Адельфопоэзис

Они обменялись нательными крестами в семь лет — это произошло почти десять лет назад. Сложно сказать, понимал ли Антон всецело значение ритуала, но так же поступили их отцы, а до отцов их деды. Сейчас, в конкретный период их беззаботной юности, переплетения судеб затерялись в кроне родового древа, есть лишь единое для всех знание: Антон и Арсений — братья. Жизнью, данной от разных отцов и матерей, связанные по рукам и ногам нитями, которые в народе кличут «душа». Кажется, что у Антона вовсе не было выбора: тонуть по уши в Поповых — участь всех Шастунов. Но как иначе — не любить Арсения, — не может себе вообразить. Дай Бог принять это решение самому, любил бы так же пылко и беззаветно. Ведь на белом свете не существует ничего слаще Арсения, прижатого спиной к его груди, в душном летнем зное — пахнущего диким лугом после проливного дождя. Что-то читает, беззвучно шевеля губами. На щеках рябь веснушек, пчелиным роем она сгущается ближе к приплюснутому кончику носа. Если бы не эти веснушки, Антон никогда бы не поверил в то, что Арсений родился в их богом забытом краю. Такой он весь утонченный, бледный кожей, острый каждой линией от ключиц до скул, по плавному изгибу бровей удалым кувырком на лисий прищур. Особенно зимней стужей он становится таким: волшебным, чарующим полупрозрачным взглядом из-под ресниц, — тогда выцветшие под палящим солнцем волосы темнеют, и крылышки густых ресниц чудятся гуще, в самую пору под смоляной соболиный полушубок. Не сегодня, в июне Арсений вполне земной. Мягкий под руками. Антон, разморенный жарой, проскальзывает ладонью с живота под распахнутый ворот рубахи и прижимает к месту под крестом. Мелочная зависть скребётся кошкой в груди: собственный крестик может лежать здесь всегда, внимать мерному стуку сердца, животворящим вдохам, тлеть на коже часами, днями, годами, — Антону достаётся истошно мало от этой вечности. Потому бесстыдно залезает под одежду, трогает, и вслух говорит, что любит, когда Арсово сердце бьется под ребрами только для него одного. Антон чтец посредственный, хотя грамоте их в церковной школе учили вместе, — поэтому заглядывает через плечо без интереса и отдельные слова, нацарапаные пером по коже, особо не различает. Читать надо любить, в этом они не похожи. Откровенно говоря, с Арсением они во многом не сходятся, эта разность слепит глаз. Тем удивительнее жизненный путь, по которому они шагают рука об руку. — Адельфопоэзис, — задумчиво молвит он в стрекот кузнечиков. Антон бубнит нечленораздельную лабуду, тыкаясь губами к мочке уха. — Нам надо побрататься, Шаст. — Мы уже побратимы, — от долгого молчания голос хриплый, и говорить Антон ленится. Натужное пыхтение волнует воздух, Арс силится вычитать богоугодный предлог, чтобы начать спор, но сдаётся в тот же миг, как Антон утягивает его свалиться на траву вместе с собой. — Это всё несерьезно! — отпихивая руки и ноги, Арсений только сильнее запутывает их в узел. И злобно выдыхает, отвернувши лицо обратно в тень, жарко. — Мне кажется, родители над нами просто смеются. — Ну ты довольно потешный, Арс, я их понимаю. — Ой, заткнись, — он закатывает глаза, пальцами привычно впутывается Антону в кудри, оттягивая подальше. Подлый ход. — Я могу переговорить с отцом Павлом, чтобы нас обвенчали согласно канону. Ну знаешь, закрепим союз на небесах, — мечтательно вздыхает Арсений, глядя куда-то в крону дерева, ту же зелень листьев ищет в глазах Антона, что скоро нависает сверху. — Меня, кстати, ужасно беспокоит то, что ты всерьёз не считаешь нас братьями, — Антон старается хмурить брови, улыбка предательски трогает губы. Арс фырчит недовольным котом, хочется его потискать такого серьезного. — Речь не о нас! — выкрикивает, и перекатывается в сторону, чтобы снова сесть на задницу. Антон подпирает голову рукой, а смех так и рвётся Арсения бесить. — Ты просто не хочешь замечать: девки давно сплетничают, что мы тайком по углам лобызаемся. Семьи, — морщит нос, — принимают за детей, которым невдомёк смысл истинной связи. Я хочу быть принятым сыном в твоём доме, Шаст! — Наши отцы друг другу братья, куда уж сына роднее тебя, — шутит Антон, прикусывая сладкий кончик колоска. — А остальные? Это сейчас нас не толкают под венец, но со дня на день настанет время выбирать жену! Я не хочу оказаться на рынке холостых сомнительным вариантом, — назидательно переговаривает Арсений. — Так дело в девчонке? — Шастун щурится, поглядывая чуть вверх. — Колись, Олеська из Сонино? — Во-первых, нет! — уверенности на «во-вторых» не хватает, Арсений начинает теребить завязки рубахи, складывая петли в кривой бантик. — С чего ты вообще взял, она обо мне спрашивала? Гнусный обманщик, не в девках дело, — ага, Шастун так и поверил. Подбирается ближе, носом к носу: что-что, а брата Антон читает превосходно. Для этого и грамоту знать не надо, достаточно легкого румянца на яблочках щёк да такого прелестного, — девичьи лица подобного очарования не возымеют во век. — Допустим, спрашивала, — издевательски тянет Антон и в улыбке расплывается сладкой, что скрипит медовым сахаром на зубах. Арсений ждёт какого-то продолжения, но держать его предельно возбужденным — Антона тайное удовольствие. — Шаст, не томи! — Я друзей не сдаю, — кошкой бодается в лоб и ускользает подальше, ползет по траве, сопротивляется несерьезному наступлению. Попов чрезвычайно талантлив, когда дело касается выуживания сплетен, в шуточном бою подминает Антона под себя и зажимает руки по бокам от головы. «Какой же красивый,» — диву дается Антон. Арс ворожит, скотина, иначе с чего бы зловещий оскал так предательски плавил мозги. — Ну! — в нетерпении подпрыгивает он. Смех мешает говорить, но запястья Антон чуть-чуть выворачивает, чтобы переплести пальцы. — Я сказал ей, что ты ужасная заноза, — сквозь смешки выдавливает Шастун, — и воняешь потной кобылой, и волосы у тебя секутся, и вообще, — щекотка забирает вдох, Антон краснеет пуще и заливается хохотом громче, — мы любимся денно и нощно в моем сарае под чердаком. — Какой же ты безобразный леший, Антон! — Э, братец, лешего не обижай, — Антон вытягивает руки вверх, и Арсений плюхается на него, продолжая пыхтеть куда-то в губы. — Выйдет из чащи и укусит за бочок! — изгибается, зубами прихватывая кожу на шее. И ещё разок, под «фуки» и жалобные трепыхания облизывает плашмя горло от ключицы до кадыка. Вероятно, именно такие вещи и смущают случайных зрительниц. Антону раззадоривать Арсения нравится больше всего на белом свете. Воскресным утром Антон перед Господом клянётся быть опорой, жертвовать собой, никогда не предавать, признавать неправоту и даровать брату часть своей сущности, которая связывает земное с высоким и вечным. Он бы произнёс тоже самое и без молитвы, без назидательного взгляда батюшки, но всё оно мимолётно, важно лишь то, какой Арсений перед ним: важна его улыбка и чуть дрожащее пламя свечи в руке, — от коротких вдохов ли, заполошного шёпота или волнения. По-настоящему значимы голубые глаза, которые про небо и истинную свободу. Арсений без раздумья обещает любить Антона равно, как и себя самого, но бесстыдно лукавит, на миг опустив ресницы. Они давным-давно любят больше, сильнее, крепче, и словами, даже описанными в божественном предании, в этом не сознаться так, чтобы было достаточно. Правда в том, что за калиткой церкви Антон думает совершенно о другом. И взгляд прячет вдали малинового горизонта, пока Арсений мнётся рядом. — Ты что-нибудь почувствовал? — первым решается заговорить он, руками шарится в карманах. — Почему ты не сказал, что Адельфопоэзис скрепляет поцелуй? — не дослушав и половины, Антон перебивает. Немного зол, хотя в тот момент был одурманен обрядом, замер всего-то на пару мгновений, прежде чем прижаться к губам, — сухо и протокольно. — Это венчание, Шаст, — с долей надменности отвечает Арсений. — Несложная логическая цепочка. — Ничего, — скрепя сердце выдавливает Антон. — Я ничего не почувствовал, Арс.