Как полагается художнику

Всё вокруг какое-то тёмное, нечёткое, точно заволочённое непроглядным утренним туманом или густым дымом странных благовоний, пропитывающих резким запахом всю комнату, стены которой как-то странно.. сдвигаются? Нет, именно плывут, причём хаотично, в разброс, то и дело демонстрируя жуткие лица с красными глазными яблоками, суженными зрачками, тоже мечащимися туда-сюда в пределах радужки и, совершенно сводя с ума, по ней. Цвета крови и ржавчины смешиваются во что-то единое, но не совсем целое, и разводами стекают вниз, выступая склизско-густоватой массой из-под потолочного плинтуса, который под напором будто гниёт и осыпается крошками. Престон, извиваясь и подрагивая, дёргает ногой, чтобы подмять её под себя, задевает мольберт, с шумом падающий на пол. Бумага стремительно размокает в пролитой воде, расплывается полупрозрачными пятнами краска, но его сейчас заботит далеко не это: слизистую носа неоправданно сильно, но явно заслуженно, жжёт, неприятно сушит. Глаза слипаются из-за влаги, солёные слезы обжигают щёки и щиплют обкусанные губы. Чувство окрыления, эйфории и вседозволенности снова растворяется в необъяснимом тумане, а ему на смену приходит паника, абсолютное непонимание, полная потеря в пространстве. Так происходит каждый раз, последствий употребления чудотворного порошка избежать невозможно, они настигают неминуемо и быстро, не оставляя время на раздумья, но сейчас всё кардинально отличается от привычного бэд-трипа. Руки, как всегда, жутко-мучительно трясутся, голова раскалывается, будто по ней бьют молотом или, скорее, топором, но появляется ещё одно новое ощущение – "их" взгляды завораживают и вгоняют в панику. Кем были эти "они" Престон не имеет понятия. Были ли они вообще? Тем временем непонятная субстанция, сочащаяся по ожившим стенам, противно булькает хором со всех сторон, затекает в раскрасневшиеся настенные глаза, которым, кажется, на неё наплевать совсем: они не моргают, не слипаются, ноль реакции, только смотрят, уже все, в одну точку – на единственного реального здесь человека, изредко переглядываясь между собой, но не будто передавая знаки, а просто бесцельно, резко, как по алгоритму. И вытекает из них та кроваво-ржавая жижа уже с мерзкими сгустками непонятного происхождения, заполняя своей массой комнату, заливая пол, посреди которого – мольберт, увязший уже полностью. Рядом стул, у которого ножки подкашиваются, как у оленёнка, вышедшего зачем-то на лёд. А на стуле Престон, он сам тоже, как оленёнок, но только тот, что в свете фар: смотрит на это всё. Не смеет закрыть глаза, по ощущениям кровоточащие, потому что стоит это сделать – и он захлебнётся, утонет, пойдёт ко дну в собственной квартире, и никто его не помянет, никто и не узнает, что он на самом деле тут: ни на какой не на выставке, как говорил знакомым, а прямо здесь, гниёт и разлагается под толщей кошмара. Будет гнить, если закроет глаза – так кричит ему подсознание. И он бесконтрольно ссытся под себя, крупно дрожит, рыдает и глухо сипит, потому что стоит издать хоть звук – неизвестные "они" наверняка услышат и накинуться, горло уже пересохло, а связки сковал скользкий ужас. Но среди чёрного месива мыслей, тушащих свечку-мозг из воска-сознания, возникает, мелькая тусклым светом, искра-идея. И пока что-то ещё поддаётся здравому мышлению, пока руки, пусть извиваясь в диком треморе, слушаются, художник нащупывает где-то у себя под ягодицами телефон, слегка мокрый от проступившей через ткань штанов мочи, и, чуть не падая в бурлящее болото, с трудом попадает по нужным кнопкам. Пароль ввести получается с пятой, шестой или седьмой попытки – он не всчитывался; а найти нужный номер и то сложнее, но он находит, жмёт кнопку вызова и метается взглядом из стороны в сторону при каждом тяжёлом, протяжном гудке. Наконец из динамика доносится голос: — Слушаю? — посреди ночи он не сонный, но точно уставший. — Ло. Ло, я опять.. это.. — художник мямлит почти неразборчиво, захлебываясь слезами и шмыгая носом, полным соплей. Дышать жутко тяжело, в том числе из-за ужасных, неприятно подёргивающих, и отдающих болью гнойников. Тяжёлый, наполненный огромным грузом раздражения и недовольства вздох режет ухо, сердце, мозг, всего Престона не просто пополам, а на множество частичек с чёткими кровоточащими краями. Собеседник явно понял, что имеется ввиду под "этим" и крайне недоволен. — Сейчас приеду. — говорит он строго, но, выдержав паузу, добавляет, — держись. Ло, хмуря брови, кладёт трубку и тут же принимается вызывать такси. Адрес, указанный местом окончания поездки, отмечен искусственным интеллектом приложения, как "дом", за счёт того, что пользователь, то бишь Лололошка, провёл там наибольшее количество дней и ночей. От струящейся по венам обиды возникает жгучее, в какой-то мере невежественное желание приложить хозяина того дома головой о какую-нибудь твёрдую поверхность, не жалея сил. Ненависть горе-спасатель кокаинового наркомана вымещает на кнопке "заказать" в приложении таксопарка. Радует хотя бы скорость: ближайшая машина в двух минутах. Ветровка, которая точно не спасёт от бушующего в городе не первый день снегопада, падает на плечи, обеспечивая какую-никакую защиту от мороза, властвующего снаружи. Дорога, впрочем, быстро пролетает за раздумьями, уколами обиды, глубокого разочарования в близком человеке, которые режут хлеще ножа, вбиваясь наточенным руками собственного друга остриём прямо в грудную клетку. Саднит глубокая рана на сердце. Ведь Лололошка очень хорошо помнит, как две с половиной недели, казавшихся тогда длительностю за два тягучих месяца, он практически круглосуточно сидел с Престоном в его холодной из-за вечно открытого на проветривание окна квартире, делая всё, чтобы тому было легче пережить ломку: всячески отвлекал его от мыслей о наркотиках; неумолимо строго следил за, даже самую малость, подозрительными действиями; ласково поощрял силу воли; терпел все внезапные всплески агрессии, полную апатию, бессонные ночи, истерики, слёзы, крики; в конце концов трахался с ним в самых разных неприличных позах и одеждах, дабы доставить зависимому хоть какое-то удовольствие, от резкого недостатка которого тот мучался в агонии синдрома отмены. И всё это – ради чего? Ради того, чтобы через полтора месяца снова слышать эту отвратительную несвязную речь опьянённого грязным порошком идиота? Противное месиво из тёмно-багровой массы, полной сгустков, точно кто-то, может сам Престон, схаркивал сочащуюся по горлу, свернувшуюся кровь, формирует собой причудливо-пугающую, нагоняющую животный ужас фигуру: многие руки растут из самых разных мест и хаотично изгибаются в резких позывах, голова возникающего чудища непропорционально большая, ноги же слишком тонкие, сложенные редкой гормошкой, как будто кости переломаны и натягивают за собой тонкую кожу – создается впечатление, что тело сокрее левитирует, нежели действительно держится на них. Тянущиеся за конечностями и иными отростками нити жижи при каждом роботизированном движении рвутся с хлюпаньем и крупными брызгами, кажется, прожигающими даже кожу. И оно, это ужасающее склизское создание, стремительно движется в сторону Престона, намереваясь, видимо, ухватить одной из своих костлявых рук. Немой крик рвёт горло, прокушеная губа пульсирует и кровь тоненькой струйкой ползёт по бледному подбородку, обжигая кожу. Страх захватывает всё тело, окутывает холодным туманом, но обжигают кожу прикосновения нечести, заставляя закусить до крови и язык, а глаза сильно зажмурить в ожидании и практически полном смирении с предстоящей агонией. Рыдающее и дрожащее тело беспомощно содрагается, прижимает к себе ноги, группируется, как будто готовясь к неминуемой смерти, в попытках спрятаться от всего окружающего его ужаса. Правда, замурованная в бетонных стенах сознания, в том, что ужас здесь – только он сам. Весь в слюнях и соплях, смешавшихся в одну жидкую субстанцию со слезами, грязный, вонючий и обоссаный, в пустой квартире посреди жуткого беспорядка. Сколько он здесь не убирался? Две недели? Три? Неужели все полтора месяца? Ло тяжело вздохнул, понимая, что совесть не позволит ему оставить это всё в таком виде, а ведь он ещё не заглядывал на кухню, там наверняка уже ползают тараканы по остаткам еды. «Если он вообще ел хоть что-то» – добавляет к своим и без того мрачным мыслям. Непутёвый наркоман заговорил ровно через четыре минуты и сорок три с половиной секунды. Его личный спасатель с замиранием сердца считал, поговаривал каждую про себя. «Двести восемьдесят. Один. Два. Три. Четы-..» — П-пить.. — сухой стон прервал внутренний секундомер, и с ним будто вышла через обезвоженную глотку душа вместе с остатками наркотика. И хотелось бы сказать, что ужасный груз боли и страха тут же грохнулся куда-то на пол, будто резко полегчало, но это был бы самый злостный обман, после, конечно, фразы типа «это последний раз, клянусь». Лололошка больше не верил клятвам. Ничьим. Особенно Престона. По крайней мере так казалось. Как и казалось, что сейчас он влепит этому мудаку, не заботящемуся вообще ни о чьём, в том числе своём, состоянии, пощёчину, да так, чтобы тут же выбить всю скопившуюся в блондинистой говоловёшке дурь; отчитает его как следует, плеснет этой ледяной водой ему прямо в лицо, чтобы отрезвить окончательно и показать всё своё презрение, которое уже разрывает давлением черепную коробку, заполнив её всю. Престон закашлялся, обливаясь и давясь жадными глотками из стакана, приставленного к налитым кровью губам. — Пей аккуратннее, — в грубом шёпоте отразилось волнение, — слышишь? Но эти слова пронеслись мимо чужих ушей, даже не залетая в одно, чтобы вылететь из другого. Не последовало на них никакой реакции, только просьбы о большем количестве жидкости. Второй и третий стакан Престон выдул крайне стремительно, но не насытился, поэтому, уставший бегать на кухню, Лололошка принёс ему весь графин. Наконец напившись, художник уснул. Вот,э так же, как и сидел. Просто заснул. Не понадобилось никаких успокаивающих слов, вроде «я рядом» и «это всё нереально». Какое-то подобие защиты, триггер для успокоения, создало даже простое присутствие здесь другого человека, и не абы какого, а именно того самого. Фронт работы был назначен быстро, и для начала следовало перенести художника на диван и переодеть во что-то.. сухое. Если с первой половиной дела он справился быстро, то вторая требовала приложить больше усилий, чтобы не разбудить мученика. Заморачиваться с поиском чистой одежды не стал: вытянул из кучи ношеного белья более-менее свежие на вид шорты, понюхал их для пущей достоверности, вынес вердикт: «сойдёт». Раздевать Престона было не так мерзко, как в первый раз, несколько месяцев назад, когда приходилось бороться с блоком собственной морали. Отвращения к пропитанным мочой штанам и старым, ужасно воняющим, семейникам тоже не было – оно уже давно притупилось в ходе многих незаконных, аморальных и просто неприятных деятельностей. Сколько времени заняла уборка: разгребание вещей, стирка, чистка поверхностей, мойка посуды, было сложно сказать точно. Может, пару часов, а, может, всю ночь? Такая мелочь не имела значения в сложившейся ситуации, как рассудил сам уборщик. Между делом подумалось, что стоило бы узнать, кто тот смельчак, решившийся продать наркотик его парню. Так ведь можно обозвать эти сомнительные взаимоотношения? Всё-таки, официально они не расставались – оправдывал себя Ло. Вышел из своеобразного транса он только тогда, когда, находясь на кухне, услышал скрип половиц из спальни и тут же, откинув куда-то в сторону всю кучу размышлений о дальнейшем плане действий, зашагал навстречу. Стук. Глухой, больной – Престон упал на колени, то ли от отчаяния, то ли от усталости, то ли.. от возникшего желания новой дозы? Ло старается откинуть последний вариант к остальным лишним мыслям и подходит, чуть медля, опускается рядом на пол. Престон лепечет отчаянно, но хрипло, с тяжестью в каждом слове, как смертельно больной, у которого на признание самому дорогому в жизни человеку осталась жалкая минута. Позволяет себе прижиматься к тёплому телу, бездушно смотрящему на него пустыми глазами, повторяет из раза в раз, не умолкая, чтобы даже вдохнуть: «прости», «клянусь» и «больше никогда». Говорит с такой искренностью, шмыгая забитым носом, что Ло почему-то наступает на свои же грабли – верит каждому слову и, пересиливая себя, обнимает в ответ.