Мой эмир

Андрей стоит в ароматном полумраке комнаты, лишь на макушку и плечи ему льётся мягкий свет из ажурной прорези-розетки в потолке. После жаркой бани и многочасовых усилий старух-прислужниц, распаривших его тело почти до полного растворения, затем обливших каким-то тёмным, пахучим раствором и накинувшихся на него с жёсткими губками и бронзовыми щипчиками, на нём вовсе не осталось волос. Непривычно гладкая кожа излишне чувствительна и обострённо ловит каждое дуновение воздуха. Легчайшая одежда, невесомая и нежная, почти раздражает тело, скользя по нему мягкими складками. На него надели нелепые широкие шальвары с разрезами вдоль бёдер, которые удерживает от падения вниз узкий, витой шнур, едва могущий сойти за гашник. Тонкая сорочка из шёлкового газа с вышитым золотыми нитями воротом, свободная, с просторными рукавами, фактически прозрачна настолько, что не скрывает ни одной линии тела Андрея. Ему мучительно неловко видеть себя почти раздетым. Всё, бывшее при нём, когда его захватили, у него отняли. Правда, сколько бы не покушались, он отстоял волосы на голове, не дав бусурманам их сбрить. То, что комната велика, он понимает по доносящимся со всех сторон звукам: капель маленького фонтана слышна откуда-то издалека справа, приглушённое щебетание птиц – слева. Тяжёлое колыхание штор на окне раздаётся позади. Слабый свет не даёт толком рассмотреть то, что впереди, перед ним. Какой-то низкий помост в ворохе цветастых тканей. От густого аромата благовоний немного першит в горле и плывёт в голове. Предложенные старухами в бане сласти Андрей есть не смог, лишь выпил чаю да сжевал медовую лепёшку. Он не голоден, но и насытиться не сумел. Внезапно он замечает на помосте движение: там неторопливо вырастает густая, плотная тень, она приближается – и Андрей понимает, что перед ним человек. Он высок, превышает его ростом чуть ли не на голову. В луче рассеянного света Андрей видит тёмные растрёпанные волосы, густые брови, крупный нос и чётко очерченный рот, но главными на лице являются, конечно же, глаза – большие, чёрные, жгучие, под сенью длинных ресниц. От незнакомца веет мощью и властностью. Человек этот одет столь же скудно, как и Андрей, разве что только на нём, помимо таких же тонких шаровар, вместо рубахи на плечи накинут распахнутый халат из зеленой с золотом парчи. Он неторопливо подходит ближе и впивается взглядом в лицо Андрея. Тому не хочется показывать свои смятение и растерянность, но видимо человек умеет смотреть прямо в душу, потому что слегка улыбается. – Маленький, храбрый урус, – внезапно низким, рокочущим голосом говорит он по-русски. – Ты знаешь, для чего ты здесь? – Меня предупредили, – кивает Андрей, пытаясь совладать с непроизвольной дрожью, – но… как же? Не понимаю. Это же противно природе человеческой. – Неужели? – усмехается человек. – Уверен? Андрей сжимает губы и строптиво откидывает голову назад. Он сказал то, что думает. – Ну что ж, – улыбается человек и подходит совсем вплотную. Андрей ощущает волну жара, идущего от его огромного тела, от гладкой, выпуклой груди, видимой между блестящими полами халата. Его нос улавливает густой и сладкий аромат восточных благовоний, который как-то странно влияет на него, заставляя чаще дышать и сглатывать слюну. – А если я не подчинюсь? – вдруг спрашивает Андрей. Взгляд глаз напротив меняется. Всякая мягкость из него уходит. Теперь вместо зрачков Андрей видит пылающие угли. – Хочешь сопротивляться, маленький урус? – в голосе человека прибавляется железных нот. – При моем дворе для бунтарей немного вариантов. Чаще всего они становятся евнухами. Знаешь, как это происходит? – Тут человек стремительно протягивает руку и сильно стискивает Андреевы чресла в жёсткой ладони. Тот шипит от неожиданности и боли. – Им отрезают то, что может помешать в будущем делать свою работу. Насколько много отрежут – решать мне. Могут удалить только семенники. Тогда – у евнуха в будущем может быть даже жена или наложница, или, тут, как решит небо, любовник, вот только детей, конечно же, никогда не будет. Могут, наоборот, удалить часть уда, оставив короткий обрубок, куда можно будет вставлять небольшую серебряную трубку для того, чтобы пристойно мочиться, как полагается мужчине. Правда, о любовных утехах в этом случае стоит сразу забыть. А могут, – на этих словах лицо человека становится откровенно жестоким, верхняя губа приподнимается в оскале, обнажая острые, белые зубы, – отрезать абсолютно всё. Тут уж ни наложниц, ни остальных жизненных радостей. Такой мужчина полностью уподобляется женщине. Он становится тучным, у него истончается голос. И коли он настаивает, что задняя дверь запретна, то всех достоинств у него остаются – ум и изворотливость, коли они есть. Только так человек сможет достичь каких-то высот при дворе, если он оскоплён. Нет – путь в слуги или ниже, а без мужских отличий – судьба человека будет вовсе плачевна. Если же строптивец упорствует – его ждёт либо холодная камера в подземелье, либо кожаный мешок, в котором его скинут в море. Мне стоит лишь крикнуть. Стража ворвётся в тот же миг, тебя выволокут в коридор и выполнят любой мой приказ. При этом обычно течёт много крови, но я прикажу её не вытирать, и с удовольствием буду вспоминать твои крики, наступая на неё своими туфлями. Так что ты выберешь, урус? – склонив голову к плечу, человек с интересом ждёт ответа. Андрея буквально трясёт от ужаса. Он живо представляет себе всё в красках и не может совладать с дрожью. Эмир делает последний крошечный шажок, и Андрей оказывается прижат к его горячему телу. – Не пугайся, – низкий, тигриный голос вновь наполняется медовыми интонациями. – Я просто рассказал тебе о выборе. – В-выборе? – Конечно, – улыбается эмир. – Ведь остается всё же и иная возможность сохранить жизнь и вознестись. – К-какая? – Андрею стыдно, что подробный рассказ правителя так жутко взволновал его. Тот не отвечает, но делает. Эмир поднимает руку и касается Андреева лица. Его пальцы оглаживают лоб, брови, щёки, спускаются на шею, а после на грудь. Они тянут за узенькие завязки и ворот рубахи расходится, она свободно повисает на плечах. Тяжёлые руки опускаются Андрею на плечи и гладят, спуская рубаху вниз. Удивительно, но ладони правителя вовсе не так мягки, как можно было бы ожидать. Шершавые мозоли говорят о том, что эти руки много и упорно занимаются с оружием и крепко держат поводья норовистых коней. Сейчас твёрдые подушечки пальцев чувствительно задевают соски Андрея, трут их, сжимают. Тот не может сдержать короткого шипения. Эмир усмехается уголками губ. Его руки развязывают шнур, удерживающий Андреевы штаны на бёдрах, и те немедленно ползут вниз, обнажая стыдно голые, лишённые волос живот и пах. Чёртовы бесцеремонные старухи не только обливали его каким-то крепким настоем и тёрли жёсткими губками, но и щипчиками удалили любой намёк на растительность. – Безупречен, – тихо замечает с довольной улыбкой эмир. Он забирает в горсть Андреевы чресла и перебирает их, словно взвешивая. Тот сгорает от неловкости, но вдруг поражённо замечает, что собственный уд становится твёрже и обнажается из-под крайней плоти. Какой позор! В голове неожиданно быстрой чередой мелькают все молодайки, чьи плечи когда-либо трепетали под его рукой, а теперь он сам стоит тут, как те девицы, и ждет... чего? Он не кидается на эмира с гневной отповедью, не бьётся, не кричит, не сопротивляется. Нет, он подчиняется, прах его бери, подчиняется касаниям горячих ладоней и молчит. Наверное, ещё немного – и он воспламенится, не иначе. Резким движением плеч эмир скидывает халат на ковёр, быстро тянет за шёлковый пояс, удерживающий его собственные штаны, и те падают вниз. Андрей и не хочет, но опускает глаза. В правителе велико всё: рост, разворот широких плеч, выпуклые плиты груди, мускулистый живот, длинные ноги с крепкими бёдрами неутомимого наездника и воина. Но то, за что цепляется взгляд, чресла Мухамиэля... Как описать великолепие? Крупные яйца и воистину большой, длинный, толстый уд с красивым навершием цвета мальвы. На его конце появляется прозрачная густая капля, и Андрей невольно сглатывает.  Мухамиэль неторопливым властным движением привлекает его к себе, кладёт ладонь на затылок и приподнимает для поцелуя. Всё, что Андрей знал до сих пор о лобзаниях, не идёт ни в какое сравнение с тем, что творят губы эмира с его ртом. Крепко, больно, нежно, сладко. Андрей вдруг весь вытягивается, подаётся вперёд и невольно прижимается к этому источнику блаженства. Неожиданная мысль внезапно пронзает его, и он вздрагивает, пытаясь отстраниться. Нет, он не должен, он не таков. Он не может допустить, чтобы… Но правитель, пресекая последний порыв строптивости, резко бросает его на мягкое ложе, стремительно опускается следом, и его большое тело тут же накрывает Андрея. Не давая ему вырываться, он сминает губы пленника всё новыми глубокими поцелуями. Он гладит его грудь и бока, сжимает бёдра, пощипывает соски, удивительно балансируя на грани боли, но не терзая ею, а лишь доставляя острое, утончённое удовольствие. Эмир не даёт Андрею возможности опомниться, задуматься. В ласках он поистине горяч и неутомим. Когда он наконец отрывается от губ невольника, тот сам вдруг со стоном приникает к нему, тянет обратно на себя, не желая отказываться от подаренного жара. Мухамиэль понимающе улыбается, закидывает руку в изголовье необъятной кровати и нащупывает край чаши с драгоценным пустынным маслом. Скользкими пальцами он умащивает Андрея, пока тот лишь тихо стонет и шире расставляет ноги, повинуясь настойчивым жестам эмира. – Будет больно, – шепчет тот разомлевшему невольнику, – перетерпи. Андрей кивает, но вряд ли предвкушает столь острое ощущение. От неожиданности и всеохватности распирающей боли его выгибает дугой. Эмир зажимает ему рот ладонью, но не останавливается, а продолжает вонзать в тугую узость огромный таран своего налитого уда. Давясь перехваченным криком, еле пропуская сквозь ноздри раскалённый воздух, Андрей бьётся в сильных руках. Это не должно с ним происходить, это не может быть правдой, мелькает в его мозгу. – Ласкай себя, – вдруг слышит он над ухом, – ласкай – и станет легче. Андрей не осознаёт, что ему советуют, а оттого бездействует. Тогда жёсткая ладонь отрывается от его лица, давая возможность дышать ртом, сжимает ему пальцы и тянет вниз, чтобы втиснуть между телами и положить на опавший от боли уд. Эмирова рука оборачивает его руку вокруг уда и начинает двигать ею вверх и вниз, показывая, что именно нужно делать. Выходит, конечно же, плохо и неумело, но неожиданно помогает. Мухамиэль внезапно меняет позу: привстаёт, садится на колени и, потянув, кладет Андреевы ноги себе на плечи. Его ладони оглаживают упругие ягодицы, вновь разводят их пошире, и он возобновляет толчки. Толстый уд резко и часто скользит внутрь и наружу, преодолевая сопротивление тугих мышц, раздвигая и натирая их изнутри крупным навершием, сочащимся густой, скользкой влагой. Когда эмир наклоняется вперёд, сгибая Андрея пополам, чтобы подарить ему очередной поцелуй, угол вторжения меняется, и Андрей вдруг ощущает, что правитель нанёс ему внутри какую-то жгучую рану, которая окатывает всё его тело сладостной дрожью. От небывалости наслаждения, он даже не может кричать, лишь громко стонет в голос. Мухамиэль внимательно улавливает эту перемену и теперь удары уда в центр раны сыплются без остановки. Кусая влажные от пота лодыжки Андрея, он ускоряет толчки. Он вновь укладывает руку Андрея на его уд, который тот совсем позабыл ласкать. Тот возобновляет движения, и теперь его налившийся уд, блестя густой скользкой смазкой, тесно зажат в кулаке, ныряя и выныривая туда и обратно. Андрей в вихре удовольствия неожиданно приоткрывает зажмуренные глаза, и поневоле поражается невероятной красоте эмира. Смоляные волосы у того растрепались окончательно, кожа блестит потом, под гладкой кожей перекатываются могучие мышцы. Тяжёлые веки то прикрывают глаза в такт толчкам, то открывают их сверкающую восторгом глубину. Тёмный рот слегка припух от поцелуев, но тем красивее он кажется. Андрей прикусывает нижнюю губу, восхищённый зрелищем. Однако долго удерживать внимание трудно, потому что непрекращающиеся жгучие ласки полностью подчинили себе его ум и тело. Нечто тёмное, сладкое, тягучее вспухает глубоко внутри его тела. Сначала жгучим углем оно обжигает низ живота, затем растёт и ширится, захватывая всё тело. У Андрея немеют поясница и кончики пальцев. От запредельности наслаждения, которое дарит бьющий в центр естества эмирский уд, он запрокидывает голову и немо кричит, кричит, кричит, почти срывая горло... Прижимая к себе его содрогающееся тело, отпускает себя и Мухамиэль. Его ладони намертво впечатываются в гладкую кожу, скрюченные пальцы впиваются в спину Андрея. Там обязательно останутся синяки. Пусть. Он будет любоваться следами, которые оставил сам. Он сильно и глубоко дышит, непроизвольно слизывая кончиком языка свежий, сладкий пот с Андреевой кожи. Тот вдруг обмякает. Глаза его плотно закрыты, дыхание поверхностно. Мухамиэль, пережидавший самые острые ощущения, отвлекается от внутреннего наслаждения, плавающего по телу, открывает глаза и приподнимает голову, внимательно вглядываясь в Андреево лицо. Эмир опытен, так что через секунду он понимающе улыбается и легко целует влажную кожу. Андрей в коротком обмороке. Не страшно. Так бывает при сильном потрясении или... наслаждении. Он осторожно укладывает его на пышные подушки, медленно выходит из покорённого тела и ложится рядом. Внутреннее чутье подсказывает ему, что новый невольник займет важное место в его сердце. Мухамиэль кладет тяжёлую ладонь на слабо вздрагивающую грудь Андрея в области сердца. Что ж, усмехается он, не слабак, слегка строптив, отнюдь не глуп и очень, очень чувствителен. В этом нельзя было ошибиться. Сейчас он придёт в себя, выпьет смешанного со льдом вина, и всё повторится многократно. Сегодняшняя ночь будет бессонной до утра. 

– + – + – + –

В голове мелькают смутные, разрозненные образы. Андрей пытается уцепиться хоть за один. Вот его родная деревенька неподалёку от Ельца на опушке густого леса, куда детвора так любила ходить за грибами и ягодами. Вот лесное озеро, неглубокое, едва взрослому человеку по шею, с прозрачной и чистой водой, в которое впадали сразу несколько ручьев, отчего оно слабо прогревалось даже летом. Сколько голавлей и язей он выловил из него. Вот вспаханное поле, по которому с важным видом бродят вороны и галки, выискивая в земле вкусных червяков. Вот яблони и груши в цвету рядом с родительским домом. Решёта с вялеными вишнями на высоком крыльце. Невысокий холм за околицей деревни, с высоты которого так волшебно распахивался горизонт, что можно было видеть на много верст окрест, подмечая и конного, и пешего, слушая острый посвист ласточкиных крыльев в вышине. Вот седые брёвна дома его семьи, откуда в тот памятный чёрный день он вновь сбегает в лес. Такой нестерпимой докукой показалось тогда плести короба и корзины для ярмарки вместе с отцом. Захватив с собой большой березовый туес, он набрал его доверху сухой, спелой земляникой, а там и удобно устроился под широкой еловой лапой на мягкой хвойной подстилке. Он помнит, как ласково пригревало солнце сквозь кружевную листву осинок, и как нежно убаюкало его пение пеночки. Вдруг проплывает видение смуглого, щербатого лица под пышным куньим малахаем, ужасного пробуждения и резкой боли, стиснувшей руки и плечи. Он помнит, как бежал до хрипа и изнеможения, падая и обдирая в кровь колени. Проклятый татарин лишь визгливо смеялся, дергая жёсткий аркан. Очередной набег таврических татар был весьма успешен. Вот ровная, как стол, степь, безводная и пыльная, по которой они с товарищами по плену бредут много дней. Всех их ждали деревянные колодки рабских торгов. Ослабевших и падающих закалывали жестокие всадники, оставляя их тела в степи на поживу стервятникам. Каменная арка ворот восточного города, в котором Андрея покупает его первый хозяин – богатый армянин из Кафы. Их потом было еще несколько. Каждый раз смазливого юнца с синими глазами и льняными кудрями вертят и крутят, осматривая со всех сторон, одобрительно цокая языками. И каждый раз его цена всё больше, а он искренне недоумевает – почему? Его не бьют, не используют в работах, хорошо кормят. И лишь когда на очередном торжище его внимательно осматривает важный, полный господин в шитом золотом бархатном халате и тюрбане, уплативший тяжелый кошель последнему хозяину, тогда Андрей начинает понимать необычность своего положения. Наконец, после утомительного плавания по суровому Кара-Дениз, морю Чёрному, после длинного переезда по горным перевалам, на которых лежал снег, их караван входит в высокие деревянные ворота, окаймлённые узкими цветными минаретами. Вот тогда остро осознает Андрей всю невозвратность произошедшего. Какой же далекой и недостижимой теперь виделась родная деревня, родители, вся прежняя жизнь. – Корум-Абад, урус, – подмигивает ему стражник Ахмед, у которого он за время путешествия выучил немало персидских слов. – Тебя купили для самого правителя – это высокая честь. Гордись! Да берегут небеса нашего эмира, Мухамиэля аль Танджер ибн Хусейн ибн Байкара! Его отец, султан Хусейн ибн Байкара, правитель Хорасана, сын самого Тамерлана. Наш эмир унаследовал от своего прославленного деда мощь, силу и ум. Султан по праву гордится своим сыном, правителем этой провинции Корум-Абад.   Ахмед весь буквально светится, ёрзая в высоком седле и крутя головой. Его можно понять – он вернулся домой к семье из долгого путешествия, а у Андрея теперь дома не будет никогда. У ворот эмирского дворца, что сверкает белоснежными каменными стенами на берегу Хвалынского моря, караван, значительно уменьшившийся после того, как от него отстали купцы со своими товарами, вновь останавливается, и перед ним открываются следующие деревянные резные ворота. С лёгким скрипом они закрываются за длинной колонной рабов. Андрей оборачивается, чтобы в последний раз бросить взгляд назад, ожидаемо спотыкается о цепь и… просыпается. Он приходит в себя очень постепенно, недоумевая – какое же время дня? Тело, при попытке пошевелиться, отзывается тягучей, волнообразной болью. Тихо охая и шипя сквозь зубы, Андрей пытается слегка приподняться, и это ему удается. Приоткрыв глаза, он понимает, что свет, пробивающийся сквозь плотные занавеси на окнах, тускл и мягок, словно бы на закате. Это что же, он спал почти весь день? Припоминая подробности прошедшей ночи, Андрей краснеет, кажется, всем телом. Мухамиэль поил его освежающим вином, давал курить через гибкую трубку какой-то сладкий дым из булькающего стеклянного сосуда, и усталость отступала, как по волшебству. Андрей стыдится, что не сопротивлялся всем фантазиям эмира, стыдится своей податливости, стыдится, что с готовностью и удовольствием принимал объятия и поцелуи. И особо стыдится, что вот сейчас, вспоминая услады ночи, вновь неприлично возбужден. Прикрыв восставший уд шелковой простыней, он чуть неловко переваливается на бок и тянется к низкому столу, стоящему у кровати, чтобы выпить воды. Едва он делает несколько глотков из стакана цветного стекла, как в комнату, почти неслышно ступая, входят давешние бабки-банщицы. Угодливо улыбаясь и кланяясь, они поднимают Андрея с ложа и ведут в жарко натопленную мыльню, где начисто отмывают его тело от последствий ночных забав. Горячая вода, мягкая пена и умелые руки бабок служат ему хорошую службу, по крайней мере боль в мышцах утихает настолько, что в нем просыпается аппетит. Надев предложенные прислужницами шелковые штаны и халат, Андрей возвращается в комнату, где обнаруживает накрытый стол. Он с удовольствием отдает должное свежему плову с ягненком и барбарисом, пышным, горячим лепешкам, пучкам зелени, сочным персикам и винной ягоде. Освежающий шербет завершает трапезу. Андрей омывает пальцы в воде, в которой плавают лепестки роз.      Побродив по многоугольной комнате и поглазев во все окна, он начинает задумываться о том, что же будет дальше. Неожиданно его внимание привлекает небольшая компания во дворике с фонтаном. Стены дворика отделаны искусной резьбой и яркими росписями, фонтан выложен цветными изразцами. Девушки, закутанные в легкие, газовые покрывала, играют на какой-то немного гнусавой дудочке и занятном пузатом инструменте со смычком. На широком диване со множеством цветных шёлковых подушек восседает красивая светловолосая девушка. Её одежда отличается особой роскошью: даже сверху Андрей видит блеск золота на сгибах парчи, из которой сшито одеяние, множественные низки жемчужных бус, обвивающих её руки и шею, сверкание драгоценных камней в перстнях, отягощающих тонкие пальчики красавицы. Что странно и удивительно: её лицо кажется Андрею смутно знакомым. Недоумевая, где бы это он мог её видеть, он отходит от окна, пока его не успели заметить. Уж такие-то подробности он накрепко запомнил из рассказов Ахмеда: что излишнее внимание к чужим женщинам на востоке обычно плохо заканчивается. Он не знает, кого увидел во дворе, но это явно знатная особа. От женщин тут лучше держаться подальше.     Молчаливые прислужники вносят в комнату яркие бронзовые светильники на высоких ножках. На улице постепенно темнеет. Усевшись на диван и подбрасывая ногой парчовую туфлю без задника, Андрей подпирает рукой голову. Он ждёт: явится ли сам эмир, а может, придет доверенный слуга, который скажет, что ему делать дальше? Внезапно раздаётся короткий стук, и шёлковый полог над дверью приподнимает чья-то рука. Вслед за нею в комнату засовывается её обладатель – высокий, статный, красивый мужчина в зеленом халате и белой чалме с алмазным аграфом надо лбом. Увидев Андрея, мужчина поворачивается назад и говорит: – Сидит один. После этих слов он входит, а за ним появляется ещё один посетитель: пониже, в синих бархатных куртке и шальварах, подпоясанных широким кушаком, тоже в белой чалме и с хвостом из бело-красных волос. Оба гостя без стеснения усаживаются перед опешившим Андреем и внимательно рассматривают его. – Судя по тому, что вы не валяетесь без сознания в нижнем застенке, вы подчинились воле эмира? – заявляет неожиданно на славянском языке высокий, поглаживая окладистую, густую бороду. Она тёмно-рыжего цвета, а значит явно подкрашена. – Кто вы? – насторожённо интересуется Андрей, не отвечая прямо на поставленный вопрос. – И откуда знаете мой язык? – Я из валахов, – отвечает высокий, – так что ваш язык мне ведом. Его знают многие при дворе. Торговые дела, сами понимаете. Я – главный визирь эмира Искандер аль Леони, а это, – кивает он в сторону, – второй визирь Али ибн Балу. Мы вдвоём ведаем казной, двором и советом визирей. – Приветствую столь прославленных витязей, – неловко кланяется Андрей. – Благодарствуем. Итак, – настаивает высокий, которого за массивность Андрей уже успел мысленно окрестить лосем, – значит, вы – теперь новый ночной страж эмира? – Это так называется? – удивляется Андрей. Тот, что пониже, начинает хихикать: – Официально – да, но мы же понимаем, что это означает на самом деле. Щёки и уши Андрея независимо от его воли начинают алеть. – Не смущайтесь, наш юный друг, вы – далеко не первый на этом ложе. Однако, нас весьма интересует – насколько вы тут задержитесь. – Я… – начинает, было, Андрей, но лось машет рукой, украшенной несколькими массивными перстнями. – Примите добрый совет: обязательно найдите себе какое-то занятие. Если вы этого не сделаете – то очень быстро надоедите правителю. Подумайте об этом. Кстати, в ваших руках хорошее настроение эмира, и, как следствие, его интерес к государственным делам, так что вы уж старайтесь изо всех сил. У правителя великие способности, но стране крайне важны его душевное благополучие и мир в сердце. Понимаете? Андрею кажется, что он племенной бык, которого крутят и оглаживают на базаре, гадая, насколько же он бодр и плодовит. Оба визиря поднимаются и направляются к выходу. С улицы слышны тихие переливы музыки. – Кстати, – поворачивается визирь Али с ехидной улыбкой, – не советую засматриваться на Олию Ханум, супругу эмира, очень не советую. С этими словами оба гостя удаляются. Андрей пытается обдумать услышанное. Теперь понятно, кто эта красавица. Ну уж нет, он не дурак, чтобы рисковать своей жизнью. Пусть эмир Мухамиэль сам любуется своей женой. В задумчивости он встает, обходит комнату ещё раз и останавливается около медного зеркала, рассматривая себя в непривычной одежде. Неторопливый ход мысли вдруг резко останавливается от внезапного озарения. Андрей хлопает себя ладонью по лбу. Так вот почему лицо этой девушки показалось ему знакомым: они же похожи, как брат и сестра. Ну и ну! А вот интересно, думает Андрей, зачем эмиру, имея такую красавицу-жену, водить дело с ночными стражами? Ведь, если верить словам лося, бывали тут и до него молодцы с рабских торгов.

– + – + – + –

Мухамиэль приходит к нему лишь на третий день. За время его отсутствия Андрей со скуки выгреб из начищенной жаровни в углу целые пригоршни углей и разрисовал травами, цветами и всякими зверями белёные стены комнаты, искренне сожалея, что у него нет под рукой ярких красок. – Ты – настоящий мастер, – с улыбкой говорит эмир смущенному Андрею, довольно обнимая его. – А меня тоже можешь нарисовать? – Я – уже, – отвечает тот и тянет его за руку к простенку, полуприкрытому занавесью, потом отдёргивает её, и эмир видит своё изображение. Его юный невольник несомненно обладает точным глазом и верной рукой. Мухамиэль весьма доволен, что Андрей нарисовал его без прикрас, без лести, не забыл даже небольшой узкий шрам около левого глаза. – Хочешь стать придворным художником? Я с удовольствием разрешу тебе это, – интересуется он у Андрея, крепко прижимая его к себе. И тот, видя огонёк одобрения в глазах эмира, с радостью кивает. – Ну, а пока ты еще не затмил славу великого Вардасуни, поэта и художника моего отца, дари своё искусство, а также все дни и ночи мне, – голос Мухамиэля становится ниже. Андрей прекрасно ощущает, что эмир куда как твёрд внизу и полностью готов к ночной схватке. Дрожь волнения и предвкушения пробегает по его телу. Горячие руки легко раздёргивают в стороны полы его халата и тянут за пояс. Мухамиэль оборачивается. Тело Андрея белеет в ароматном полумраке комнаты на разворошённом ложе. Лицо его, умиротворённое, утомлённое, повернуто к нему. Закинутые вверх руки привязаны плетёным шнуром к резному изголовью. Он смотрит на эмира тепло и ласково. Запястья расслаблены, и от этих податливости и покорности Мухамиэль чувствует нежность. Он протягивает руку и гладит Андрея по груди. Глядя на него сейчас, такого спокойного и тихого, никто бы не догадался, что совсем недавно он громко и несдержанно кричал под эмиром, изо всех сил подталкивая его мускулистыми ногами к себе, в себя. Опустив взгляд вниз, Мухамиэль видит, что у Андрея опять стоит. Он сползает ниже, оглаживает нежную кожу бёдер, сгребает чресла Андрея, склоняет голову и вдыхает солоноватый, терпкий запах. Разомкнув губы, он берёт Андрея в рот. Уд, блестящий от слюны, скользит внутрь и наружу. Мухамиэль сосёт, туго сжимая губы и кулак, чувствительно нажимая языком на уздечку. Андрей тихо стонет, время от времени зажмуриваясь от полноты чувств и тяжело сглатывая. Вскоре раздаётся его хриплый возглас, но вязкие струи семени не текут по животу, проглоченные эмиром. Несколько минут проходят в полном молчании, однако потом им становятся слышны первые предутренние трели птиц и далекий шум морского прибоя. Ночь близится к концу. Мухамиэль дёргает за шнур, освобождая руки Андрея, и они оба немедленно обнимают друг друга. Эмир притискивает его собою к ложу, и Андрей ловит в рассветных сумерках взгляд чёрных глаз. Мухамиэль наклоняет голову и почти невесомо целует опухшие губы Андрея. А потом будущий великий художник и поэт, еще не ведающий своей грядущей славы, засыпает на широком плече своего повелителя.