Жизнь в лесу

(Прошлое) — Не ерепенься и сними эту гримасу с моськи, маме нужна твоя помощь! — отец, уставший от капризов сына, дергает психующего мальчишку за шиворот, встряхивая, как щенка, чтобы тот прекратил, и слабо пихает в лопатки в сторону кухни. Нахохлившийся по инерции Чимин интуитивно шагает прямо до косяка, стараясь восстановить равновесие, и, дергано оправив смявшуюся рубашку, кидает гневный взгляд на отца. За столом в обед мальчишка возмутился, когда отец сказал ему пойти и вымыть посуду с матерью, ведь почему Чимина вдруг обязали заниматься подобным, если он как всегда после еды бежит либо на конную прогулку, либо играть с детьми слуг, словом праздно проводить время, но никак не оттирать остатки еды и выполнять другую грязную работу. И отец совершенно не потрудился ничего ему объяснить, поэтому и Чимин решил показать свое фи не только капризами, и вместо кухни выскочил на улицу, и, слыша в спину крики заметившего его отца, со всех ног несется в лес, прочь от деревни, где любой сердобольный крестьянский мужик может схватить его и вернуть отцу, что непременно устроит погоню. От назойливого взрослого удается оторваться, только забредя изрядно глубоко в чащу. Чимин оглядывается и понимает, что за спиной не осталось просвета между стволами, которые указывали на большую поляну, где стоит деревня, но лишь фыркает, не заботясь, и оправляет подтяжки, пинает камень, приглаживает разметавшиеся волосы и бредет еще глубже, желая, подобно озадаченному взрослому, «проветрить голову» и заодно дать отцу поволноваться, чтобы он понял, как радикально Чимин настроен не превращаться в слугу. Когда вся спесь окончательно выветривается, а из-за того, что на дворе начало осени и первые холода уже трогают ранее теплые вечера, в одной рубахе Чимин начинает чувствовать озноб. Приходится развернуться. В полной уверенности, что если он повернет назад на сто восемьдесят градусов, то вернется в деревню той же дорогой, что пришел, мальчик обнял себя для согрева и тут на полпути услышал вой. То ли волчий, то ли какой-то еще, но он не вызвал у Чимина страха. От неожиданности по телу пробежались мурашки и парень за озирался. Стволы деревьев располагались редко, не плотно, и сквозь них справа Чимин увидел что-то светлое, непривычное для обычного лесного пейзажа. Подойдя ближе, спотыкаясь о корни, Чимин понял, что ранее казавшееся белым — спина мальчика примерно одного с ним возраста. Он подвывал и хлюпал носом, его тонкие руки тряслись, не решаясь коснуться, над ногой, по середину голени схваченной в приличных размеров металлический капкан, зубья впились в белую кожу, раня, тонкие струйки крови её пачкали, к ним в этих местах прилипли тонкие пожухлые иголочки. Чимин раньше видел животных, схваченных в такие капканы. Он смотрел, как к их фамильному особняку, где они раньше жили, на задний двор тащили кабаньи туши по земле прямо за эти капканы, и он знал, как их открывать, с интересом наблюдая за охотниками из окон, пока учитель по грамматике всё никак не мог переманить на себя внимание мальчишки. Сидящий на земле паренёк вздрогнул, и тут же дико отшатнулся в сторону, моментально взвывая от новой боли, а осознав, что физически защититься не сможет, решил припугнуть незнакомца и оскалился, показывая милые крохотные детские зубы без двух боковых сверху, а небольшие клыки, проступающие на нижней губе и чуть длиннее человеческих, пускай и крупные, делали мальчишку скорее очаровательным, чем опасным. Чимин оценил его взглядом и, подобрав штанины, присел, нагловато касаясь чужого колена и морщась от того, что мальчишка абсолютно голый, однако воспитание не позволяло ему смотреть в ту сторону. Осмотрев капкан, он нашел нужный рычажок — крохотную металлическую кнопку, и капкан тут же открылся. Чимин аккуратно вынул зубья из чужой конечности и для достоверности снова захлопнул ловушку палкой, чтобы больше никто в неё не угодил. Он почти ожидал, что диковатый мальчуган сорвется с места и попытается убежать, скрываясь от потенциального противника. Чимин видел много чудиков в деревне у их бывшего поместья, пьянчужек и их заморышей-детей, часть которых перебивалась мелкими подработками, а другая выкуривала тяжелые сигареты и лезла к девушкам на улице. Однако, подняв взгляд, Чимин понял, что уже некоторое время находится под пристальным взглядом. Мальчишка с поразительно густыми черными волосами и пронзительными медовыми, желтыми глазами с вертикальным зрачком, смежил ноги, спасая Чимина от неловкости и случайного шанса обесчестить взглядом, и, очаровательно вытирая свои влажные глаза, в ответ осматривал Пака, подмечая, что человек в одежде и довольно упитанный не должен быть так глубоко в лесу. — Где ты живешь? — первым, что обнаженный мальчишка сказал Чимину, и его рычащий голос, словно такой же высокий, как у Пака, но с мурчанием, таинственно идущим из груди, в купе с необычной внешностью должны были отпугнуть Чимина. Однако тот, выросший в роскоши и не ведающий об опасностях внешнего мира, легко и беззаботно пожал плечами и указал за свою спину. Он всё еще был полон уверенности, что деревня должна находится за его спиной, куда бы он ни повернулся. Брюнет нахмурил густые черные брови, сильно выделяющиеся на фоне бледного лица, и уже увереннее коснулся ноющей лодыжки. Чимин как-то задумчиво смотрел за ним, до сих пор сидя на корточках, и не мог понять, что его так смущает. — Дай мне свою рубашку. В последующем, перевязав свою рану, мальчишка поднялся в полный рост, и Чимин с недовольством отметил, что тот был почти на полголовы выше, но весь какой-то худой, нескладный, с выпирающими костями и откуда-то взявшимися на них бугристыми мышцами рук, ягодиц и икр. Сам Чимин был пухленьким, животик чуть выпирал над поясом, но в его окружении все мальчишки из богатых семей были упитанными, а, следовательно, здоровыми, как гордые носители достатка своих семей, и Чимин бахвалился своей фигурой. А потому испытывал легкий диссонанс от того, что вид худосочного тела с мышцами может ему понравится. — Я отведу тебя домой, — заверил брюнет, протягивая свою руку, чтобы быть уверенным, что явно не отдающий себе отчета в действиях мальчик не отстанет от него. Юнги жил в этих лесах с самого детства, и знал все ближайшие людские поселения, чтобы зимой красть их еду и не умереть от голода, а в теплую пору обходить десятой дорогой, чтобы не нарваться на охотников или, как сейчас, в их коварные ловушки, о принципе действия которых Юнги ни черта не смыслил. Но теперь он запомнил, что делал этот ребёнок, и в будущем не станет легкой добычей, хныча и ноя, сидя голой задницей на земле и прося помощи невесть у кого, а впредь научившись открывать капканы. — Но я пришел не оттуда, — попытался возмутиться Чимин, ведь мальчик вел его ровно поперек пути, которым следовал Чимин до этого, и он уже хотел вновь начать капризничать, ибо именно таким способом всегда добивался желаемого у отца и нянек, но закрыл рот, как только увидел знакомые очертания крыш. По доносившимся приглушенным крикам и свету керосиновых ламп в темной ночном лесу, Чимин понял, что его ищут. Он почувствовал, как его руку опустили, и обернулся, но белая спина уже исчезла сквозь деревья. Нашедший его отец в тот день в первый и последний раз отлупил его под охи матери, и только с возрастом Чимин поймет, что заслужено. *** Чимин был настойчивым. Это знание никак не облегчало задачу его учителям и следившим за ним взрослым, а теперь, когда в его окружении остались лишь разорившиеся родители, что теперь самостоятельно вели быт и прививали избалованному сыну простые крестьянские обязанности, его капризы стали ещё и частыми. Однако помимо взращенных высшим обществом качеств было в мальчишке и что-то хорошее — он умел быть благодарным. Поэтому, дождавшись, когда родители в очередную пятницу уйдут к соседям пить эль и играть в карты, он водрузил в котомку добрую часть погреба из тех продуктов, что сам любит — мясо, сосиски, банку меда, орехи — и закинул палку с узелком себе на плечо. Тепло одевшись, он взял керосиновую лампу, которую зажег еще дома, истратив от неумелости почти весь коробок спичек, и смело пошел обратно в лес. У Чимина не было плана, как найти этого мальчика вновь, встретившись в тот раз по чистой случайности, но он поразмыслил, что раз тот угодил в капкан сравнительно недалеко от их деревни, то он рыскал недалеко и наверняка не захочет убегать прочь от деревни из-за близившихся холодов. Оправив теплую шапку на затылок, чтобы стереть пот, Чимин вдруг услышал хруст веток сбоку и тут же посветил в то место фонарем. Светом удалось словить лишь чей-то верткий кончик хвоста цвета глубокой ночи, что был слабо виден на фоне темнеющих сумерек. Еще один хруст, уже ближе, и сердце Чимина забилось как сумасшедшее. Он почему-то не подумал, что в лесу мог встретить дикое животное. Ведь на кого-то же ставили капканы? — Что здесь забыл? — раздалось рядом за спиной, и Чимин закричал и выронил всё их рук, отпрыгнув в сторону. Лампа разбилась вдребезги между ногами двух детей. Потянув носом, старший мальчик взъерошил рукой волосы и как-то робко спросил: — Что это там у тебя? — Зачем со спины подкрадываться-то? — недовольно бухтел Пак, поднимаясь земли и пихая в чужую грудь зеленый узелок с подарком. Дарить что-то из благодарности было чем-то новым для Чимина, но ему было натурально жаль исхудавшего и явно брошенного сиротку. Путь хоть поест нормально. А то последние несколько ужинов, когда перед Чимином стояла сочная, сытная и вкусная трапеза, он чувствовал некоторую вину за такие блага, которых у многих не было. Они вновь сели на землю, потому что вокруг хвойный лес, ни травы, ни пней рядом не было. Чимин обнял колени, в сумерках наблюдая, как дикий мальчишка избрал из принесенного кусок мяса в льняной ткани и впился прямо в сырое зубами. Чимин старался не морщиться и не критиковать чужие вкусовые предпочтения, а Юнги с дикостью кусал человеческими зубами большие куски свежего мясца и с наслаждением утолял дикий голод. В конце Юнги снова вывел Чимина к деревне, и отчего-то боднул мальчишку в плечо лбом, не в силах скрыть свои кошачьи повадки, и тут же убежал прочь. *** — У тебя странные волосы, — Юнги тычет указательным пальцем в голову Чимина, и тот недовольно морщится, откидывая его руку от себя. Уже несколько раз Чимин снова приходил в лес после того позднего ужина, и Юнги уже привык выслеживать его запах и бежать навстречу. Он был таким же неопытным, как Чимин, в вопросах взрослой жизни и общения с другими людьми. Мин лишь знал, что от взрослых и деревень нужно держаться подальше, потому что однажды его закидали камнями и прогнали обратно в лес, но не понимал, какой опасности себя подвергал, подружившись в маленьким человеком. Улегшись на земле, подложив под себя руки, Юнги смотрел, как Чимин, опершись на дерево, листал книжку, гадая, отчего тому интереснее читать буквы не в доме, а в лесу, и, заскучав в тишине, уснул. Его разбудил вскрик и шевеление, засеченное его чутким ухом. Он открыл глаза и вначале не понял, почему весь мир слишком яркий, а запахи имеют цвет, и перевёл взгляд на Чимина. Тот смотрел на него большими круглыми глазами крохотной жертвы и возил ногами землю, стараясь отползти от него подальше, но лопатками по-прежнему упираясь в массивный дуб, однако не решаясь повернуться к Юнги спиной. Мин поднялся, и, сонный, ориентировался только на инстинкты. От человека пахло хорошо — слишком много аромата ткани, пота, еды, тонкий шлейф крови от недавно ободранных коленок, Юнги почти чувствовал пастью, как приятна будет чужая пухлая плоть в зубах, и хищник пошел навстречу, лелея в душе поначалу лишь такие мысли. Однако, стоило ему приблизиться, худая маленькая пантера, в которую Мин неосознанно обернулся во сне, лишь притерлась носом о бедро Чимина, что не решался дернуться лишний раз, и толстый тяжелый кот с рокотом устроился на его ногах. Ведь, помимо инстинктивного желания укусить человека, Юнги почувствовал его нежный запах дома. Что-то из детства, давно утерянного прошлого. Чимин бесил его своим простодушием и ребячеством, скверным характером, но даже его хищник знал, что Чимин — один из тех людей, если не единственный, кто может стать родным. Тем, кто будет олицетворением дома, которого у Юнги никогда не было. Когда Чимин услышал, как большой кот всхрапнул, и его крупная мягкая лапа с опасными когтями взмахнула в воздухе над коленом Чимина, явно ловя невидимую бабочку во сне, Чимин, всё еще не до конца отдавая себе отчета, погладил пантеру по голове. Юнги тут же проснулся от прикосновения, явно чувствуя угрозу, и отпрыгнул, снова встав на лапы. Когда Мин полностью стал осознавать, что произошло, он убежал, а потом вернулся в поле видимости уже человеком. Они сели друг напротив друга и оба в немом шоке за тот день больше не сказали друг друга и слова. Так Чимин и узнал чужой секрет. *** (Настоящее) В наступающую зиму нужно делать много запасов, чтобы в холода позволить себе безвылазно сидеть в избушке и заниматься ремеслом. Несмотря на то, что солнце уже давно поднялось и воздух искрился от инея и хлопьев снега, витавших в воздухе, как кристаллики, что оседали на окнах узорами, Чимин всё еще валялся в кровати. В избушке, расположенной недалеко от крупного поселения, но всё еще в приятном уединении с природой, стояло приятное тепло от еще не остывшей за ночь печи. А тяжелая теплая шкура придавливала к постели и препятствовала пробуждению. Чимин приоткрыл один глаз, оглядывая витающие в солнечном свете пылинки, и переворачивается на другой бок, чтобы доспать, однако его отвлекает звон разбитой посуды на кухне, откуда доносилось копошение, и следом недовольное рычание. С глубоко закатанными глазами, и всё же довольный приятным утром, Чимин откидывает одеяло и в одной рубашке и белье идет в сторону звука, однако виновника там не обнаруживается, зато дверь на задний двор распахнута и уже начала напускать в дом стужу. Видно, неловкий кошак испугался навороченных дел и решил сбежать, пока ему хвост не надрали. Прибравшись и своровав с разделочной доски кусочек баструмы из кабаньего мяса, Чимин оделся потеплее и вышел на улицу, плотными сапогами до колена проминая хрустящую траву. В воздухе стояла свежесть леса и хвои, а на деревьях и над вторым этажом дома вились и щебетали птички. Пока шел к ближайшему озеру с двумя тяжелыми ведрами, перевязанными толстой бечёвкой меж собой, Чимин нескольких лесников и охотников, что поднимали руки в приветствии. Все в поселении знали Чимина и его необычного друга, поскольку те платили за их доброту защитой от опасных хищников и частью добычи для общего стола в деревне, а также Чимин был хорошо подкован в лекарном ремесле, а докучать и обижать врача было последним делом. Озеро было усыпано опавшими листьями, те, что еще вчера были у берегов, теперь отплыли на середину, и Чимин раздвинул пласт их рукой, чтобы зачерпнуть воды, и прищуренным глазом увидел в камышах слева несколько разноцветных детских макушек. У девчонок в волосах были повязаны ленты телесного цвета, а мальчишки завязывали свои обычной тонкой бечёвкой также, как и пояс. Они игрались — бежали в воду и, взвизгнув, убегали обратно на берег, выглядя восторженно и заведённо. Чимин тихо раздвинул рукой камыши, препятствующие увидеть картину целиком, и тихонько цокнул языком в показном неодобрении: огромная пантера лежала брюхом в воде на берегу и лениво мыла морду лапами, а когда дети бежали к ней, чтобы погладить лоснящуюся горячую шерсть, то игриво взрыкивала, вызывая детский смех. Покачав головой, Чимин закончил с ведрами и с решительным вздохом водрузил канат на плечи, с натугой поднимая тяжесть, чтобы отволочь к дому и наполнить емкости. Однако был остановлен приветливыми подружками — те тоже выбрались в лес, к озеру, чтобы сходить за водой, и засмущались, увидев Чимина, что совершенно не постарался прикрыть торс, накинув шубу прямо на голые плечи, ибо не ожидал, что в воскресное утро встретит хоть кого-нибудь в восемь часов утра. — Как вы поживаете? — одна из юных девушек, но уже с ладными формами, отставила бедро под тёплым платьем в сторону и накрутила на палец прядь волос. Её подруга без стеснения проследила глазами литые мышцы сильного тела их охотника, и Чимин всё же в легком смущении, коснувшимся его милого привлекательного лица, прикрылся краем шубы. Только он хотел ответить, как большая морда растолкала на взгляд пумы слишком близко стоящие друг другу тела и с недовольным ворчанием зубами сняла с плеча Чимина тяжелую ношу. Вода с ведер всколыхнулась и немного разлилась, но большей частью осталась на месте. Девушки испуганно отпрыгнули в сторону. Никто из людей так и не смог привыкнуть, что в их краях живет такое «домашнее животное», особенно у такого ладного и званного жениха, как Чимин, к которому не могла подойти ни одна девушка из-за ревнивого питомца. Скомкано распрощавшись, Чимин с неким сожалением посмотрел девушкам вслед, явно желающий извиниться за такое бесцеремонное чужое поведение, но животное снова привлекло его внимание, проходя мимо, задело его хвостом и дернуло вперед, привлекая идти следом за собой домой. — Ревнивец, — фыркнул Чимин, обнимаемый длинным хвостом, и всё-таки послушался, позволяя заволочь себя на задний двор, окруженный густыми деревьями, где их никто не увидит. Опустив ведра, пума взъерепенилась и вмиг превратилась в мужчину с короткими иссиня-черными волосами, густыми бровями и пронзительными желтыми глазами. Чимин не любил смотреть на его превращения, поэтому взял ведро и ушел в баню, стоявшую в дальнем конце заднего двора, чтобы наполнить котел и вечером помыться. Большой кот, почесав в затылке, решил помочь с домашними делами, чего не получилось сделать утром, и второе ведро иссушил в бочку на кухне, со смущением и стыдом отметив, что осколков от раскуроченной им тарелки и след простыл. Не зная, куда себя деть, Юнги, всегда чувствующий себя игриво и беспокойно с приближением зимы, поскольку близился его брачный период, что всегда наступал с первым снегом, сгрудился всей своей большой фигурой на стуле, полностью обнаженный и не стесняющийся этого, и стал ждать, чутким ухом ловя мягкую поступь Чимина, гуляющего от пристройки к пристройке на дворе. Как только мужчина вернулся в дом, он первым делом погладил друга по макушке, и Юнги ткнулся носом ему в ладонь. Чимин, честно, был удивлен, что проснулся не в удушающих объятиях, ведь обычно с наступлением холодов Юнги всегда обвивал его сильными руками и ленился отпускать на утро, из-за чего Чимин чаще валялся в кровати, а потом гонял кошака по домашним делам с утроенной скоростью. Но сегодня, видно, Юнги решил порадовать его завтраком, в очередной раз забыв, что его кошачьи лапы явно не предназначены для готовки, и, испугавшись вновь разбитой им тарелки, выроненной по неловкости, сдрыснул на озеро, прекрасно помня, как Чимин ругался из-за последнего такого случая, ведь посуда дорогая и была куплена в большом городе, где увлекались керамикой и глиной, в их краях такого не сыщешь. Пума заскулил, как щенок, когда ласковая ладошка Чимина ушла с его макушки, и Юнги захотел получить ещё ласки. Он обнял Чимина со спины, прижимая огромные горячие ладони к продрогшему рельефу живота человека, согревая всем собой, и мешал Чимину готовить для себя завтрак. Юнги активно и с лихвой питался сырым мясом в теплые месяцы и переходил на орехи, мёд и сдобу зимой, чтобы не ограничивать Чимина в мясце, заботясь о том, чтобы мужчина хорошо питался. И как намек сам достал в погребе вяленную ножку кабана и хотел торжественно покормить Чимина утром, но не вышло. — Ну отста-ань, — Чимин хлопнул его по руке, когда Юнги уже разошелся в ласке и начал целовать и покусывать его загривок. Паку еще нужно было сходить на охоту и починить крышу, заботясь о ремонте, так как до зимы нужно было конкретно укрепить постройки, чтобы те справились с тяжестью снега, не протекали и не сквозили. — Нет, — рыкнул мужчина, и Чимин от неожиданности дернулся, выпуская из рук нож. Юнги пользовался голосом редко, и тот всегда хрипел и по-прежнему перемежался с мурчанием. От его голоса Пак всегда покрывался мурашками. Решив, что так от назойливого мужчины не избавиться, что так и манил его вернуться в постель, а его возбуждение уже недвусмысленно упиралось в поясницу, Чимин решил, что непослушного хищника надо нагрузить делами, чтобы не валял дурака и поумерил свой начинающийся гон. За столько лет Чимин прекрасно выучил все его повадки и цикл брачного периода, и знал, что может смело динамить Юнги еще добрые полмесяца и не давать ему желаемого, а остужать чужой пыл изнурительной работой, от которой всё равно будет больше толку, а результат тем же — спавшее возбуждение от усталости и разнеженный и сонный кот в объятиях вечером. — Иди наруби дров, ладно? Юнги заворчал, тыкаясь носом в белоснежную макушку. Мина восхищали и забавляли ладные цветные волосы Чимина, его бровки и реснички были такими же не пигментированными, беленькими волосики были даже ниже, в паху, и от одного воспоминания о сладком насыщенном запахе уюта, дома и мускуса, хищник возбудился пуще и проник за пояс штанов, приглаживая ладонью мягкие чресла. Чимин прижался голыми лопатками к его груди — долгие годы жизни с презиравшим одежду дикарем заставили и его перенять такую привычку полураздеваться в доме — и подумал том, что, возможно, увлекся и слишком долго не давался в руки возлюбленного, задавливая его возбуждение работой. И всё-таки сейчас было не время, хотя все дни они проводили друг с другом и могли позволить себе праздно нежится в постели целый день. — Иди-иди, а потом сходим на охоту, — при упоминании любимого занятия Юнги тут же навострил уши, уже с упоением вылизывавший сильную шею, и замер, довольный предложением. Выслеживать добычу, выпуская все сдерживаемые на людях инстинкты, бежать сломя голову и чувствовать вкус крови на клыках почти также хорошо, как секс. Однако последнее было всё еще предпочтительнее. Всё таки кот становился невозможно ленивым перед гоном, и предпочел бы больше заласкать Чимина на постели до самого вечера, чем куда-то идти, и настойчиво погладил пальчиками повлажневшую головку. Чимин перехватил его руку. — Юнги, — сказал мужчина настойчивее, и Мин понял по тону голоса, что играть и шутить больше не стоит. Пак начал звучать недовольно. Горячо выдохнув в плечо, кошак убрал руку и скользнул ей по боку. Чимин развернулся, строго сведенными бровями смотря на сожителя, и тот отвел взгляд, поднимая руку и проминая шею, его очаровательные пухлые губы в задумчивости надулись, все красные от поцелуев. Осознав, что мужчина рассеян и отчасти не виноват в своем состоянии, лицо Чимина разгладилось и он с нежностью погладил его щеку, обращая чуть обиженный взгляд мужчины на себя. В обычные дни Юнги ведет себя куда более зрело, чем Чимин, именно он в свое время научил Чимина основам врачевания, освежевания и охоты. Юнги был для несмышлёного, выращенного в тепличных условиях Чимина первым во всем, обычно он спокоен, саркастичен и собран, но ближе к первому месяцу зимы он всё больше поведением возвращался к тому шаловливому ребенку, встреченному Чимином в лесу, и был куда ранимей и беззаботней в любых других делах, чем в обычные дни. Порой Чимин забывал об этом за целый год и снова и снова будто в первый раз знакомился с такой уязвимой стороной возлюбленного. Юнги посмотрел на него, от Пака не укрылось, как мужчина начал перебирать пальцы рук меж собой, в задумчивости и волнении ковыряя ногти. Он начал тревожится, что Чимин может быть зол и недоволен им, и Пак научился хорошо его читать. — Давай сегодня займемся делами, а вечером посвятим себя друг другу? Юнги замычал, Чимин всегда говорил так завуалированно и красиво, но посыл был ясен. Встретившись глазами, хищник напоследок боднул его в руку носом и вышел на задний двор в поисках топора и перчаток. Рубить дрова — отличный способ отвлечься. Чимин посмотрел на его притулившуюся спину и вздохнул. Расправившись с завтраком, но пошел в погреб и достал всё размораживаться для ужина, а затем оделся в теплые плотные вещи с кожаными ремнями для охоты. У них уже полно запасов волков, кабана, с деревни ему дали баранины и говядины, у них целый погреб яиц из курятника. Заводить домашний скот, когда в доме хищник, было рискованным решением, и первую пару куриц Юнги всё-таки задавил, однако теперь вполне терпел, когда, валяясь на заднем дворе в обличие пумы, по нему скакали и клевали в шерсть наглые пернатые комки, и изредка игрался с ними лапой, как уставший папа с бесноватыми детьми, но не вредил. И всё-таки, пока погода шепчет, нужно перестраховаться. — Юнги! — крикнул Чимин со двора, и послышался смачный хруст дерева, расколотого надвое, а затем к нему вышел гордый хищник со вздыбленной шерстью, явно ожидавший, когда они наконец отправятся в лес. Около пяти лет назад, когда они только нашли этот домик, заброшенный ушедшим в другое поселение лесничим, и начинали свой быт, Юнги учил его обращению с разным видом оружия. Чимин остановил свой выбор на луке и стрелах, хотя пришлось научиться обращаться и с ножом, чтобы разделывать туши, и множество физических нагрузок закалило и развило его тело, из крохотного пухлого мальчишки он стал стройным обладателем литых мышц, рельефных и привлекающих чужое внимание. Именно поэтому Юнги всегда становился ревнивым, когда другие люди смотрели на его мальчика. В лесу они шли бок о бок, и Юнги всегда первым замечал добычу. Он останавливался и низко приседал к земле, взгляд неотрывно следил за зайцем или лисой. В такие моменты его разумом полностью завладевала жажда крови. В начале Юнги отказывался, чтобы Чимин следовал за ним на охоту, потому что боялся, что не сдержится и может неосознанно навредить мальчишке, приняв его за добычу, но затем хищник примирился с его присутствием рядом и всегда стремился находить его глазами, чтобы не дай бог не потерять. Словно в хищническом животном разуме, который селился в голове Юнги вместе с человеческим, навсегда поселился страх не найти и не вывести потерявшегося мальчика из леса. Чимин слишком часто заблуждался и порой Юнги не всегда мог найти его в детстве, и Чимин затем пугался своей же глупости и спал прямо на холодной лесной подстилке, пока бежавший со всех ног хищник не находил его и не оттаскивал за шкирку к себе под бок, укрывая и согревая до утра. И хотя сейчас Чимин наловчился ориентироваться в лесной местности похлеще самого Юнги, пуму никак это убедить не могло. Заметив упитанную тушку лесного животного, пума по обыкновению потянула носом и присела к земле, а потом бесшумно сорвалась с места, нагоняя и прыгая на ничего не подозревающую добычу. Чимину редко удавалось применять свои стрелы, ведь он не мог лишить своего хищника удовольствия от игры, но в его обязанности входило добраться до них, дождавшись, когда пума выпустит жертву с лап, связать животное по лапам/копытцам и закинуть тушку на плечо. Если пойманными ими зверь был слишком тяжелым, то Чимин заваливал тушу на спину пумы и они тут же возвращались домой, однако в этот раз попадалась лишь мелкая добыча, и Чимин удалось вернуться с тремя пойманными зайцами и волчьей тушей, которая балансировала на сильной спине его верного спутника. Дальше следовала самая тяжелая часть. Сегодня Юнги взял её на себя. Чимин помнил, как Юнги в первый раз учил его освежевывать тушки, сдирая с них кожу с мехом — маленькая пума лежала напротив добычи с самым самодовольным видом, ведь это он её изловил, и испытующе смотрел на маленького Чимина и нож в его руке, который Пак сам же и наточил, старательно возясь в кузне и своими стараниями невыразимо радуя отца. В тот день Чимину был пятнадцать, на три года старше, чем когда Юнги впервые встретил его, и Пак всё больше учился жизни, и сам попросил у Юнги научить его этому нехитрому делу. Однако он не знал, что Мин оставит всё на него — лишь один раз показав, как это делается, Юнги обернулся пумой и больше не давал никаких инструкций. Он с легкой хмуростью наблюдал, как ещё слабый мальчишка портил ладную шерстку белки, но не мешал, позволяя Чимину учиться на своих ошибках, а потом ненадолго уходил и клал к ногам Чимина ещё и ещё крохотных зверьков, давая широкое поле для практики. И даже взрослый Чимин не шибко любил это дело, и почти всегда сваливал его на Юнги, а тот порой ерепенился и требовал освежить свои навыки, которым Мин его так старательно учил, но в большинстве случаев вообще не шибко возражал. Чимин тем временем начал топить баню и, сварив ужин, полез на крышу. Он увидел Юнги, что поразительно быстро справился со своим делом, и теперь довольно облизывался, утолив один из нескольких видов голода, явно не постеснявшись употребить тушку зайца. Теперь сытый хищник острым взглядом следил за его перемещениями по крыше, ходя за Чимин следом по земле, явно готовый поймать в любую секунду. Забота Юнги была так очевидна и с тем мила, что Пак с усилием подавлял в себе улыбку. Он был так невероятно влюблен в этого парня. — Слезай, — устав ходить за прытким и юрким Чимином, рыкнул Юнги, махая к себе рукой, высоко вздернув голову, и Чимин не стал его беспокоить и всё же полез вниз. Скинув тяжелый пояс с инструментами, Чимин с удивлением заметил, что на горизонте уже подкрадывается закат, и снял с себя верхнюю обежду, проходя на кухню. Юнги ненадолго оставил его, а пришел пумой с насквозь мокрой шерстью и с удовольствием встряхнулся на дворе, явно готовый к баньке. Это был его ритуал — освежиться в озере, смыть с шерсти всю грязь, а потом идти париться с Чимином. — Кушай сытно, — наказал мужчина, присев на стул за небольшим кухонным столиком. Явно намекал, что сил Чимину понадобиться много. Вспомнив о своем обещании, младший вновь заалел щеками и уткнулся в тарелку, но уже не удивляясь, что Юнги всегда такой прямолинейный. Только дорвавшись до желаемого в шестнадцатилетнем возрасте, когда Чимин впервые пригласил его вместе поплавать в озере летним днем, Юнги поцеловал его и показал взрослые ласки, Мин больше не мог вдоволь насытиться его телом, хотя с годами его пыл всё-таки немного поумерился, однако был всё таким же жарким. Проследив, чтобы Чимин до дна опустошил тарелку сытного жаркого с чуть черствым хлебом (Чимин ставит пунктик в голове заняться готовкой на неделе, учитывая, что Юнги особенно любит его выпечку, особенно слойки с яблоком и пирожки с вишней, может уплести целый поднос за раз), Юнги в нетерпении поднялся со стула, но Чимин хихикнул, заверив: — Я только возьму мыльные принадлежности, — сказал Чимин, и постарался найти нужное как можно скорее, а также сменить одежду на легкую большую рубашку, взял с полочки с лекарственными травами баночку с шампунем, мылом, и отправился вместе с возлюбленным через двор в большую баню, которые оба старательно ремонтировали, и до сих пор внутри стоял запах свежего дерева, расширяющегося от влаги. В узком предбаннике Юнги подталкивал его под поясницу, нетерпеливый, когда Чимин слишком долго возился с рубашкой и бельем, и Мин облизался, осматривая широкую спину, сужающуюся в талии, которая переходит в ладную пухлую попу. Хищник внутри жалобно взвыл, просясь выйти, и Юнги цыкнул на собственную нетерпеливость, упал на полог и тяжело оперся на руки, стараясь не навязываться, наблюдал, как Чимин возиться со своими травками, изучение которых пришлось ему по вкусу, пока раскладывал скляночки на полке и замачивал веники, выбирал одну из трех мочалок, какой хочет, чтобы Юнги потер ему спинку и всё тело (Мин явно не даст ему сделать это самостоятельно). Пар окутал их тела, стоило лишь подлить в раскаленные камни немного воды, и Чимин с удовольствием присел, лениво разминая пальцами ноющие плечи. Но тут его рук коснулись чужие, и Чимин наконец позволил своему возлюбленному коснуться себя. Сильные руки сжали его трапециевидные мышцы между шеей и плечом, и Чимин застонал от приятного массажа, наваливаясь вперед на колени. Юнги ещё помял ему руки и сел на полку выше, располагая младшего между своих ног, чтобы как следует помять ему спинку и расслабить мышцы. Чимин прикусил губу, стоило сильным пальцам покружить под лапотками и, пройдя по позвонкам, вжаться в ямочки на пояснице, надавливая с натугой, прекрасно зная, как сильно эта часть напрягается к концу дня. — Ложись на полку, — вдруг мужчина поднялся и похлопал ладонью по месту, где сидел. Как только Чимин послушно прилег, умостив голову на руки, тут же ощутил поцелуй в поясницу, чужие губы пробовали вкус солоноватой кожи, и Юнги оседлал его ноги, словно пар совершенно не делал его ленивым. Для приличия помяв его ноги, Мин понял, что не может больше терпеть, и как бы в разрешении Чимин, уткнувшись лицом в руки, издал тихое аханье и чуть приподнял бедра. — Несносный, — рыкнул мужчина. От укусил младшего в ягодицу и вдохнул поглубже густой пар с ароматом дуба, стремясь уловить запах кожи, и вожделенно помял руками попку. Это сладкое тело, сильное и податливое, способное выдержать весь его пыл и неугомонный нрав, с ним Юнги любил долгие прелюдии, приносить наслаждение и интригующую легкую боль даже больше, чем сам акт, который, он догадывался, не столь приятен Чимину, как бы тот ни пытался это скрыть. — Я могу… — Юнги тяжело задышал, его грудь так сильно вздымалась, словно он едва остановился от бега. Чимин взглянул на него из-за плеча и потянулся рукой убрать его влажную челку со лба. — Я весь твой, — заверил Чимин, начавший и сам возбуждаться. Юнги подтверждающее замычал, полностью согласный с тем, что Чимин весь его и никуда не денется. Пальцами раздвинул ягодицы в стороны и провел большим по сокращающейся дырочке, с удовольствием подмечая, что Чимин, преследуя его прикосновение, приподнял бедра от полога, и тут же мужчина опустился лицом вниз, размашисто облизывая узковатую дырочку, к которой человек его не подпускал добрый месяц, ссылаясь на срочную подготовку зимних запасов. Чимин зашипел сквозь зубы, ведь язык был обжигающе горячим для тела, еще не успевшего нагреться с морозной улицы, и любопытно выглянул из-за плеча. Юнги, оказалось, наблюдал за ним даже с такого ракурса и, едва словив его ответный взгляд, рука мужчины потянулась взять его за длинные волнистые волосы, разметавшиеся по ладной спине, и чуть потянула на себя, вынуждая Чимина выгнуться сильнее и самому насадиться на язык. Младший мог поклясться, что чувствовал хищную ухмылку своей кожей — Юнги был доволен, изводя его. Для удобства Чимин решил встать на колени, открывая возлюбленному больше доступа к своему телу и увлажненной дырочке, но Юнги перехватил его сильным предплечьем за талию и одним махом перевернул Чимина к себе на колени. Тот вскрикнул, но звук терялся под завесой пара, который снова пошел от шипящих камней теперь благодаря Юнги. Тело мужчины было горячим и влажным, и если бы Чимин не любил тепло в холодную погоду, то это могло бы быть неприятно. — Раздвинь ноги для меня, — буркнул Юнги в его волосы, и снова жадно вдохнул. Не дожидаясь, пока Чимин поймет смысл слов, он сам поддел предплечьем под коленкой, а второй ладонью полез меж ягодиц и двумя смоченными слюной пальцами проник внутрь. Чимин выгнулся, по началу стараясь соскочить, и затылком уперся в круглое покатое плечо. — Красивый, — с урчанием в ухо. Юнги прикусил его сгиб плеча и шеи, который недавно с наслаждением разминал, и вставил ещё глубже, с дрожью в ногах чувствуя, как Чимин своим весом прижимает его давно налитый член поясницей, вжимая в низ его живота. — В следующий раз пред-дупреждай, — Чимин едва мог связывать слова. Воздуха не хватало, но уже чуть позабытое чувство распирания отвлекало на себя всё внимание. ! — Предупреждаю, — фыркнул Юнги, прекрасно зная, что Чимин всегда готов к нему и сам тот еще пошляк, ведь как иначе объяснить все те разы на природе, летом и даже зимой, и все с подачки перевозбужденного Чимина, что как-то сам лез ему на бедра и срывал с себя шубу лишь для того, чтобы распаленный Юнги вжал его голыми лопатками в кору дерева и хорошенько удовлетворил. После своего слова старший приставил крупную головку и медленно насадил едва растянутую дырочку на неё под чувственное шипение обоих. Чимин ухватился за лавку и бедро Юнги, в последнее со всей любовь впиваясь ногтями, но в противовес лишь теснее прижался к нему спиной и повернул голову, чтобы стребовать поцелуй. Сам виноват — слишком долго дразнил и изводил своего мужчину, запрещая прикасаться к себе, что тот даже решил пропустить столь любимые предварительные ласки и сразу приступить к делу. Оба застонали, когда член вошел полностью, и младший горячо хватал воздух губами, чувствуя, насколько сильно его распирает, и тут же ахнул, когда Юнги взял рукой его чуть опавший орган и приласкал до полной твердости вновь, одновременно касаясь простаты, и Чимина подбросило в его руках с первым сильным толчком. Юнги размашисто задвигался в нем, и из-за перевозбужденного состояния ему не нужно было много времени, чтобы кончить, наконец оказавшись в пленительной приятной узости. Чимин ухватился за его короткий затылок, черный волосы не росли длиннее и всегда были мягкими, густыми и лоснящимися, как и шерсть пумы. — Я кончу, — шепнул Чимин ему в губы, тут же целуя, и Юнги понятливо замычал в его рот, двигая рукой по его члену усерднее и более резко вонзаясь бедрами. Человеку всё же удалось прийти раньше, и у Пака на секунды потемнело в глазах от жары и удовольствия. Он не сопротивлялся, когда Юнги ссадил его и самостоятельно вымыл, проходясь жесткой мочалкой с нежностью по вмиг краснеющей коже его тела, смывая грязь и, прекрасно выучив, какие именно ванные процедуры любит Чимин, покопался в его принесенных баночках и высыпал в набранный водой таз шалфей, майоран и душицу, вылил пару капель слишком сладко пахнущего для его чуткого нюха масла, которым всегда пах Чимин после бани, и окатил чужое тело с плеч до ног. Чимин, не чувствуя силы в ногах, с благодарностью поцеловал его мягким чмоком и обхватил за шею, когда Юнги предложил отнести его в дом. Чувствуя себя приятно чистым, расслабленным и удовлетворенным, Чимин боролся со сном, дыша хвоей и мускусом — последняя нотка в аромате Юнги развилась с годами, когда тот рос и креп, раньше от еще котенка разило лишь морозом и свежестью леса, но теперь аромат стал куда приятнее и более зрелым и привлекающим, даже Чимин мог отчетливо его услышать. По пути от бани до дома их успевает обжечь холодом ночной мороз, но тут же вся зябь спадает в нагретой из-за печи спальне. Юнги кладет его на постель и приседает на корточки, целует бедра. Взгляд виноватый — молча извиняется за грубость. Чимин воркует, гладил его за ушами, которые несмотря на то, что человеческие, такие же чувствительные. Юнги такой милашка в гон — всячески пытается угодить, что слабо вяжется с его обычно грубоватой, откровенной натурой. И пускай в этот период Юнги нуждается в указаниях больше, чем обычно, Чимин готов дать ему всё, в чем тот мог нуждаться, лишь бы мужчина почувствовал себя лучше. И так, ощущая, что его тело остыло и совершенно не ноет, хотя дырочка от растяжения знакомо зудит, Чимин увлекает Юнги на постель и сам устраивает его меж своих ног, позволяя благодарно схватившему его за бедра мужчине вновь войти и тут же замереть, слишком сильно наслаждаясь и жмурясь от ощущений. Чимин наблюдал за ним и поддерживающе погладил по лицу, на лбу старшего уже успели выступить капли пота. Юнги сдерживался с ним, и всякий раз, когда Чимин убеждал его отпустить себя и не жалеть его хотя бы один раз, Мин отказывал. Пускай мучился, явно внутри перегрызая глотку бесноватому зверю, что хотел грубости, крови, хищного дикого спаривания, Юнги всё еще отдавал себе отчет, что он не только животное, но и человек, что его избранный — не гибрид, и нельзя навязывать ему что-то сверх человеческого секса. И всё-таки после нежных ласк его щек и шеи, Мин всё же выпускает клыки, его желтые глаза и без того светятся жаждой охоты, и он стонет, кусая Чимин за плечо, но не сжимая челюсти, и делает первые заполошные толчки. Чимин понимает, что ночь будет долгой, надеялся, что у них есть еще пара дней, чтобы должным образом справиться с делами и полностью посвятить себя гону, но теперь ничего не поделаешь. Ещё несколько раз после удовлетворив мужчину своими бедрами, самому дрожа от стимуляции трущихся с каждым толчком чувствительных головок, Чимин больше не может держать глаза открытыми, но дожидается, когда Юнги станет немного легче, и тот позволит Чимину поспать, под самое утро убегая в лес спустить пар в охоте. *** Юнги отпускает ближе к рождеству. Весь месяц до он ходил на взводе, вытянутой струной, и знатно пополнил их закрома большим количеством туш медведей — схватка с грозными и опасными хищниками забирала все его силы и успокаивала пыл. Чимин сильно не донимал его, монотонно занимался любимым делом, заготавливая травы и иногда путешествуя в поселение, чтобы продать лекарственные настройки и на заработанные купить тканей, книг, посуды и молочных продуктов с медом. И так, вернутся в прежнее русло их привычных отношений удалось лишь под самый праздник. После гона, большую часть которого Юнги предпочитал проводить в облике животного, теперь мужчина почти всегда был человеком, для таких моментов в их шкафу для него была заготовлена всего одна шуба, комплект одежды и сапоги. И не любил он одежду особенно сильно в снегопад, ведь каждый раз, приходя домой, пушистый снег таял и делал из него мокрого суслика. Захлопнув дверь, скрывая островок домашнего уюта от лютой вьюги за окном, Юнги фыркнул, по-животному встряхиваясь всем телом, и сугробы на плечах тут же потекли по рукавам. Сморщившись, Мин скинул шубу на крючок, благо, хоть рубаху забыл надеть и не нужно будет её сушить. У него было важное задание, чтобы выйти в такую погоду на улицу, — срубить ёлку. Чимину нравились все человеческие праздники, они ассоциировались у него с детством, когда любой день рождения, рождество и равноденствие праздновались с размахом. Всё это для Юнги было чуждо, можно сказать, он не видел смысла выделять какой-то один день из череды прошедших и грядущих и тратить изрядную долю сил на украшение убранства и готовку, чтобы потом это всё убирать на следующее утро, но он никогда не был против светящихся восторгом глаз Чимина даже спустя столько лет, что смотрел на обычную ёлку с шариками, как на самое настоящее чудо, поэтому никогда не высказывал своего фи, выполнял всё, что велено, и сам пытался найти в этой суете что-то приятное. Встряхнув ёлку от капель воды, Юнги установил её обрезанный снизу ствол в ведро с песком и поднялся с корточек, ощущая легкую зябь, и пошел подкинуть ещё бревен в печь — обычно всем по дому хозяйствовал Чимин, но тот явно забегался на кухне. Понимая, что в доме ему больше делать нечего, Юнги мелком заглянул на кухню, чтобы увидеть, как младший с улыбкой и в легком волнении что-либо не успеть носится по кухне с невероятно вкусной едой, пребывая в своей собственной идиллии и не замечая ничего вокруг, и решил не мешать, а пойти в сарай и покончить с заготовкой дров. В их семье всей тяжелой работой занимался Юнги, и хотя он изрядно уставал физически, но был несказанно рад, что Чимин не приплетал его ни к каким домашним делам: готовке там, вареву лекарств (которого Мину хватило ещё в детстве, и суровая жизнь сироты заставила его выучить все лекарственные травы для латания собственных ран), уборке и шитью одеял из шкур. Еще в детстве страшному белоручке и капризе, Чимину с поразительной ловкостью удавалось поддерживать в доме уют и полностью наслаждаться своей рутиной, но, что поражало Юнги больше всего — как мальчишка (Мин всегда будет считать его мальчишкой, ведь для него тот потерявшийся мальчик в лесу никак не изменился даже с годами) позволяет Юнги всё еще быть рядом и терпеть его диковатое, зачастую необузданное и неловкое присутствие. Во всём этом Чимин был несказанным мастером, хотя Юнги очень деревянный на комплименты, иногда приходилось переступать через себя и говорить Чимину ласковые слова, от которых потом собственные уши горели стыдом. — Закончил? — спросил Чимин, увидев, что мужчина появился у задней двери, и облизал палец от жирного сытного соуса для утки. Юнги промычал — его любимый звук, от которого у Чимина часто бегут мурашки — и сел за стол, стараясь локтями не задеть ни одно из блюд. Отвернувшись, чтобы снять фартук, Чимин, отчего-то донельзя счастливый, как всегда в такие праздники, потянулся к нему руками, обнимая за шею и с улыбкой целуя. В такие моменты, когда Чимин хихикает ему в губы и купает в заботе своих крохотных ладоней, Юнги просто хотелось отнести его в постель и ласкать без памяти, потому что он чувствовал, что что-то стягивало грудь, а переносицу и глаза начинало щипать. Отнеся все блюда к низкому столу, стоящему прямо под ёлкой, оба тут же набросились на угощения, ходя голодными целый день лишь для этого момента. Готовил Чимин восхитительно. Юнги и поварешку то в руках ни разу не держал до их знакомства, как и сам Чимин, однако всего за год до своего совершеннолетия, когда начали заходить разговоры о том, чтобы вместе покинуть дом, где их не принимали и над Юнги всегда висела угроза быть пойманным охотниками, Чимин решил научиться готовить и начал по ночам пытаться повторить те блюда, что они ели днем, ранее подсматривая за служанкой, которая появилась у них лишь спустя год после начала жизни в глухой деревне. После ужина, отодвинув стол к стене, они сели на большую шкуру бурого медведя, Юнги расслабленно оперся руками за спину и со слабым интересом смотрел на искрящееся пламя свечек, что находились под стеклянным куполом с дырочками для воздуха и были развешены на ветках ёлки. Благодаря свету другие елочные игрушки искрились и блестели разными цветами, а вязанные ангелочки крутились на тонких ниточках из-за слабого сквозняка, что есть в любом даже самом добротном деревянном доме. Чимин подсел к нему, протягивая чашку с чаем, на верхушке плавали молотые сушенные листочки, а себе заварил молоко с шоколадом. Юнги не любил молочное, и с благодарностью принял напиток, тут же обжигая пальцы об края и отпивая душистый чай, чтобы утрамбовать знатный вкусный ужин. Подсев ещё ближе, Чимин уложил голову ему на плечо, тоже повернув лицо в сторону огней, и Юнги, перехватив чашку в другую руку, подтянул его еще ближе за талию к себе. Возможно, сейчас где-то в других домах велись шумные празднества больших семей, беспокойно бегали дети. Соседи, напившись, шли колядовать, доставая других соседей, или уже затевались пьяные драки. Хотел бы Чимин что-то из этого, семьи с девушкой, детей, хотел бы вернуться в прошлое, чтобы не разрывать связь с родителями и родными? А хотел бы Юнги? — Я люблю тебя, — признался Чимин, обнимая его за руку, лежащую на его талии. Юнги посмотрел на него, ласкового и расслабленного, на его красивую внешность, на его заботливую полностью открытую для него душу. Знал ли вообще Юнги, что значит это слово. А знал ли Чимин? Отставив чашку, Юнги решил, что Чимин всё еще слишком далеко от него для этого момента, а потому пересадил его на свои вытянутые ноги, чтобы ощущать мальчишку всем собой. В легком удивлении Чимин едва не расплескал свой какао и с вопросом посмотрел на него сверху вниз, чуть отставив нежные персиковые губы в растерянности. Острые черты лица Мина тут же сгладились, он ласково погладил младшего по обнаженному бедру, баюкая в руках, как всегда любил делать зимой. По сути, если они действительно этого захотят, то смогут обзавестись ребенком. Мало ли сироток растет в неприветливых детских домах, особенно в больших, пугающих своим шумом и грязью, городах? Какому-нибудь малышу, которого Чимин, Юнги не сомневался, непременно захочет со временем, смотря сейчас на его склонность к заботе и любви, непременно понравится жить в большим домике у леса, иметь свободную жизнь и не быть никому должным в этом мире, находясь под защитой и поддержкой двух замечательных пап. Вздохнув, Юнги погладил его по волосам, заправляя спутанную прядку за ушко, чувствуя, что снова не может сдержать пощипывания в глазах и вставшего в горле кома. — Я люблю тебя, — вторит Юнги, всё еще мурчаще и низко, и с благодарностью принимает поцелуй Чимина, прекрасно зная, что тот прочитал в его глазах гораздо больше того, что Юнги хотел сказать. Чимин — его дом. Они — весь мир лишь друг для друга.