И они были здесь

      Роумен сходит по лестнице, ведущей к дому Питера и останавливается напротив полуоткрытого окна.       На подоконнике сидит кошка.       Роумен сгоняет её пошикиванием и перебирается в комнату.       Питер вполне мог дать ему человеческий проход в дом — ключи, но он, верно посчитал, что будет клëвым если Годфри будет его личной обезьянкой.        Этот случай не в счёт — сегодня его не приглашали.       Роумен падает мешком с картошкой на кровать, взбивая пыль вверх.        Деревянные поддержки пола скрипят, трубы в трейлере ноют.       Кошка, не церемонясь, залазит к Годфри на дорогие брюки.       Он вздыхает, лениво гладя её и рассматривая комнату, в которой был уже не первую сотню раз.       Линда возвращается около пяти вечера, сразу начиная что-то делать на кухне, не заглядывая в комнату Питера.       Роумен продолжает лежать на кровати, ожидая чего-то от этого мира, пока кошка мнёт его грудь.       Сам Питер приходит далеко за полночь. Через окно. Годфри делает вид, что его это не смешит.       Роумен пусть и не обладает улучшенным слухом, понимает, что Руманчек идёт за долго до того, как тот появляется в поле зрения; кошка выпрыгивает через окно, уматывая в противоположную от леса сторону.       Годфри садится на кровати и снимает пиджак, под которым вместо официальной рубашки изрядно помятая футболка.       Когда Питер перелез через подоконник, опускаясь сразу двумя ногами на пол, он встретился с Роуменом глазами и замер, словно вор, которого застали с поличным.       Годфри знал, что так и будет.       — Как кости? — тихо и шелестяще от долгого молчания спрашивает он, не делая попыток встать. Руманчек ведёт плечами, и они своим хрустом говорят за него.       Годфри подозревал, что обращение болезненно, но не знал насколько.       — Как давно ты здесь? — сипяще интересуется Питер, проходя по комнате к шкафу. Сейчас он совершенно голый.       — С обеда, — Руманчек кивает и достаёт плавки и застиранную рубашку.       — Не стоило. Такое происходит каждый месяц с тринадцати лет, я уж как-нибудь справился бы с этим и в этот раз, — Роумен закатывает глаза, откидываясь на руки и разглядывая оборотня.       — Я не говорил, что думал, что ты не выдержишь, — парирует он скучающим голосом.       — Тогда зачем здесь? — Питер ложится на кровать, животом вниз, повернув голову к Годфри. Тот ложится рядом на спину.       — Чтобы на тебя попялиться, — Руманчек пытается улыбнуться и незаметно пододвинуться к вампиру. Тот сжимает его руку, поворачиваясь удобней, подставляя костлявое плечо, как подушку.       Он здесь не для того, чтобы присмотреть и убедиться, что маленький мальчик Питти жив-здоров. Роумен здесь для того, чтобы показать ему, что он рядом.

***

      Годфри идёт по дорожке, сразу замечая открытое окно. Он ухмыляется, проводя по внутренней стороне щеки языком.       Долбанная кровь течёт прямо в глаз.       На этот раз кошки на подоконнике нет.       Голова болит нещадно, так что он аккуратно садится, а уже затем ложится на кровать. Она всё такая же пыльная, даже больше, так что Роумен пару раз чихает.       Кровь, которая, по идее, давно должна была свернуться, все ещё течёт из рассеченной брови.        Металлический вкус во рту достаточно привычен, чтобы не волновать, но когда это твоя кровь — ощущения другие.       Одна капля норовит соскочить в рыжие волосы. Роумен так задолбался, что позволяет ей это сделать.       Правая рука болит, но тут уже сам виноват — он никогда не занимался боксом, нечего и начинать. А стенка — не лучшая груша для битья.       Линда приходит в пять. Будто вместе с кошкой.       Однако, той не нравится запах крови, которую Годфри никак не попытался вытереть, хоть платок и был, так что она перебирается с груди на окно.        Ну и ладно. Лежал три часа без компаньона, пролежит ещё столько же.       Питер опять приходит поздно. Роумен не знает, где Руманчека чёрт носил, но его это не особо волнует.       Питер замирает на пороге комнаты.       — Ты будешь есть? — слышат они голос Линды из гостиной.       Питер с вопросом смотрит на Годфри. Тот делает вид, что в его сердце не теплеет от этого вопроса.       В итоге он жмёт плечами.       — Нет, спасибо. Я устал...посплю, — кричит ей в ответ Руманчек. Женщина издает какой-то однозначно вопросительный звук, но больше ничего не говорит.       — У тебя кровь, — Питер снимает футболку и переодевается в какую-то самую изношенную одежду, затем садится на край кровати.       — Мистер Очевидность, — ехидничает Роумен, искоса глядя на оборотня.        Руманчек наклоняет голову в бок.       — Как давно ты здесь? — Годфри смотрит на часы, хотя знает время и без чьей-либо помощи.       — С трёх, — оборотень вновь кивает, оглядываясь.       — Нужно отмыть кровь.       Питер макает платок в стакан с водой, стоящий на прикроватной допотопной тумбочке.       Роумен всё ждёт, что Руманчек потребует объяснений. Он целых восемь часов думал, что ответит. У него есть тысяча вариантов и он не знает, какой выберет.       — Висок тоже разбит или это покасательное?       Годфри согласно мычит, так и не отвечая на вопрос, и выжидающе смотрит. В какой-то момент Руманчек ловит этот взгляд, но читает его по-другому.       — Губу рассекла неплохо, — тихо шепчет Питер. — Что ты ей сказал? — Роумен скрывает удивление и пытается не слишком откровенно жаться к тёплой руке.       — Что она плохая мать, — как само себя разумеющее отвечает он.       — А ещё у неё тяжёлая рука, — невесело хмыкает Питер. Роумен растягивает целую сторону губ в улыбке. Когда Руманчек стирает всю кровь с его лица, то зачем-то оглядывает Годфри целиком.       Он замирает, останавливаясь на руках. В его глазах на секунду мигает осознание.       Питер бросает платок на батарею под окном, садится на кровать, опираясь на спинку.       — Хочешь спать? — Руманчек знает ответ. Он не знает, что стоит сказать. Как предложить.       — Завтра долбанная биология, — зачем-то говорит Роумен, пододвигаясь к Питеру, почти целиком ложась на него.       Он сворачивается клубочком на недлинной кровати и кладёт голову на чужую грудь. Спустя минуту Питер решается положить ладонь на костлявую спину.       Ещё спустя минуту Руманчек мычит.       — Ты не учёл , что завтра будет ещё и физика, — Роумен прижимается к груди ещё ближе, тыкаясь в неё носом. Улыбается в изношенную рубашку.       — Да. Ещё и физика.

Затем. Затем торопишься пожить.

Затем, что это юмор неуместный,

затем, что наши головы кружит

двадцатый век, безумное спортсменство.

Но, переменным воздухом дыша,

бесславной маяты не превышая,

служи своё, опальная душа,

короткие дела не совершая.

Меняйся, жизнь. Меняйся хоть извне

на дансинги, на Оперу, на воды;

заутреней — на колокол по мне;

безумием — на платную свободу.

Ищи, ищи неславного венка,

затем, что мы становимся любыми,

всё менее заносчивы пока

и потому всё более любимы.