнов искреннюю симпатию. Чжао Цзин оставил для него место за главным столом — Се-эр оказывается рядом с Гао лаобанем и приветствует его. Тот кивает в ответ и снова смотрит на сцену; сегодня его первый ученик, Дэн... Дэн что-то там играет Баогуна. Понятный выбор, хоть и скучный; Гао Чун сам всю жизнь играл в амплуа цзин, и в качестве программного номера тоже решил показать именно это. Се-эр едва слышно вздыхает. Он и сам здесь для того, чтобы показать их труппу в лучшем свете; он всё больше понимает Чжоу лаобаня и даже немного завидует ему. Се-эр любит выступать, но вся эта возня в оперных кругах начинает его раздражать — чтобы быть успешным, нужно поддерживать хорошие отношения с другими труппами, а для этого нужно показывать им свое уважение, являясь на такие мероприятия, иначе Чжао Цзин снова заведет разговоры о том, что Се-эр не заботится о будущем театра. Он бы лучше потратил это время на тренировки — но он обязан Чжао Цзину всем, и тот не упустит шанс об этом напомнить. За столом идут обычные для таких вечеров разговоры — кто женился, кто взял новых учеников, кто что собирается ставить; когда заходит разговор о Чжоу лаобане, Се-эр начинает прислушиваться. — Я слышал, он собирался поехать лечиться, — начинает Чжао Цзин своим любимым голосом-для-сплетен, и Гао Чун громко фыркает. — Молодежь пошла совсем больная, — говорит он, ставя чарку на стол с большим усилием, чем необходимо. — Я видел за кулисами малыша Чэнлина — что он играет сегодня? У Се-эра есть догадки. Чжоу лаобань известен своими женскими ролями — в качестве Цинь Сянлянь Се-эр предпочел бы его, а не дочку Гао Чуна, — и Чжан Чэнлина он учит тому же самому. А где воинственная дань, там и шэн-ребенок... — ...ну не один же он будет выступать, а больше из "Четырех сезонов" сегодня никого нет, — замечает кто-то еще, когда Се-эр выныривает из своих мыслей. — Разве что они пригласили кого-то со стороны. Се-эр почти уже решается вступить в разговор, но тут предмет обсуждения появляется на сцене — сначала Е лаобань, уже в костюме и с оружием, а за ним и Чжан Чэнлин — это не первое его публичное выступление, но в роли Нэчжи Се-эр его еще не видел. Такой тишины в зале Се-эр не помнит — он украдкой смотрит по сторонам, но и за их столом, и за соседними люди прилипают взглядами к сцене; впрочем, надолго их не хватает, и вскоре начинаются шепотки. — Кто играет Сунь Укуна? — спрашивает Гао Чун негромко, и Чжао Цзин нервно закусывает губу. — Не из школы Шэнь? Но Шэнь лаобань сказал бы нам, если бы отправил кого-то выступать с Чжан Чэнлином... У "Четырех сезонов" нет никого, кто бы играл Сунь Укуна, они не занимаются обезьяньими пьесами. А больше, пожалуй, и некому, "Четыре сезона" много с кем поссорились, никто не стал бы давать им своих актеров. Се-эр прочищает горло. — Чжан Чэнлин называл его "Е лаобань", когда мы были за кулисами, но я не знаю никого по фамилии Е. Возможно, он приезжий. Вэнь лаобань ведь не из Бэйпина, возможно, это какой-то его знакомый с юга. Гао Чун смотрит сначала на Се-эра, потом снова на сцену; там Сунь Укун как раз снисходительно хлопает Нэчжу по голове в знак одобрения, и Се-эр снова вспоминает их встречу в гримерке. — Е лаобань... Внук? Жун Сюань годился ему в сыновья. Е Байи сейчас под сотню — если он, конечно, еще с нами. Или приемный сын... Но это похоже на школу Е. — Гао Чун оценивающе цокает языком. — Видишь вот этот прыжок? Это школа Е, потом Жун Сюань обучил этому Шэнь Шэня, и тот добавил его в свой репертуар. Жун Сюань тогда многому нас всех научил... у него был свой взгляд на вещи. Ну всё, началось, думает Се-эр с тоской. Он не первый раз слышит про Жун Сюаня — непревзойденный талант, смелый новатор; послушать стариков, так он самолично изобрел всё, что они сейчас делают на сцене. Е лаобань, впрочем, не слышит их разговоров — он, самонадеянная обезьяна, лупит посохом Нэчжу; он двигается так легко и непринужденно, что Се-эр забывает даже, какой невероятный навык для этого нужен. Десять секунд на сцене требуют десяти лет тренировок; Се-эр не удивился бы, если бы Е лаобань и правда тренировался сотню лет. Но человек, который был с ним до этого, явно не был столетним стариком; Се-эр встает сразу после того, как Нэчжа и Сунь Укун уходят со сцены, чтобы поймать Е лаобаня и поговорить с ним. Однако за кулисами только растерянный Чжан Чэнлин; Е лаобаня и след простыл. Ну и дела. Становится всё интересней. *** Он не единственный, кто задает вопросы; через своих людей Чжоу лаобань сообщает всем, что понятия не имеет, где Е лаобань сейчас и что ему нужно; он явился в их труппу, предложил подменить Чжоу лаобаня на время болезни, а после выступления на юбилее Оперной ассоциации исчез бесследно. Документы у него, понятное дело, никто не спрашивал — в их кругах принято верить людям на слово. Поиски, кажется, заходят в тупик; сплетники пытаются собрать всё, что известно о школе Е. Говорят, что Е Байи, основатель школы, выступал в амплуа учоу; Се-эр, поразмыслив, соглашается. Учоу, значит, не ушэн — комический герой, а не храбрый воин. Сунь Укуна играют и те, и другие, но Е лаобань похож на человека, который не боится быть смешным. Это внушает Се-эру некоторое уважение и даже ужас — он сам до истерики боится быть объектом насмешек, боится показать свою слабость; поэтому он прячется под слоем грима на сцене и под дорогой одеждой вне сцены, прикрывается своим статусом сына Чжао Цзина, лишь бы не вспоминать, что он может быть уязвим. Когда у него сломался голос, и женское амплуа оказалось исключено, мысль играть чоу даже не пришла ему в голову — несмотря на их высокий статус в труппе... нет. А Е лаобань не боится — и это пугает и интригует одновременно. Се-эр не знает, впрочем, действительно ли Е лаобань и есть тот самый легендарный Е Байи. Если нет, то он явно ученик школы Е, родной или приемный сын или внук основателя; если да... Сколько же ему лет на самом деле? Как он сохраняет молодость? Кто-то говорит, что Е Байи пропал тогда на пике славы; часть считает, что он уехал на запад. "Верхом на журавле", добавляет кто-то еще. Цинь Сун приносит еще одну версию — говорят, что Е Байи связался тогда с духом обезьяны; в обмен на вечную молодость он обречен теперь играть Царя обезьян вечно. Но зачем он тогда явился в Бэйпин? Ради одного выступления, чтобы выполнить условия контракта? Зачем он мешал тогда Се-эру? Связан ли он с Жун Сюанем и его смертью? Слишком много вопросов, а ответа никак не находится; Се-эр пытается переключиться на другую тему. Он разучивает вместе с Чжао Цзином партию Сыма Чжао; Чжао Цзин в свое время блистал в этой роли вместе с Гао Чуном и прочими, до того, как неудачный перелом лишил его возможности выходить на сцену. Сегодняшний кусок кажется Чжао Цзину достаточно простым, так что он показывает основные движения и оставляет Се-эра тренироваться самостоятельно; Се-эр покорно отрабатывает движения, когда ему в голову вдруг прилетает... орех? И еще один. И еще. Се-эр начинает вертеть головой и на крыше обнаруживает — Е лаобаня? — Привет, — тот машет ему рукой. — Давно не виделись. Се-эр любит врать себе, поэтому тут же думает — и не увиделись бы еще, но на самом деле он... рад его видеть? Се-эр слишком много думал о нем в последние недели. Когда смотрел чужие выступления, когда готовился к своим — пару раз он слышал шаги снаружи гримерки и мелочно надеялся, что это Е лаобань. И вот он явился — в той же потертой куртке, но уже без грима; он спрыгивает во двор с кувырком и подходит к Се-эру. Сегодня он без грима; даже так в нем все равно есть что-то обезьянье. Се-эр сам шагает ближе, рассматривает его лицо — Е лаобань чуть морщится, заметив это. — Кто ты такой на самом деле? — Се-эр не успевает поймать себя за язык. Е лаобань вздыхает. — А ты любопытный. Пойдем со мной, расскажу. Се-эр быстро переодевается и выходит за ворота; Е лаобань поднимается с корточек и хватает его за руку, тянет за собой. В переулках много народа, и на них никто не обращает внимания; пару раз Се-эр кивает шапочным знакомым, но не останавливается. Е лаобань приводит его в лапшичную в другом районе и машет рукой хозяину; тот снимает полотенце с плеча и принимается за готовку. Се-эр брезгливо трогает липкий стол. — Расслабься. Ты же не со стола есть будешь. — Е лаобань откидывается на спинку стула. — Как тебя зовут? Кто ты такой? Зачем ты приехал в Бэйпин? Е лаобань закатывает глаза. — Началось. Ладно, я обещал. Меня зовут Е Байи. Я актер. Приехал посмотреть, что у вас тут происходит. Хотел тихо сходить на юбилей, но этот чахоточный заболел, и я решил — давно я не выходил на пекинскую сцену... Ну да, я последний раз тут был еще с Жун Сюанем. Это около двадцати лет назад; Е Байи никак не может быть меньше шестидесяти. — Сколько тебе лет? — Се-эр не обращает внимания на принесенный им чай; Е Байи же берет гайвань в руки и приподнимает крышечку. Чай в таких местах обычно так себе, самый дешевый; Чжао Цзин приучил Се-эра к дорогим сортам и изящному фарфору, но Е Байи, кажется, вовсе не обращает внимания на качество чая, пьет с удовольствием. — Я не помню, — говорит он, ставя гайвань обратно на стол. — Я родился в год Белой обезьяны. Сам считай, когда это было. Се-эр считает — под восемьдесят; Е Байи на вид не больше тридцати. — Разговоры, что у тебя уговор с духом обезьяны, правда? — Се-эр подается вперед. Он привык считать себя современным человеком, верящим в науку и технологию; но что-то в Е Байи есть такое, что противоречит всем представлениям Се-эра о мире. Е Байи вдруг оживляется — им приносят блюда, и Е Байи тут же берет палочки; втянув в себя половину огромной порции лапши, он снова смотрит на Се-эра своим пронизывающим взглядом; у тридцатилетних такого не бывает. Да и у стариков бывает не у всех — год Белой обезьяны ведь был и в прошлом цикле, и в позапрошлом... — Я и есть дух обезьяны, — наконец говорит Е Байи и отщипывает от паровой булочки. — Ешь, пока не остыло. На дальнейшие вопросы Е Байи отвечать отказывается; вместо этого он расспрашивает Се-эра про оперные круги. Кто где выступает, кто чей ученик; судя по именам, которые он называет, он и правда давно не бывал в Бэйпине. Спрашивает он и про самого Се-эра — и почему-то Се-эр не может ему соврать. Он не родной сын Чжао Цзина, это всем известно; Чжао Цзин нашел его на юге, когда ездил в Юньнань — как раз за чаем. Нашел, решил, что сирота-южанин сможет стать неплохим актером, и увез с собой на север; с тех пор Се-эр живет в Бэйпине и учится опере. — Тебе нравится? — спрашивает Е Байи с набитым ртом. Се-эр кивает. Ему много чего не нравится в его жизни, но он любит выступать; многие в их кругах хотели бы заниматься в жизни чем-то другим, но Се-эра вполне всё устраивает. Если бы он остался на юге, то работал бы в поле; актерская профессия не из простых, но Се-эр вполне ей доволен. Когда они доедают, Се-эр платит за их еду сам — это вознаграждение за историю; Е Байи хмыкает, но не комментирует. На улице он тянет Се-эра за собой вперед, но тот сам перехватывает его руку и толкает Е Байи в переулок, прижимает к стене в темном углу. — Ты мне должен, — он смотрит Е Байи в глаза, а потом придвигается и целует его — настойчиво и жадно. В прошлый раз они оба были в гриме, но сейчас им ничего не мешает. Он готов, что Е Байи даст отпор, но тот не сопротивляется — наоборот, он отвечает на поцелуй, сам кладет ладонь на плечо Се-эра, притирается к нему бедрами. Когда они наконец отрываются друг от друга, им нужно время, чтобы перевести дыхание; Се-эр не отпускает Е Байи, чтобы тот не ускользнул, как в тот раз. — Интересно, — говорит Е Байи, медленно выдыхает. Он не пытается вырваться, стоит смирно; Се-эр видит в его глазах тень улыбки. — Очень интересно. Почему-то Се-эру кажется, что тот имеет в виду вовсе не поцелуй; но он не успевает задать вопрос, как Е Байи снова хватает его за руку и ведет за собой. Он останавливается только перед невзрачным двором, толкает дверь и тянет Се-эра внутрь; тот делает шаг за порог и останавливается, чтобы оглядеться. Двор и дом выглядят заброшенными — краска на деревянных панелях облезла, между каменными плитами двора проросла трава; Е Байи закрывает дверь на засов и ведет Се-эра в дом. — Не на улице же, — говорит он, усаживая Се-эра на холодный кан; Се-эр не успевает ответить, как уже его жадно целуют. Е Байи явно знает, что делает; он ловко раздевает Се-эра до белья и раздевается сам, толкает Се-эра лечь — Се-эр может только подчиниться, ошеломленный таким напором. Впрочем, он совершенно не против — Е Байи интригует его. Се-эр одновременно верит и не верит его историям — или Е Байи очень талантливый лжец, или Се-эр вот-вот переспит с духом обезьяны. Оба варианта его в целом устраивают. — Ты слишком громко думаешь. — Е Байи прикусывает его плечо; Се-эр выдыхает. — Ты слишком долго тянешь, — он перекатывается и сам прижимает Е Байи к кану; тот смотрит ему в глаза, а потом вытягивает руку вбок и достаёт из-под тюфяка небольшой флакончик. — Рискнешь? Се-эр целует-кусает его и перехватывает флакончик. — Вопрос к тебе, — он с усилием проводит ладонью по бедру Е Байи. Тот тихо смеется и кивает, сам разводит ноги. Кто бы он ни был, устроен Е Байи так же, как и остальные мужчины; Се-эр ласкает его, наблюдая, как Е Байи отзывается на прикосновения. Никакого стеснения — любому другому любовнику Се-эр уже заткнул бы рот, но он подозревает, что Е Байи это только распалит еще больше. — Хватит возиться, — Е Байи прерывает его мысли, отталкивает руку Се-эра; мгновение, и Се-эр уже распростерся на кане, а Е Байи оседлал его бедра. — Я не сломаюсь, — он наклоняется поцеловать ключицы Се-эра, проводит по его шее языком; у Се-эра темнеет в глазах и от его наглости, и от возбуждения. — Ты... — ему снова не дают договорить; Е Байи ловко опускается на его член. — Помолчи, — Е Байи начинает двигаться, ищет ритм — Се-эр мстительно отказывается ему помогать. Его одновременно раздражает и заводит наглость Е Байи. Се-эр — приемный сын Чжао Цзина, одного из самых влиятельных людей в оперном кругу, никто, никто не смеет себя так с ним вести. Никто, кроме Е Байи — тот не боится ни небес, ни земли, двигается развязно, запрокидывает голову — Се-эр видит в этом вызов и злится на себя, что так легко ведется на провокацию. Он кладет ладони на ягодицы Е Байи, сжимает, и тот давится стоном; Се-эр прячет ухмылку. Они оба уже близко; Се-эр несильно шлепает Е Байи по бедру, и тот сжимается, резко наклоняется вперед. Се-эр ловит его в объятия, сам вбивается в него и тоже кончает; перед глазами у него плывет. Когда он приходит в себя, Е Байи уже растянулся рядом с ним; на шее у него Се-эр видит след от укуса. — В следующий раз я тебя привяжу, — говорит он. Е Байи поворачивает голову, осоловело моргает — и начинает смеяться. — Что смешного? — Уже строишь планы? — Е Байи обтирается смятой нижней рубашкой Се-эра, а потом кидает её в хозяина. — Ты всегда такой смелый? — ...и рот тебе заткну, — Се-эр с сомнением смотрит на грязную ткань, но выбора у него нет — никакого полотенца в пределах видимости не наблюдается. — Посмотрим. Если сможешь меня связать, я буду не против. Е Байи встает, ходит по комнате, собирая одежду, — как и был, совершенно голый; Се-эр садится, чтобы понаблюдать. По Е Байи видно, что он много тренируется — сплошные жилы, неудивительно, что в выступлении с Чжан Чэнлином он двигался так легко. — Одевайся, — он кладет охапку вещей рядом с Се-эром. — Или заночевать решил? Будешь храпеть — выгоню. — Ночевать? В этом хлеву? Хоть бы пыль вытер, прежде чем любовников водить, — Се-эр морщит нос. — Ты за этим сегодня пришел меня искать, кстати? Не то чтобы Се-эр был против. У него нет недостатка в партнерах, но Е Байи интереснее прочих — что-то в нем цепляет взгляд. — Нет. Я планировал поговорить. Но ты сбил весь настрой для разговора, — Е Байи пожимает плечами и сам начинает наконец одеваться. — В следующий раз. Ага, он тоже строит планы. Се-эр одевается — грязную нижнюю рубашку он оставит здесь, не последняя. — Не провожаю, выход сам найдешь, — Е Байи уже, кажется, потерял к нему интерес; Се-эр прикусывает язык. У двери он оборачивается: Е Байи сидит на корточках у очага, разводя огонь, и на мгновение Се-эру кажется, что глаза у него светятся. Он встряхивает головой, чтобы избавиться от наваждения, и ступает за порог. В следующий раз; Се-эр уверен, что он обязательно будет.