Неискушённый

      Утро оказалось тихим и холодным. Стояла осень, и в покоях было зябко. Распахнув глаза, Антал вспомнил, что перед сном открыл нараспашку окно, а теперь кутался в одеяло, дрожа. Он как-то не подумал, что в парящий над морем дворец может так остервенело вторгаться ветер. На этой высоте он буйствовал и стремился проникнуть внутрь через всевозможные щели. По полу тоже гулял сквозняк, и босые ноги, лишь коснувшись паркета, тут же обожгло. Антал поморщился и поёжился, однако оставаться в покоях дольше положенного был не намерен. От него требовалось выполнить свою работу, получить награду и вернуться восвояси.       Происходящее всё ещё казалось сном, но, оглядевшись, Бонхомме понял, что это не так и он в самом деле являлся гостем Дворца Дезрозье. Потянувшись, прескверный встал и принялся приводить себя в порядок. Всё-таки не каждый день доводится просыпаться во владениях правящей семьи, и выглядеть сейчас было необходимо достойно. В конце концов Антал ничуть не хуже них, он не какой-то там оборванец, которого случайно подобрали и пригрели. Поэтому…       —Нет, ты хуже. Уж самому себе-то не ври, любовь моя. Тебе известно, кем ты являешься и где твоё место. Ты не ровня правящей семье. Где ты и где они? Открой глаза пошире и прекрати надеяться, будто когда-то сможешь считать себя достойным их.       Тенебрис посмеялась и продолжила:       — Они-то точно никогда не будут считать тебя достойным. В отличие от меня. Я как никто другой ведаю, насколько грязная твоя душа и кровь. И вовек тебе от этой грязи не отмыться. Даже после смерти. Так что сколько кудри ни причёсывай, сколько тунику не разглаживай, всё равно быть тебе кошмарным прескверным. Однако я тебя принимаю таким. Я. И никто больше. Я люблю тебя, Антал. Надеюсь, ты будешь об этом помнить, когда семейство Дезрозье в очередной раз размажет тебя по стенке, растопчет и всю душу вытряхнет.       Антал продолжал смотреть на своё отражение, причёсываясь. Губы его были крепко стиснуты и даже побелели, а в серых глазах застыла печаль. Спорить с Тенебрис бесполезно. Это не имело смысла, потому что она права. Однако окончательно признать всё вышесказанное Бонхомме никак не мог. Не хотел. В глубине души он, несомненно, верил богине и не смел отвергать злую правду, но только лишь в глубине. На поверхности же Антал Бонхомме был невероятно уверенным в себе молодым человеком. Самовлюблённым, эгоистичным и надменным. Высокомерие позволяло защитить себя и помогало хоть иногда забывать о том, кого в нём видели окружающие. Кого прескверный видел в собственном отражении.       Локоны отказывались подчиняться, и Антал, глухо зарычав, швырнул гребень куда подальше, после чего отвернулся от зеркала, оставив всё как есть. В этот момент в двери постучали.       — На завтрак, господин, уже пора! Вы, несомненно, очень голодны с утра! Я отведу вас прямиком к столу! Хотите кашу или чай? Я выбрать помогу!       Дарио стоял под дверью и хрипел. Слова из сдавленной глотки вырывались с трудом, надрывно, хотя и мелодично. Антал не видел его лица, но точно знал: тот улыбался во все зубы, дёргая губами и бровями. Посмертные муки дворецкого были очень ощутимы, и не только его. Ото всех обитателей дворца, кроме правящей семьи, нестерпимо несло могильным смрадом и веяло холодом. Энергетика эта застыла в воздухе и давила, стискивала в своих объятиях.       Антал мог бы упокоить их. В конце концов, лучше него никто другой с этим не справился бы. Однако ни Нерон Дезрозье, ни сами мёртвые пока не просили о помощи. Потому вмешиваться просто так прескверный не собирался. Всё-таки король вызвал его в качестве ювелира, а не отпевающего. Хотя Бонхомме соврал бы, если бы сказал, что ему абсолютно безразлична судьба несчастных усопших, души и тела которых не нашли покоя. Он искренне сочувствовал им, потому что понимал, насколько ужасна смерть. Особенно извращённая. А в данном случае таковой она и являлась. Мёртвые тела должны лежать в земле, а души — отпущены. Иначе это кощунство и садизм.       — Вас терпеливо ожидаю! Стою за дверью, не мешаю!       Антал вздохнул инаправился-таки к дверям. Покинув покои, он неискренне улыбнулся и сказал:       — И вам доброе утро, Дарио. Что ж, ведите на завтрак.       Дворецкий поковылял вперёд, а Антал зашагал следом. Они оказались на первом этаже, где свет тут же сменился мраком. Шторы всё ещё были задвинуты, не позволяя солнцу проникнуть внутрь и даровать хоть каплю тепла. Горели свечи. Огоньки их подрагивали от бесцеремонно вторгшихся сквозняков. Обстановка не изменилась. Разве что те самые две служанки, что вчера приводили в порядок цветы, теперь остервенело натирали здесь полы, заставляя тёмный мрамор блестеть и скрипеть от чистоты. Юные, но уже мёртвые девушки — одна темноволосая, а вторая белокурая — стонали и тихо выли. Каждое движение давалось им с трудом. Иссиня-бледные лица пугающе исказились: рот широко распахнут, как и мутные глаза. Антал отвёл от них взгляд, не понимая, за какие заслуги они вынуждены так страдать. Даже умереть не позволили достойно.       Дарио тем временем распахнул большие двери, учтиво пропуская гостя вперёд. Трапезный зал встретил приятным ароматом еды и теплом, исходящим от камина. За большим столом уже сидели король и принцесса, тихо беседуя о чём-то. Перед ними стояли тарелки с нетронутым завтраком — очевидно, они ожидали Антала и не начинали без него.       — Доброе утро, господин Бонхомме, — поприветствовал Нерон. — Присаживайтесь за стол.       — Прошу, садитесь рядом со мной, — вдруг сказала принцесса.       То был вовсе не приказ, а простая просьба. Элейн слабо улыбнулась, указывая на соседствующий с ней стул. Антал не стал отказывать и, цокая металлическими каблуками, прошёл к своему месту — рядом с принцессой.       — Не сочтите за грубость, господин Бонхомме, но я не был уверен, питаетесь ли вы человеческой пищей, потому не знал, что велеть подать вам на завтрак. Нерон выглядел уставшим, но, кажется, искренне старался угодить гостю. Антал же снисходительно улыбнулся и, закинув ногу на ногу, ответил:       — Благодарю сердечно, господин Дезрозье, за заботу. Но хотел бы напомнить: я тоже человек, и человеческая пища мне не претит. Наслаждаться разнообразием вкусов и мне присуще. К примеру, я люблю напитки.       — Я располагаю целой коллекцией достойных вин. Вы могли бы составить мне компанию как-нибудь вечером и испробовать их.       Антал ухмыльнулся, подставив руки под подбородок:       — Спасибо за приглашение, но, надеюсь, я не обременю правящую семью своим присутствием и не стану злоупотреблять гостеприимством. Надолго здесь я не задержусь.       Было не совсем понятно, иронизировал прескверный или говорил серьёзно. Нерон лишь кивнул в ответ, ничего больше не сказав. Только сейчас Антал совершенно случайно заметил, что глаза короля и принцессы были красными и мокрыми. В отблеске пламени, танцующем в камине, замершие на нижних веках слёзы сверкали, точно маленькие драгоценные камни. Однако на лицах их сохранялись улыбки. Несомненно, натянутые. Отец и дочь держались стойко, изображая непоколебимость и спокойствие. А на деле скорбели, переживая утрату. Любопытство Антала тем временем нарастало. Что же случилось с принцем? Быть может, поспрашивать прислугу? Если те, конечно, будут готовы говорить. На самом деле Антал в силах их заставить, но не был уверен, нужно ли ему это.       К этому моменту Дарио принёс тарелку с завтраком. В животе заурчало от одного взгляда на восхитительного вида омлет. Но доверия к правящей семье у Антала всё ещё, конечно же, не было. И он вновь усомнился в своём намерении позавтракать едой, что подавали во дворце. Хотя чай, что принесли ему по прибытию, оказался в самом деле вкусным. И даже не отравленным!       Нерон уловил сомнения гостя и тут же сказал:       — Прошу, не волнуйтесь. Кушайте. Еда свежая. С вами ничего не случится, попробуй вы кусочек. Разве что блюдо не придётся вам по вкусу.       Ледяная рука Элейн вдруг осторожно опустилась на руку Антала, лежащую на столе. Тот вздрогнул, не ожидая прикосновения, и отпрянул, удивлённо взглянув на принцессу. Та поспешила оправдаться:       — Прошу прощения! Я лишь хотела привлечь ваше внимание, не напугать.       К нему не прикасались просто так, без особой надобности. Для людей прескверные — всё равно что грязные и больные оборванцы. Трогать их обычно брезговали. Потому сердце Антала сейчас стучало быстро и громко. Он не привык к подобным жестам. Даже родная мать не одаривала желанной лаской, а тут сама принцесса! Бонхомме постарался вернуть себе непринуждённый вид и, улыбнувшись, ответил:       — Вам это удалось, госпожа.       Он осторожно опустил взгляд. Её рука всё ещё лежала на его, обжигая холодом.       — Хотела спросить, согласны ли вы сразу после завтрака обсудить со мной будущие серьги?       — Конечно.       — В таком случае сразу направимся в мои покои.       Взгляд Нерона метался между принцессой и гостем, а потом в конечном итоге остановился на их руках. Король ничего не сказал и даже не изменился в лице. Хотя Антал на его месте, вероятно, не позволил бы дочери так себя вести. Не из вопросов скромности, а потому, что приближаться к прескверному — опасно. Рука Элейн отпустила-таки руку Бонхомме, но тот ещё какое-то время следил за ней и винил себя за такую странную реакцию. Не совсем же он дикий, чтобы на девичье прикосновение реагировать, как на ожог! Да только вот рядом с ним сидела не простая девица, а сама принцесса. Это было… волнительно.       Элейн вдруг предложила:       — Господин, я могу попробовать ваше блюдо.       Антал не стал отказываться и ответил:       — Прошу, попробуйте.       Элейн смело отрезала маленький кусочек омлета из тарелки гостя и положила себе в рот, тщательно прожевав, а потом и проглотив. Принцесса не побледнела, не изменилась в лице и не потеряла сознание. Да и не стала бы она пробовать, будь на деле еда отравлена. Выходит, сомнения оказались напрасны. Голод взял верх. Прескверный приступил-таки к завтраку, периодически поглядывая по сторонам. Омлет оказался самым обыкновенным. Вкусным. И не отравленным.       Закончив трапезу, Нерон вышел из-за стола. Следом встала Элейн, приглашая Антала пойти вместе с ней. Задерживаться они не стали и направились прямиком в покои принцессы. Прескверный лишь напоследок бросил взгляд на короля. Тот неотрывно смотрел в ответ и молчал. Что-то таилось в его взгляде. Понять его никак не получалось. Нерон был закрыт и загадочен. Перед ним будто стояла непробиваемая стена. Пробраться за неё и разглядеть что-то было бы настоящим подвигом. Но нужно ли это Анталу? Или же ни к чему лезть в дебри сокрытой от чужих глаз души? В ней ведь можно и утонуть.

***

      В комнате принцессы вкусно пахло. Не было и намёка на мёртвую энергетику. Даже цветы в расписных вазах выглядели свежо. На лепестках их поблескивали капельки воды. Очевидно, их каждый день меняли. По всей видимости, от них и исходил приятный аромат. Сквозь распахнутое окно проникал приятный ветерок. И солнце мягко освещало покои, будто стараясь напитать теплом каждый уголок. Лучи его преспокойно лежали на ковре. От атмосферы этой умиротворённой Анталу тут же сделалось хорошо. Не то чтобы в окружении мертвецов он чувствовал себя неуютно. Просто, как и многие простые люди, любил тепло и свет. Прескверный частенько дремал на какой-нибудь лесной поляне, купаясь во внимании светила.       Элейн закрыла двери и предложила Анталу присесть в кресло, и сама устроилась напротив, спросив:       — Ничего, если я подберу ноги?       Антал вновь бросил короткий взгляд на её босые лодыжки и тонкие щиколотки, ответив:       — Как вам будет угодно.       И принцесса тут же уселась, как ей удобно — подобрав под себя ноги. Наверное, этикет не позволял ей в присутствии гостя разваливаться в кресле, но всё же она это сделала. И Анталу это, честно говоря, понравилось. Так он и сам чувствовал себя комфортнее. Элейн потянулась к стоящей рядом тумбе, выудив из ящика мундштук и спички. А потом закурила. Сидели они прямо у окна, потому дым тут же потянуло наружу. Губы её пухлые изящно обхватывали прикус, с удовольствием вытягивая из скрученного в бумагу табака желанный вкус горечи. Горло её приятно обжигало. Даже курила она красиво. Тонкие пальцы держали мундштук так, как художник держит кисть, собираясь писать очередной шедевр.       Антал закинул ногу на ногу, не заметив, как задержал взгляд на принцессе. Непозволительно долго он рассматривал её, забыв о приличиях. Быть может, виной тому было её прикосновение за завтраком. Столь смелый жест, несомненно, заинтриговал. Большинство аристократов чуть ли ни в лицо Анталу плевали, только завидев его, а тут сама принцесса почему-то благосклонна к нему. Не отводит взгляд, полный презрения, не морщится. Почему же?       Элейн вдруг протянула мундштук с папиросой ему:       — Хотите?       Это уже ни в какие рамки! Ему ведь придётся касаться мундштук губами! И ей совсем не противно?       — Хочу, — ответил Бонхомме.       И взял мундштук, закурив. А потом с усмешкой поинтересовался:       — И что же, король поощряет столь вредную привычки дочери?       — А папа не знает. Ему противен дым.       — А если он прямо сейчас войдёт сюда и увидит?       Элейн чуть подалась вперёд, понизила голос и абсолютно серьёзным тоном ответила:       — Так я скажу, что это вы. Вы меня дурному учите.       Антал тихо посмеялся. Элейн вдруг удивилась. Мало кто понимал её шутки, ведь говорились они обычно ровным тоном и с непроницаемым лицом. Сколько раз служанки принимали её иронию за чистую монету, когда ещё были живы. А иронизировать принцесса очень любила. Мама ругала за это, а папа ласково вторил, грозя пальцем: «не хулигань, Элейн». Только вот и хулиганить она тоже любила. Братец её, однако, был совсем другим. Говорят, в паре близнецов есть хороший, а есть плохой. Элейн как раз и являлась плохим. Думать о Бартоломью было больно, потому она постаралась немедленно отогнать эти мысли.       Не хватало ещё сейчас расплакаться.       — Так какие серьги вам бы хотелось?       Антал вернул ей мундштук, проследив за тем, как Элейн продолжила курить, как ни в чём не бывало.       — Серьги? Не нужны мне никакие серьги, господин Бонхомме.       — В таком случае, для чего я здесь?       Она докурила и убрала мундштук обратно в ящик, после чего замолкла на какое-то время. Настроение её заметно изменилось, голубые глаза наполнились грустью. Пребывая в задумчивости, Элейн уставилась в окно. Она будто не решалась заговорить о чём-то и набиралась смелости. Либо вообще сомневалась, стоило ли. Антал в свою очередь терпеливо ждал, окончательно утратив ясность происходящего.       — Вы нужны мне, но не как ювелир, — произнесла-таки принцесса. — Я нуждаюсь в иных ваших… талантах.       Он прекрасно понимал, о каких талантах идёт речь. О тех самых, при помощи которых прескверные усмиряют поражённых проклятием восставших мертвецов, о тех, что позволяли снять или наложить самые страшные проклятия. О подобном ещё совсем недавно его просил мерзкий Лабарр.       Дорогостоящие заказы сами шли к Анталу с завидной частотой. Оно и понятно, ведь других таких же прескверных во всём Эрхейсе больше не сыскать. Остался только господин Бонхомме.