Соколиные Истории: Ватсон

Моя история едва не закончилась так и не успев начаться. Моя история началась, когда он меня нашёл. Было больно и холодно, а на крик никто не приходил. Не слышали. А он услышал. И пришёл. За мной. Такой большой и… прохладный. Старался согреть меня своим теплом, но теплее не становилось и боль не проходила. Кричать уже не было сил. Как и смысла. Меня ведь уже нашли и, раз не добили сразу, значит, хотят помочь. Зрение мутилось от голода и боли, не сразу удалось рассмотреть место, куда меня принесли. Потом накрыл сон. Неправильный, не такой, как ночью, а такой, когда очень плохо. Зато, когда проснулся было уже хорошо. Тепло. И боль стала меньше. Потом дали поесть, глотать было тяжело, сладость мешала, но мне всё же удалось проглотить несколько кусков. После еды снова подложили к тёплому. И он. Он всегда был рядом со мной. Кормил, грел, возился… Мне же было плохо. Ещё хуже стало. Он прижимал меня к себе и что-то говорил, а мне хотелось только, чтобы боль исчезла. Ничего больше не надо, только пусть станет легче. Как угодно… тогда это и случилось. Меня будто погладили, но не так, как обычно. Коснулся чего-то внутри меня. Он сделал что-то и мне снова захотелось жить и бороться за свою жизнь. Он хотел, чтобы я жил. И что-то отозвалось во мне. С тех пор я стал его немного слышать и чуть лучше понимать. Есть всё ещё было сложно, он помогал как мог: мельчил кусочки. Я тоже старался, запихивал в себя мясо. И стало лучше. Легче, проще… Понемногу боль уходила, становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла совсем. После этого меня стал интересовать окружающий мир. Не везде мне можно было ходить и всё рассматривать. Он очень просил нигде без него не лазить и всегда ходил со мной, когда мне хотелось гулять. Объяснил мне, что главное – ничего не портить, а лучше вообще не трогать. После случая с вазой… оказалось, что эта штука, на которую мне хотелось забраться, чтобы посмотреть с высоты – это ваза и она неустойчивая. А ещё хрупкая. И если его беспокоило, чтобы меня не поранили острые осколки, то его маму – сама разбитая ваза. Ему пришлось долго извиняться за меня. С тех пор мы гуляли по этому большому дому только вместе. Моё место, мой насест, находился в его комнате и там мне можно было всё. Даже если я что-то портил, он не ругался, а только вздыхал, гладил меня, называл пернатым исследователем и шёл убирать. Пусть не сразу, но я постепенно разбирался как с чем обращаться, чтобы не испортить. Как взять чашку и поставить обратно не разбив. Как взобраться на полку ничего не уронив и сидеть там, глядя на всё сверху вниз. Он радовался, когда я делал такие вещи и мне хотелось делать ещё. Больше вещей, которые его порадуют. Он любит детективы. Иногда читал мне вслух. Такие книги, в которых один человек делает что-то плохое, а другой выясняет как он это сделал и зачем. В конце первый отправляется за решётку – что бы это не значило, а второй получает славу и уважение. Ему очень нравились детективы – люди, которые раскрывают преступления и сами расследования – тоже. Он рассказывал, что хочет стать как великий детектив из книжек, Шерлок Холмс. Радовался и гордился, что у них инициалы совпадают, говорил, что это неплохой задаток. Он не любит, когда его называют моим хозяином. Хакуба Сагуру – так его зовут. Раньше мне доводилось слышать только имя, он был для меня просто Сагуру. Так и зову его про себя. Хакуба – это фамилия, общее имя семьи. Мне он тоже придумал имя. Взял из своей любимой книжки. Раз он – Холмс, то я, его спутник и друг – Ватсон. Мне понравилось, и он понял, что мне понравилось. Так я стал Ватсоном. У каждого Холмса должен быть свой Ватсон, так он говорил. И добавлял, что теперь просто обязан стать великим детективом. С того мига, как он пробудил во мне волю к жизни, между нами образовалась связь. Я постепенно умнел и начинал видеть каким глупым был раньше. Или просто маленьким. Я рос, мои размеры увеличивались, а умения – росли. Детский пух сходил, заменяясь взрослыми перьями. То, как быстро я обучался и становился умнее, было целиком и полностью его заслугой. Всё это стало возможно только благодаря ему, тому, кто включал мне детские передачи, где рассказывали обо всём подряд. И его же пояснениям, если что-то оставалось мне непонятным. Так мне стало известно о множестве вещей, куда большем, чем знают обычные птицы, чем им нужно для жизни. Узнал и о том, что я – тоже птица. А ещё о полёте… Что такое крылья и где они у меня находятся, знал и раньше, а вот что с их помощью птицы летают – стало новостью. Как научить летать мои крылья? Я – только оперившийся птенец, птенцов учат их родители, птицы… Сагуру, чувствуя мою задумчивость и как-то догадавшись о её предмете, обещал что-то придумать и помочь с этим вопросом. Он остался таким же прохладным, как и был. Теперь я понимал, что он кажется мне таким из-за разницы в температуре тела между человеком и птицей. Мне всегда казалось, что его нужно греть, а он… всё равно согревал меня. Тёплый, пусть и в другом смысле. Мне всегда приятно чувствовать это тепло от него, особенно приятное, когда он счастлив и рад моим достижениям. Он действительно научил меня летать. Полёт оказался потрясающим ощущением, невероятным, лучшим в моей жизни. Сначала мои полёты были короткими и неуклюжими, часто заканчивались падениями вместо приземлений. Он не уставал ободрять, повторяя, что это дело практики и я ещё научусь виртуозно летать как те птицы в передачах. Полёт стоил всего. И падений, и часов, проведённых нами вдвоём за передачами про птиц и соколов, в частности, и ещё большего количества часов «наземной практики», как он это называл. Правильно ставить крылья, махать ими так и эдак, сначала в помещении, потом на улице… Мир оказался огромным. И небо… такое высокое, безграничное… безбрежное, как говорил диктор из передач про птиц. И можно бесконечно долго лететь куда угодно… Это желание оказалось слабее привязанности. Я чувствовал его беспокойство со множеством разных оттенков от сожаления до смирения. Боялся, что улечу. Мне не хотелось улетать. Полетать – да, но не покинуть его, моего… пожалуй, друга. А как он был счастлив, когда я приземлился – уже почти правильно – и постарался передать, что остаюсь с ним!.. Потом мы учились охоте. Вернее, учился я, а он меня поддерживал. Что-то получалось инстинктивно – ещё одно умное словечко из передач про птиц, над чем-то приходилось работать. Его мама неодобрительно смотрела на нашу возню, почему-то сразу меня невзлюбив. Меня это мало волновало, пока у Сагуру не было проблем из-за меня и мы могли быть вместе. Остальное не имело значения. Наступила осень, он стал бывать дома меньше. Рассказывал про школу и учёбу, необходимую для человека. И всё равно гулял со мной по территории имения своей матери, пусть и меньше, чем раньше. Чуть позже стала заметна его усталость. Оказалось, что учёба, она не только в школе, но и дома продолжается, требует времени. И он с большим трудом выкраивал часы на прогулки со мной, по большей части попросту отщипывая их у времени, отведённого на сон. Потому и уставал так сильно. Мои попытки отказаться от наших прогулок он воспринимал очень остро и начинал проводить со мной ещё больше времени, желая выяснить что не так. Надо было сразу дать понять, а так он снова меньше спал и ходил измученный ещё и мыслями обо мне. Потом я наконец признался почему отказываюсь, и мы нашли решение. Снова стали учиться вместе, только теперь уже он учился, а я смотрел. Он говорил, что моё присутствие помогает ему сосредоточиться и действительно справлялся со своими заданиями быстрее. Даже время на прогулки оставалось. С тех пор как познал полёт, я стал жить на чердаке. Людям неуютно жить с постоянно открытым окном, даже ему. Неуютно и опасно, как показало время. Я ведь не сразу переселился на чердак, а только после того случая, как Сагуру заболел. Из-за меня. Мне слишком нравилось чувствовать небо. Видеть, слышать, знать, что оно доступно, что в любой миг могу взвиться в воздух и лететь куда угодно. Даже ночью, все эти шорохи, тихие ночные звуки, залетающий ветер, несущий на крыльях прохладу и уличные запахи… Через окно или хотя бы форточку небо проникало в комнату, оно было здесь, рядом со мной. Или я – с ним. А ещё была возможность свободно летать, когда захочется. Лишиться её – невозможно. Умом понимал, что он откроет мне окно, впустит и выпустит когда угодно, когда бы ни попросил, но… что-то внутри не могло смириться с таким положением вещей. То самое, что требовало постоянного доступа к небу хотя бы через окно. Инстинкты – так тягу к открытым пространствам называли в передачах про птиц. То, с чем я ничего не мог поделать. Потом он заболел. Лёгкая простуда, просквозило, ничего страшного – говорил он. Вот только с лёгкой простудой не валяются по три дня с температурой. На это время мне выделили отдельную комнату. Люди и птицы болеют разными болезнями, но он не хотел рисковать. Или скорее не хотел, чтобы я видел, как ему плохо. Так мне стало известно, что открытое на ночь окно опасно для человека. Заболев он уверял, что совсем не поэтому, но я был согласен с его матерью – может и отчасти, а холодный ночной воздух тоже виноват. Поэтому, когда после его выздоровления, его мать потребовала меня отселить я был готов к этому и ничего не имел против. А Сагуру имел, ещё как… Они почти поругались тогда, но я сумел обратить на себя его внимание и дать понять, что не против. Что не хочу подвергать его опасности. И что ничего не изменится. Только тогда он смирился. Так мне выделили чердак. С постоянно открытым окном. И инстинкты успокоились. Он проводил там со мной или на улице больше времени, чем в своей комнате. Хорошее было времечко. После, ещё и из-за его учёбы, мы отдалились друг от друга. Ещё у него проснулось пламя, прекрасный белый огонь, пусть немного, но зато светлый. Пусть я навещал его и уроки мы вместе делали, но это всё равно было уже не то. Чем дальше, тем сильнее. Все меньше времени у него оставалось на меня. Учёба, учёба и ещё раз учёба, школьная жизнь, ещё какие-то занятия, в которых мне не было места… И ничего нельзя с этим поделать, как с моими инстинктами. Такова жизнь, как говорят люди, обстоятельства и всё такое. Твоё собственное желание или нежелание не имеет почти никакого значения. Но он хотя бы был здесь, рядом со мной. Потом не стало и этого. Из-за его происхождения я знал два языка. Он порой смотрел передачи на японском и мне тоже включал. Ватсон – первый и единственный в мире сокол, знающий два языка – так он говорил и радовался. И гордился мной. Поэтому, когда он стал без перерыва смотреть передачи со совой второй родины, я понимал о чём там речь. Его новым увлечением оказался человек в белом с синим-синим пламенем. Кайто Кид. И увлечением серьёзным настолько, что даже я что-то чувствовал. Так Сагуру нравилось… нравился этот человек. Потому и сорвался туда, за тридевять земель, посреди своего учебного года. Наверное, поэтому, ведь ничего толком не объяснил. И это тоже было странно. Я удивлялся и, честно говоря, боялся за него. Ещё и потому, что он не собирался брать меня с собой. Хорошо меня зная и предвидя возражения, показывал карту, доказывая, что «своим ходом» мне до Японии не добраться. «Вот столько ты можешь пролететь за день, поэтому даже не думай», – успокоился, только когда я понял соотношение расстояний и действительно оценил масштаб. Он ошибался, полагая, что видимая невыполнимость задачи меня остановит. Благодаря карте я узнал направление, восток – это лететь на солнце до полудня, а после держаться так, чтобы светило точно в хвост. Острова на краю карты, он даже город указал, куда собирался – я запомнил. Уверен, что нашёл бы. Да, путь был бы сложным, но я всё равно готов был его проделать. «Соколы не приспособлены для дальних перелётов, не хочу, чтобы ты пострадал», – продолжал он уговоры, поняв, что не убедил меня, а скорее наоборот. Тогда он решил быть честным и сказал правду. «Мне нужно, понимаешь? Нужно туда» – смотрел в глаза, наклонившись близко-близко. Действительно хотел, чтобы я понял. Как-то умудрившись показать свои чувства, сумел убедить меня. Ещё его глаза, светившиеся таким предвкушением, что словами не передать. Никогда его таким не видел. Таким… сияющим. Настолько в предвкушении. Будто увидел то, чего желает, нет, жаждет заполучить. Это-то меня и убедило. Всё вместе. Меня настигло осознание, что он и правда не может иначе. Его тянет туда с непреодолимой силой. Мне не оставалось ничего кроме как отпустить его. И он ушёл. Улетел на самолёте, этой железной птице, созданной людьми. Теперь он был там, а я тут. Оставил, можно даже сказать бросил меня. Но ощущение брошенности было не таким уж сильным. Наша связь осталась, я продолжал её чувствовать не смотря на разделившее нас расстояние. Знал, что однажды он вернётся. Пульт от телевизора в его комнате, оставленный мне Сагуру, позволял следить за новостями. Видеть его, когда он мелькал перед камерами. Это помогало скучать меньше. Ещё смотрел про птиц, но не только. И про людей тоже. Изучение их сложных взаимоотношений друг с другом оказалось удивительно увлекательным. Там и встретил подходящую к нам фразу: «Я не буду стоять межу тобой и твоим счастьем». Пусть подтекст там был немного другим, но в общем эти слова как нельзя лучше описывали моё отношение к его отъезду. Благо, мне удалось вовремя понять и отпустить его на край мира без… того, что устраивали некоторые мадам своим уходящим кавалерам. И я ничего не потерял, продолжая чувствовать его как часть себя, какое бы расстояние нас не разделяло. И окончательно успокоился сразу, как понял это. Хорошо, что предчувствия хватило и заведомо бессмысленная попытка догнать самолёт не состоялась. Так бы летел следом, пока хватало сил и ничто не смогло бы меня остановить. Только и удержало, что предчувствие и его обещание однажды вернуться и забрать меня с собой. И я остался, ждать. Ждать его обратно. Время без него ощущалось совершенно по-другому, я будто и не жил, а как будто наполовину спал, оживая лишь когда он возвращался. Ненадолго, но это были по-настоящему замечательные дни. В остальное время мало что могло меня занять. Некоторые недопонимания с его матерью, охота, телевизор – всё это проходило мимо меня, цепляя лишь самым краешком. Весна, лето, осень, зима и снова весна. Целый год прошёл. Это его возвращение отличалось от остальных. Начать с того, что сразу по приезду не пошёл ко мне на чердак, и закончить самым главным отличием – Сагуру вернулся не один. Парень, которого он привёз с собой, сразу показался мне необычным. И дело не в том, как он вёл себя рядом со своим гостем. И не в том, насколько счастливым выглядел. Мои собственные ощущения… были ну очень странными. Потом мне открылась и эта тайна. Парень, назвавшийся Кайто, оказался не человеком. Сам так сказал. Это многое объясняло, но порождало ещё больше других вопросов. Но, главное, они решили взять меня с собой! Поездка, вернее, перелёт в Японию был не лучшим, но я бы стерпел и куда большее, чем закутывание в куртку, если бы это позволило мне быть рядом с ним. С ними. Они с Сагуру воспринимались как-то… цельно, что ли? Как неделимое целое, только в двух телах. Вот как-то так это ощущалось, я и сам не до конца понимал. Ещё позже мне дали увидеть, как это «не человек». Вкратце объяснили про второй облик, а потом и показали. Кайто стал соколом! Большим, очень большим! А ещё белым. И так он ощущался ещё более странно и вместе с тем правильно. А то непонятное, что вызывало недоумение, было чем-то вроде родства. Он тоже сокол, человек-не-человек. А когда белый сокол коснулся меня пламенем и прикоснулся к сознанию, это было очень похоже на то, что сделал Сагуру, когда я был ещё птенцом. И в этот миг я понял всё. Он уехал сюда именно за этим. За этим человеком-соколом. Чтобы вот так составить с ним одно целое в двух телах. Действительно не мог иначе. Сагуру всегда казался мне особенным, позже, когда стал достаточно умён, я понял, что это так из-за того, что он спас и вырастил меня, но это не могло объяснить нашу связь. Да я и не задумывался, она просто была, как нечто очевидное и совершенно обычное. У меня и мысли не возникало, что может быть как-то иначе. Когда сознание белого сокола коснулось моего, я увидел это. Увидел их связь. Прочную и сильную, куда сильнее нашей. Исходя из того, что я понял о людях и их мышлении, это должно было расстроить, но меня порадовало. Став достаточно умён, я начал задумываться о многом, в том числе и о продолжительности своей жизни. Десять-пятнадцать лет, может, двадцать или чуть больше, если повезёт. Явно меньше, чем живут люди. А что потом? Что будет с Сагуру? Теперь же этот вопрос оказался решён сам собой. Если со мной что-то случится, он это переживёт. Опаска, что из-за нашей связи Сагуру может последовать за мной, её больше не было. Кайто его удержит, вытащит если потребуется. Облегчение, вот что я почувствовал. Всё встало на свои места. Он действительно особенный человек, способный создавать вот такие связи. Сначала со мной, потом с этим человеком-соколом. И, раз они так подходят друг другу, то так и должно было быть. Со мной вышло случайно, он слишком хотел меня спасти… и я рад, что так получилось. Что мне так повезло. С ним. С ними. Говорить так, как говорят люди, оказалось очень сложно. Складывать мысли в слова, чтобы белый сокол меня понимал, удалось не сразу. Но потом всё же получилось, правда только предельно простые фразы. Но зря я ждал изменения отношения, они продолжали общаться со мной, как и прежде. Значит, никто не подумал, что моё мышление и правда столь простое, как звучала мысленная речь. Просили сообщать, если замечу таких же людей соколов. Нет, не соколов, там разные звери бывают, но это неважно. А важно то, что я могу узнавать их с первого взгляда, как Кайто, который сразу показался мне странным. Это я могу. Я был и остаюсь его Ватсоном, верным другом и помощником моего великого детектива. Просто теперь не только его. Он стал частью большего, частью их… единства. Теперь и я тоже. Человек-сокол Кайто стал мне родным, по-настоящему близким, каким всегда был Сагуру, ведь теперь они являлись одним целым, пусть и в разных телах. Хорошо, что у него появился такой друг, больше, чем друг. И больше-чем человек. Такой сможет его защитить. Нет, не так. Они смогут защитить друг друга. А я останусь с ними, рядом и буду помогать по мере надобности. Как говорилось в одном из фильмов по телевизору: «Вместе навсегда!».