Там, где не будет Тьмы, все закончится

Уинстон не знал, сколько времени провел здесь. Может быть день, а может – месяц? Иногда к нему заводили посетителей, но перекинуться даже парой слов было невозможно: не осталось сил даже открыть рот. Больше всего тяготили ожидание и неизвестность. Хотя второе можно вычеркнуть; с того момента, когда он принял двоемыслие в своей голове, он знал, чем все кончится. “Я покойник. Я в министерстве Любви, и скоро меня убьют”. Он знал это, знал также, как и любую другую истину. И ожидание оказалось хуже любой пытки. “Смерть не так страшна, когда ты глядишь ей в лицо, страшнее, когда она подкрадывается к тебе со спины, и ты знаешь это, но не можешь ничего поделать”, – промелькнула в его голове мысль, и он ощутил досаду от того, что не может записать ее в дневник. Теперь он уже ничего не может. Время от времени он мог думать вот так, прямо как сейчас, когда желудок не сводило от боли и голода, когда рот не пересыхал так сильно, что языком невозможно шевелить. В такие моменты он рассуждал с наслаждением. Он думал и об О'Брайене. Где он сейчас? И сможет ли помочь ему? Кажется, он говорил, что иногда у них получается передать бритвенное лезвие в камеру. Не то чтобы Уинстон готов совершить над собой варварский акт самоуничтожения, нет. Даже в такой ситуации ему хотелось жить как никогда, и он готов бороться за каждый миг, даже если это миг будет полон боли и отчаяния. Но лезвие могло дать ему ложное успокоение, какую-то странную и необъяснимую надежность и чувство, будто у него есть выбор. Если бы он захотел, если бы стало совсем невыносимо, он бы достал его и перерезал себе горло одним точным и быстрым движением так, чтобы его не успели остановить. В этом он мог бы найти успокоение, и тогда принять свою участь стало бы легче. Но ни один из таких же бедолаг-заключенных не пытался ничего ему передать, и с каждым разом мысль о скорейшем спасении отступала, освобождая место отчаянию. Иногда в бреду он мог выкрикивать случайные слова, и телекран недовольно шикал на него, но будто бы с неохотой. Конечно, им же лучше – его бессознательные слова были еще одним доказательством вины. Уинстон представлял, как человек, сидящий на том конце, сидит и наблюдает за ним, вслушиваясь в каждый звук, произнесенный им, и вглядываясь в каждый жест, может быть для того, чтобы отыскать в этом всем какой-то тайным смысл, за который можно отправить на гильотину. Уинстон не знал, сколько провел времени в этой белой комнате для сумасшедших (тут он действительно ощущал себя психом). Единственное, что было стабильно – его голод и жажда. Боль пронизывала от макушки до кончиков пальцев, и каждое движение отзывалось в нем тупой ноющей болью так, что иногда в его голове пролетали мысли: “неужели меня наконец-то решили застрелить?”. И когда он уже поверил в то, что этот ад никогда не кончится, дверь открылась. Сил раскрыть глаза не было, но когда он услышал легкую поступь и спиной ощутил на себе чей-то взгляд, пришлось напрячься. Перед ним стоял О’Брайен. — Неужели и вас… — слова невольно вырвались из его рта, и он скривился от звучания своего голоса – скрипучего, неприятного, хрипящего. Но Обрайен поразил его – улыбнулся будто бы сочувственно, смотря на него как на маленького ребенка. — Я давно с ними, Уинстон, — голос его был мягок, но слова, казалось, повисли в воздухе. Он отвёл взгляд, изучая тошнотворно белый потолок, прежде чем снова посмотреть на Уинстона, и взгляд его выражал что-то странное: то ли усталость, то ли сомнение. И в этот момент Смит ощутил того самого О'Брайена.

***

После встречи в доме О'Брайена Уинстон не находил себе места. Времени все обдумать у него не было – подготовка к Неделе Ненависти шла полным ходом, и выбраться хоть на минутку не выходило. Домой он приходил ближе к ночи, залпом выпивал стакан вонючего джина “Победа” для крепкого сна и буквально падал в постель, чтобы с утра быстро собраться и побежать на работу – диктовать в речепис очередные правки, коих было немерено. С Джулией он тоже не виделся, даже украдкой. Какая-то смутная тревога разъедала его сердце, но он быстро отвлекался от этого, вспоминая о существовании Братства. Впервые Уинстон встретил человека, который его понимает. До этого поделиться своими мыслями он мог только с Джулией, но она его не понимала – или сводила все к сексу, или же отмахивалась от его слов. И это в лучшем случае… Невыносимо было в моменты, когда мозг разъедали спорные мысли. Поэтому сразу же после Недели Ненависти Уинстон, сам того не осознавая, пошел не в их с Джулией безопасное укрытие в доме Чаррингтона, а прямиком к О'Брайену. Осознал он это только тогда, когда палец уже нажимал на звонок. Встретил его лакей. Он окинул Смита ничего не выражающим взглядом и повел в кабинет. Сердце разрывалось, и Уинстон уже сомневался в правильности своего решения. Зачем он пришел? Что скажет ему? Как следует поразмыслить он не успел – они уже подошли. Лакей (Смит пытался вспомнить его имя, но никак не получалось) ловко скользнул к О'Брайену, оставив дверь приоткрытой, и Уинстон мог видеть, как суровые густые брови О'Брайена удивлённо приподнимаются, как его взгляд, умный и открытый, резко перемещается в сторону двери, туда, где стоял Уинстон. “Не ожидал, что вы вернетесь”, — такими словами встретил его О’Брайен. Он выглядел искренне удивленным, и это льстило Смиту. “Вы еще многого обо мне не знаете”, — дружелюбно ответил он, косясь на телекран. Под сводами лживой говорящей панели ему было неуютно, и ОБрайен понял это, потому встал и щелкнул переключателем. У них было всего лишь полчаса без телекрана, и они провели их за долгим и тягучим разговором. Впервые Уинстон не боялся говорить все, что думает. Рядом с О'Брайеном он чувствовал себя уверенно и знал, что обязательно будет понят правильно, даже если не сможет подобрать нужных слов. Даже молчать рядом с ним было комфортно – время от времени О’Брайен переставал говорить и задумчиво его рассматривал. Смиту от его взгляда в первые секунды становилось неловко, но он сразу отметал это глупое ощущение. Вино быстро его разморило, и щеки покрылись легким румянцем. Он смотрел на О'Брайена и никак не мог понять, что же в нем такого. Почему ему хотелось верить? Уинстон без страха признался ему в страшнейших преступлениях, и ни на миг не усомнился в том, что говорит это не врагу, а другу. Может, его высокий лоб, или серые пронзительные глаза, или короткие волосы, слегка тронутые сединой у висков, или широкое лицо с острыми скулами, или тонкие губы с морщинками у уголков, или очки, постоянно сползающие на кончик носа, отзывались в нем теплотой? Однозначно Уинстон не мог ответить даже себе – он будто бы видел в О'Брайене близкого, родного человека, которому хотелось доверить все свои страшные мысли. Сейчас, в их мире, это было поразительно. Такие чувства должен вызывать только Большой Брат и никто иной. ББ – единственный, кого нужно и можно любить. И оттого все чувства Уинстона становились в десятки раз сильнее. С Джулией он был только для того, чтобы насолить партии, выразить свой протест, а здесь – для себя. И это ощущение для него было впервые. Под конец их странного диалога сразу обо всем и ни о чем одновременно О'Брайен поднялся и встал напротив Уинтона. Он смотрел на него своим пронзительным взглядом, будто пытался разглядеть в глазах что-то такое, чего в них не видит сам Смит. Такая неожиданная близость смущала, но Уинстон не поддавался ей. Сколько это продлилось, Уинстон не мог сказать, но в какой-то момент О'Брайен снова тепло улыбнулся, кивнул, будто что-то решив для себя, похлопал Уинстона по плечу и проводил до двери. Уже прощаясь, он сказал: “Там, где не будет Тьмы, все закончится”. Смит хотел спросить, что значит “все закончится” и что такое это “все”, но не успел – О'Брайен закрыл дверь раньше, чем он успел открыть рот. После той встречи они не виделись, даже на Двух минутке Ненависти Уинстон не нашел его в толпе. А еще через пару дней их с Джулией поймали в доме Чаррингтона.

***

О’Брайен привел его в такую же белую комнату с одним отличием – вдоль стен не было лавок, только кушетка и непонятные устройства, за рычажки которых дергал невысокий мужчина в халате. Смит боялся заговорить первым, хотя рой вопросов крутился в его голове. Он все пытался поймать взгляд О'Брайена, чтобы найти там хоть малую часть ответов, но тот не смотрел на него. — Вы еще не поняли, Уинстон? Никакого Братства нет, вы – одни, — вот что произнес он после долгого молчания. И с кривой усмешкой добавил: — Или, может быть, я хочу, чтобы вы думали так? Он уже уложил Смита на кушетку и крепко затянул руки и ноги, второй человек-халат в это время цеплял к его голове и пальцам какие-то присоски с проводами. “Что они с вами сделали?” — хотел спросить Уинстон, но обезвоженное горло не дал ему этого – он снова зашелся в кашле, сотрясаясь всем телом и больно ударяясь выпирающими позвонками о кушетку. — Со мной ничего не делали, Уинстон, — словно прочитав мысли, ответил ОБрайен, бережно придерживая Смита за плечи и успокаивающе поглаживая по груди. — Тшш, что-то вы совсем расклеились, мой дорогой, вот, выпейте микстурку, полегчает. Она явно послаще вашего разочарования. С кривой улыбкой он поднес к стучащим зубам Уинстона стакан с мерзко пахнущей больницей жидкостью. Инстинкты вопили – “не пей это”, – но выбора не было, О’Брайен держал цепко. Микстура неприятно царапала пересохшее горло, отдавая какими-то пряностями. Уинстон давно не ощущал чего-то подобного – вся еда стала пресной, даже соль была дороже золота. Этот вкус напомнил ему детство, кажется, его мать выращивала какие-то травы на заднем дворе. Может, то был шпинат? Или что-то другое… Он попытался представить родной дом – на долю секунды у него даже получилось, и он почувствовал запах жасмина, который всегда окутывал его мать, но видение быстро испарилось, оставляя за собой беспросветную темноту. Мысли смешивались в кучу, и Смит уже едва различал, где реальность, а где плод его едва живого сознания. Только острый взгляд О'Брайена припечатывал его к кушетке и давал ощущение хоть какой-то реальности. — Вы действительно..? — прохрипел он и закашлялся, пытаясь согнуться от боли, но ремни не позволили этого. — Тише-тише, ну-ну, дорогой, не напрягайтесь вы так, не делайте себе хуже. Голос О’Брайена звучал мягко, даже нежно, и Уилсон ощутил себя мокрым грязным щенком, которого из жалости решили приласкать. Хуже всего было то, что ему это нравилось. — Я понимаю, как вам плохо, мой дорогой Уинстон. Дело в том, что у многих мое лицо вызывает доверие – уж не знаю, чем именно. Люди всегда доверяются мне и раскрывают все свои тайны. И вы не стали исключением, — он сочувственно улыбнулся и погладил Смита по плечу. — Тяжело, наверное, когда из-за одной маленькой глупости рушится вся жизнь? — Что вы имеете ввиду? — прошептал Смит, глотая половину слов. — Дневник. Вы забыли? Все началось именно тогда, когда вы его купили. Ничего более глупого в своей жизни вы уже не могли сделать. Даже я был не в силах вам помочь. Но ничего, это мы ещё исправим, — добавил он с кривой усмешкой и что-то щёлкнул на большой машине. Уинстону стало жутко. — Что вы собираетесь делать? — Сегодня ничего – вам повезло. Сниму данные, подключу аппарат, чуть-чуть приведу вас в чувства и оставлю отдыхать. Вы мне нужны живым и думающим, Уинстон, а не полумертвой калекой. Вы же едва говорите, как мне вас понимать? — несмотря на нотки возмущения в его голосе, он прекрасно понимал все, что едва выговаривал Смит. — Вам придется провести эту ночь на этой жутко неудобной кушетке, уж простите за это, мой дорогой Уинстон. Сами понимаете… — А руки? — Смит заставил себя пошевелить рукой, и это движение стоило ему огромных сил. — Ох, я не смогу освободить вас от ремней, но наверняка смогу чуть ослабить, чтобы они не давили так сильно, — он вопросительно посмотрел в сторону безликого помощника и, дождавшись его кивка, продолжил: — ну вот, совсем чуть-чуть, но уже не так больно, не правда ли? Ответить Уинстон уже не смог – глаза сами смыкались, несмотря на яркий свет электрических ламп. Он слышал их жужжание, тонкое и пробирающее до костей, и тонул в нем. Лицо О’Брайена расплывалось, превращаясь в этот же мерзкий пищащий звук. Все стало им, и сам Уинстон тоже. Странное ощущение. Он не чувствовал себя живым, ни на каплю. “Наверное хорошо быть лампой, — подумал в забытьи он. — Никто не требует от тебя ничего, кроме того, что ты и так умеешь. Никто не осудит тебя за то, что ты перегорел или за то, что ты издаешь этот раздражающий звук сутки напролет… Хорошо быть лампой…”. Еще какое-то время О’Брайен сидел рядом. Нельзя сказать, о чем конкретно он думал – его лицо должным образом не выражало ни единой эмоции, но взгляд время от времени беспокойно перебегал с лица Смита на его костлявые бледные руки, на выпирающие ребра, на острые колени, на уродливую воспаленную грыжу и обратно. Казалось, во всем его нескладном, безобразном образе он пытался найти ответы на личные, одному ему известные вопросы. В какой-то момент черты его лица едва заметно переменились, и он, будто приняв какое-то тяжелое решение, резко встал, холодно попрощался со смотрителем и покинул страшное помещение. Просыпаться было тяжело. Смит слышал отдаленные разговоры, какую-то возню, но никак не мог раскрыть глаза и посмотреть, что происходит. — Открывайте ваши чудесные глаза, спящая красавица, ну же, — ОБрайен нетерпеливо похлопал его по щекам. — Вы проспали целые сутки. Наконец-то Уинстон смог собраться с силами и поднять веки, чтобы тут же их зажмурить – ослепляющий холодный свет никуда не делся. Он попытался закрыть глаза рукой, но толстые ремни больно врезались в кожу. Вместе с этой болью на него навалились все воспоминания: как его и Джулию поймали, как его держали непонятно сколько времени в одиночестве, как привели сюда – в странную комнату с койкой и аппаратурой. — Сегодня у нас с вами в планах небольшая стимуляция вашего мозга с помощью электрических импульсов. Не смотрите волком, это не больно, всего лишь неприятно. Но все зависит от вашей послушности, — с намеком закончил он, поправляя проводки на голове Уинстона. — Вы, наверное, хотите пить? Не в силах ответить, Смит кивнул. — Я с вами очень добр, мой друг, надеюсь, вы цените это, — О'Брайен помог ему сделать пару глотков спасительной жидкости, поддерживая ослабленную голову. — Вот так… — Спасибо, — едва прошептал он, откидываясь и прикрывая глаза. — Что вы хотите делать? — Я же уже сказал вам, — раздраженно повторил О’Брайен. — Вы не слушаете меня? Будьте благоразумнее, Уинстон, — голос его неожиданно стал мягче, и он добавил: — я вам не враг. Резко Уинстона прошибло: через все тело пробежал быстрый электрический импульс. От неожиданности он вскрикнул и сразу же устыдился этого. — Всего лишь небольшой тестовый заряд, — пояснил О’Брайен, дернув головой. Это последнее, что Уинстон четко мог вспомнить. О’Брайен постоянно спрашивал что-то, пока помощник за каждый неправильный ответ опускал вниз тяжелый рычаг. Поначалу Смит думал, что выдержит – боли почти не было. Но с каждым разом заряд становился все сильнее и сильнее, и он стал отключаться. Он почти не понимал, что от него требуют и в этот момент ему стало все равно, что говорить, главное, чтобы боль ушла, чтобы от него отстали. Но в ответ он слышал только: “вы сами должны прийти к правильному ответу”. Но он не мог. Уинстон не мог вспомнить ни одной “правильной” истины, которая удовлетворила бы О'Брайена, он только отчаянно мычал что-то несуразное в ответ и готовился к новому удару. С этого дня Смит потерялся в боли. Не было ни единого момента без нее. Даже во сне она настигала его, заставляя просыпаться в холодном поту со сведенными от напряжения мышцами. Все его высохшее тело покрылось синяками и кровоподтеками, на которые он уже не обращал внимания. Уинстон думал, что не может быть ничего страшнее этой пытки, пока не пришли Они. Он не видел их лиц, не слышал их голосов, но прекрасно чувствовал их удары по своему несчастному телу. После них он бредил ночи напролет, болтал бессвязную чепуху, пытался куда-то вставать и идти, но каждый раз падал. Его разум покидал его. С каждым днем Уинстону было все сложнее осознавать реальность такой, какая она есть. В редкие моменты он видел какие-то обрывки то ли воспоминаний, то ли происходящего вокруг – он не был уверен. Иногда он видел Джулию, и в эти моменты его сердце замирало от радости. Но ее участливое лицо извращалось, искажалось: нос ее вытягивался крючком, из глаз уходила вся нежность, превращая их в черные колючки, мягкие скулы сменялись дряблыми острыми костяшками. И тонкий рот уже неДжулии начинал с яростью, роняя слюну, говорить о Голдстейне, который смеет оскорблять Большого Брата. Ярость охватывала Смита с ног до головы, он тонул в ней, захлебывался, не в силах противиться. Он знал, что это неправильно, но не мог остановиться, его губы сами неистово повторяли заученные лозунги. Когда волна ненависти подхватывала его, появлялось жжение в затылке. Обернувшись, Уинстон каждый раз видел О'Брайена. Он видел его лицо так близко, будто стоял прямо перед ним. Он видел его колючий осуждающий взгляд, и ему становилось стыдно от того, что он опускается до уровня толпы – как грязное животное. Он пытался уйти оттуда, но безликие черные силуэты сжимали его с каждой секундой все крепче. Уинстон задыхался, отчаянно пытаясь выбраться, но силы стремительно покидали его. Он просыпался и долго кашлял. Это было хуже пытки. Он потерял счет времени и стал похож на забитое и запуганное животное. Маленький и жалкий. О’Брайен изредка заходил к нему, но чаще всего стоял у двери, наблюдая, как разум истязает Смита. Нельзя было прочесть выражение на его лице, оно застыло, словно мраморная посмертная маска. — Ну-ну, мой дорогой, вы совсем расклеились, — донесся знакомый голос до едва живого сознания Уинстона. Он хотел ответить, упрекнуть, но сомневался, что это – реальный О'Брайен, а не очередная галлюцинация бредившего мозга. — Вы большой молодец, скоро это закончится. Смит почувствовал тепло на своей щеке и понял, что плачет. Его маленькое, истощенное тело болезненно содрогалось от рыданий, и он не в силах был сдержать их. О’Брайен погладил его по голове, украшенной проплешинами, по мокрым щекам, по костлявым плечам, что-то воркуя, и Уинстон ещё больше расклеился, чувствуя себя отвратительно. Он отчаянно жаждал утешения. — Возьмите это, мой дорогой, — требовательно шепнул ему прямо в ухо О'Брайен, и Уинстон почувствовал, как тот силой вложил что-то прохладное ему в руку и крепко сжал. Боль пронзила его руку, и он вскрикнул, приходя в себя. Трезвым взглядом он посмотрел в черные глаза О’Брайена и увидел там боль. Такую же, как и у него самого. — Не смотрите вниз, — снова с нажимом прошептал он, близко наклоняясь. — Помните, что я обещал? Но Уинстон не помнил. — “Все закончится там, где не будет тьмы”. Все закончится здесь. Холодный пот прошиб Смита. На секунду отчаянный страх поглотил его, но он смог удержаться на плаву, смотря в черные глаза. Сейчас ему хотелось верить как никогда. — Держите крепко, не дайте им забрать вашу волю. Он снова с силой сжал его руку, и что-то острое пронзило его.

Кап-кап-кап

Кровь стекала по его руке, приземляясь на без того окровавленный пол с оглушительным звуком. В глазах поплыло, но О’Брайен удержал его от падения, придержав за плечи. Он всматривался в мутный взгляд Смита, пытаясь что-то донести, сказать без слов. Затем резко кивнул и, развернувшись на каблуках, вышел, не оставив после себя и следа. Уинстон механически сжимал кулак, смотря на закрытую дверь. Лезвие. Он может закончить это все здесь и сейчас. Не будет больше побоев, принуждений и боли. Не будет ничего. Он мечтал об этом столько времени… С первого дня, как его привели сюда, в Министерство Любви, он думал об этом моменте. Представлял его в красках, представлял, как лезвие пронзит его тонкую кожу, испещренную набухшими венами. В дни отчаяния он даже ощущал, как холодная сталь касается его кожи, но никогда ещё он не был так близко к своей цели. Он ещё раз сжал руку и поморщился от пронзающей боли. Он ее больше не боится. Он пережил такое, что многим даже и не снилось. Каждое мгновение для него наполнено болью, каждый вздох как последний. Он готов. Впервые за долгое время на его лице растянулась искренняя улыбка, больше похожая на оскал. Его воля больше не подвластна им, и он докажет это. Докажет себе. Первый порез дался ему легко. Лезвие разрезало кожу, словно растаявшее масло. Кровь из раны текла медленно, неохотно, и Уинстон поразился этому. Он с болезненным любопытством наблюдал, как жизнь покидает его, и в приступе слабой ярости сделал ещё пару порезов, не ощущая боли. Сейчас Смит всей душой был благодарен О’Брайену за эту возможность бороться до конца. Всё-таки они не смогли поработить его, всё-таки О'Брайен – не предатель. Даже если и нет никакого сопротивления, даже если нет реальной книги Голдстейна, то есть они – те немногие, кто протестует, кто ведёт свою маленькую борьбу. С трепетом Уинстон подумал о том, что он не один. Сколько ещё таких, как он, как Джулия, как О’Брайен? Он уверен, таких много. Большой Брат не может уследить за всеми, как бы ни пытался. Однажды он обернется, а за его спиной соберётся толпа недовольных, тех, кто сможет одолеть его. С каждой секундой на теле Уинстона становилось все больше порезов. На руках, на теле, на ногах… Он исполосовал все, до чего дотягивался. Адреналин заглушал боль, и он упивался жжением от каждой раны. Больше. Глубже. Быстрее. Так, чтобы они не смогли помочь ему. Чтобы видели, как жизнь уходит из него, и не могли схватить ее, пока он будет смеяться, смотря им в глаза. Смит смотрел на порезы, на лужу крови под собой, и упивался чем-то большим, чем просто боль и болезненное удовольствие. Это Свобода. Он лежал в своей крови, слышал приближающийся топот, треск телекрана и с каким-то мальчишеским бунтарством крутил в голове: «два плюс два – четыре… два плюс два – четыре»…

У каждого своя борьба.