Любка

Через распахнутое окно донеслась знакомая мелодия — у соседей началось «Поле чудес». Тамара выловила из супа здоровенный говяжий мосол и отложила в другую тарелку. Григорий любил есть именно так — «вприкуску». Хотела спросить, накрошить ли салат, обернулась к мужу, и сердце ухнуло куда-то вниз. По налитым кровью глазам, устремленным на нее со злобным недоумением, поняла — знает. В голове промелькнуло: «И суток не прошло». — Да ты не хлопочи, — сказал он. — У меня аппетита все равно нет. Она могла бы догадаться еще десять минут назад, когда, вернувшись с работы, Григорий громыхнул дверью, а затем не разуваясь прошел на кухню и молча достал из буфета чекушку и стопку. В будни он обычно не выпивал — не любил садиться за баранку с похмелья. Но тут уж, ясное дело, не удержался. Тамара бы и сама сейчас хотела утонуть в мутной пелене беспамятства, чтобы не знать, что будет дальше. — Салат будешь? — сорвалось с ее губ обреченно. — Ну, выкладывай, что там у тебя с почтальоншей? — спросил Григорий, нехорошо прищурившись. — Любовь? Или так, потрахушки? Любовь с Любовью. Звучало как плохие стихи. Но для нее каждая буква имени отзывалась теплым малиновым звоном колокольчика. Что ж ей теперь делать? Как жить без этой серебряной мелодии в голове? Тамара отложила половник. — Любовь, — еле слышно произнесла она. Духота вчера стояла такая, что окно они с Любкой оставили открытым. Да и кто мог знать, что Нюрке-парикмахерше приспичит прибежать именно в этот вечер. Заверещала: «Люба!», и дерг занавеску, а они на кровати лежат в чем мать родила, во всей красе, так сказать. «Жарко, — объяснила Тамара, прикрывая себя и Любу простынкой с узором из васильков, — вот лежим, отдыхаем». «Ага, дышать нечем, платье аж прилипает», — сказала Нюрка, щупая их глазами с неприкрытым жадным любопытством. «Люб, ты письмецо не отправишь с утра? — она помахала белым конвертом. — Я тут мимо проходила, дай, думаю, занесу, чтобы на почту завтра не переться». «На подоконник положите, — попросила Люба, натягивая простынь до подбородка. — И в следующий раз в отделение, пожалуйста, приносите». — Вот спасибочки, — Нюрка заулыбалась смущенно. — Тамар, мужу привет передавай.

***

— И давно? — Гриша налил еще и опрокинул в себя рюмку, не сводя с Тамары глаз цвета ржавого железа. — С весны, — под его взглядом сделалось холодно, хотя на улице вовсю жарило августовское солнце. В марте мать парализовало, и Тамара начала бегать к ней после работы. Весь тяжкий скорбный труд сиделки одним днем обрушился на ее плечи — кормила, мыла, переодевала. Любка жила в доме по соседству, за покосившимся ветхим забором. Тамара с ней раньше только привет-пока, писем ни от кого не получала, а журналы-газеты они не выписывали. Гриша говорил — телевизора хватает. Тамаре было все равно, новости она и так никогда не смотрела. Ей нравились толстые романы с пожелтевшими от времени страницами, на которых разворачивались захватывающие романтические приключения. Читая про далекие страны, Тамара мечтала, что когда-нибудь отправится в путешествие и увидит все своими глазами: величественные горы, бескрайние моря и живописные улочки старинных городов. Почтальонша, как с матерью случился удар, первой и приехала к Тамаре на работу в детсад. «С мамой вашей, Тамара Алексеевна, нехорошо, — сказала. — Упала во дворе. Николаевна скорую вызвала». Единственная скорая в поселке приехала не сразу, была на вызове в дальней деревне. Мать такую же обездвиженную через две недели выписали из больницы домой умирать, и она задержалась еще на несколько месяцев, видимо, чтобы Тамару помучить напоследок. Люба, хотя ее и не просили, сама вызвалась помочь. Заглядывала каждый день, пока Тамара была на работе, кормила мать обедом, иногда меняла ей белье. Деньги брать отказывалась. «Мне не трудно, — сказала она. — Я за бабушкой своей год так ухаживала, привыкла». Тамара уж и не знала, как ее благодарить. Неловко было за то, что раньше смотрела на Любку свысока. В поселке про почтальоншу всякие разговоры ходили. Мол, когда в техникуме связи в городе училась, в какие-то неприятности угодила. Но толком никто ничего не знал. Любка и вправду выглядела странновато. Девка — не девка, так, не пойми что — кепку модную нацепит с длинным козырьком, штаны в сапоги заправит и гоняет на своем велике с почтальонской сумкой через плечо. Жила она одна, ни с кем не гуляла, на танцы в клуб не бегала, по вечерам копалась в огороде, в цветнике, возила нарциссы, тюльпаны, гладиолусы на рынок в Рязань. Потихоньку между ними завязалась дружба. Несмотря на то, что Любка упрямо не слазила с уважительного «Вы», общение с ней напоминало Тамаре те душевные, легкие отношения, какие были у нее в детстве с соседскими девчонками. Ей этого отчаянно не хватало. Почти все ее закадычные подружки разъехались кто-куда сразу после школы. А те, что остались, закисли, обабились и могли говорить только о своих детях, болячках и заготовках на зиму. Тамара, приходя к матери, кричала Любке через забор: «Я тут», и та обязательно прибегала. Иногда она приносила цветы, которые ставила в синюю чешскую вазу матери, а иногда — пирог, часто плохо пропеченный внутри или с выползшей начинкой. «Вот, опять не получилось», — говорила она и улыбалась слегка виноватой, ребячливой улыбкой, от которой у нее на щеках прорезались ямочки. Глаза у Любки были глубокие, широко посаженные, цвета темного шоколада. Когда она смеялась, в них искрилось веселое озорство; Тамара, заражаясь ее живостью, и сама начинала улыбаться. С Любой тягостные часы у постели матери, мычащей то ли от боли, то ли от ненависти, становились незаметными, как мгновения.

***

— Любовь, значит? — переспросил Григорий и снова забулькал водкой, наполняя стопку до краев. — Это ты перед пенсией пиздой покрутить решила, что ли? Тамара усмехнулась про себя: забыл, видимо, что ей не пятьдесят пять, как ему, а на двенадцать лет меньше. — Ничего я не решала. Само так получилось. — Как? — произнес он спокойным до мурашек голосом. — Как так? Ты скажи мне, тебе чего не хватало, а? Я тебя хоть раз обидел? — Нет, Гриша. — Я с тобой — пустоцветом — двадцать лет живу. Хоть раз я тебе изменил? А? Скажи? — Нет, — Тамара почувствовала, как кровь отливает от щек. По неизвестной причине она не беременела. Врачи годами копались в ней своими холодными инструментами, изводили анализами, а потом развели руками, сказали: все у вас, женщина, в порядке. Она и молилась одно время Матроне Московской, свечки ставила, но жестокосердный бог детей ей так и не дал. Может, чуял, что внутри нее изъян имеется. Врачи на ультразвуке не разглядели, а он все увидел, все определил и решил, что нельзя ей потомством обзаводиться, потому что от худого дерева ничего путного не родится. У Гриши сынок имелся уже взрослый, где-то в Тюмени. Именно оттуда он когда-то уехал, бросив первую жену. — Так как же ты могла, Тома? А? — голос его наполнился тяжелой свинцовой укоризной. — Не знаю, — беспомощно пролепетала она, чувствуя, как горячие слезы ползут по щекам. Врала. Все она знала и поняла про себя еще в тот самый первый раз. Дата была знаменательной — двадцать второе апреля, аккурат день рождения Ильича, поговаривали, что скоро его похоронят, но консенсуса по этому вопросу в народе не было. Люба в тот вечер натопила баню и позвала ее. «Что-то вы, Тамарочка Алексеевна, все за поясницу держитесь. Идемте попарю вас. Я, вон, веники свежие навязала — березовые, от них усталость как рукой снимет». Тамара согласилась — ноющая боль не давала ей покоя несколько недель. Мать, слабея, становилась все тяжелее и тяжелее. В бане она быстро скинула платье и белье, легла на скамью, стараясь не смотреть, как Люба стягивает с себя штаны и простые хлопковые трусы. Но все равно нет-нет, да поглядывала. Впервые увидев ее голой, Тамара вдруг ощутила странное волнение. Люба, оказывается, была прекрасно сложена — мешковатая одежда, которую она зачем-то носила, не позволяла разглядеть высокую упругую грудь, тонкую талию и стройные крутые бедра. Еще с юности Тамаре нравилось рассматривать красивые мраморно-розовые женские тела на картинах известных художников. В них словно таилось что-то необъяснимо притягательное, некая загадочная прелесть, наполняющая ее восторженным благоговением перед природой. Жаль только, в библиотеке альбомов с репродукциями было раз-два и обчелся. Тамара мечтала когда-нибудь поехать в Москву и обойти там все музеи и театры. — Разогреться надо, — сказала Люба и, усевшись рядом, принялась разминать Тамаре плечи уверенно и властно, как если бы она знала каждую мышцу, каждую жилку. Руки ее опускались все ниже и ниже. — Вы, Тамара Алексеевна, очень напряжены. Расслабьтесь, — прозвенела Люба над ее ухом. — Сложно мне, Любушка, — сдавленно ответила Тамара, ощущая, как пальцы мягко притаптывают ее поясницу. — Не умею я. По телу от затылка до пяток пробежала мощная волна возбуждения, и Тамара стиснула бедра, вжалась в гладкую скамью, чтобы не изогнуться дугой. Что-то горячее заворочалось в ней огненным жерновом, перемалывая в труху рассудок. — А вот так? — Люба вдруг погладила Тамарин крестец легким невесомым движением и припала к нему губами. — Так лучше? — прошептала она, обдавая нежную кожу обжигающим дыханием. Ответить Тамара не могла: горло свело судорогой, и внезапно ей стало невыносимо лежать грудью вниз, упираясь твердеющими сосками в доски. Она перевернулась на спину, молча развела бедра. И счастливо застонала, когда Люба, пылая румянцем, утопила свое лицо между ними, опустившись на колени. Она чувствовала себя так, словно в этот момент исполнилось ее самое заветное желание, хотя ни о чем подобном она никогда не фантазировала. Но в эту минуту все казалось таким естественным, как будто она была там внизу устроена именно для Любушкиного языка, а не для мужского члена, который без устали и без толку долбился в нее уже двадцать с лишним лет. Тело ее таяло как мороженое на солнцепеке, а внутри все вибрировало тонкой струной, отзываясь на Любино тихое сосредоточенное сопение. А потом струна наконец лопнула, и из самого нутра вырвался протяжный звериный стон, которого Тамара и сама не ждала от себя. Испытывая мучительное блаженство, она свела бедра, не позволяя Любе отодвинуться от себя ни на миллиметр. Той пришлось чуть ли не силой освобождаться из тисков, лишь для того, чтобы прильнуть к Тамариному рту солоновато-сладкими губами. Когда они вышли из бани, она чувствовала себя змеей, сбросившей кожу, а Любкины глаза блестели, точно как звезды в ночном небе. Зерно, брошенное в бесплодную целину, неожиданно проросло, расцвело яркой, буйной страстью. Тамара и знать не знала, сколько в ее голове таилось порочных мыслей. Раньше она к матери шла как на барщину, а теперь летела, бодрая и веселая. Напевала про себя песню, которую Любка любила ставить на кассетнике, когда они занимались «этим». «Я неуклонно стервенею с каждым шагом…» Правда, Тамара с каждым шагом наполнялась сладостной истомой предвкушения. Нашла дома отрез веселого ситчика и сшила короткое летнее платьице на материнской швейной машинке. Все же странно, что папаша, совсем опустившись под конец жизни, не успел ее пропить. Любка поначалу уперлась: «Не мой фасон», но потом сдалась, стала носить, правда, только дома. Ждала в нем Тамариного прихода, то хлопоча по хозяйству, то лежа на тахте. Белье Люба под него не надевала: «Жаркий какой июнь», — говорила она, бесстыдно обмахиваясь подолом. И лукаво смотрела на Тамару из-под веера ресниц, как завзятая обольстительница. Это было умилительно и немного смешно, потому что Любка в платьице в мелкую ромашку вовсе не походила на роковую женщину. И от этого несоответствия Тамара возбуждалась еще сильнее. Влечение ее становилось с каждым днем все более необузданным, дошло до того, что даже в доме у матери она целовала Любу взасос, прижимая к шифоньеру. Мать лежала, глядя в потолок, шевелила губами, то ли молитву читала, то ли проклинала, а может, подсчитывала Тамарины грехи. Тамаре было плевать. Сколько она помнила свою мать, у той вечно находился повод ненавидеть: тяжелая работа доярки, муж — пропойца и дочь — дура: вместо того, чтобы после школы пойти на ферму, закончила районное педучилище и устроилась воспитательницей за копейки. «Жопы чужим подтирать легко, а ты вот своего заведи и подыми», — приговаривала мать со злобой. «Видала, — кричала она и протягивала ей свои натруженные, вечно красные, мозолистые пальцы. — Видала? Вот это все, чтоб тебя, скотину неблагодарную одеть, обуть». В июле мать скончалась. Тихо во сне. «Как ангел», — восторгалась Николаевна, юркая старушка с головой-луковкой из дома напротив. Она привела с собой целую толпу пожилых женщин, которые с энтузиазмом взялись за подготовку к поминкам. Григорий приехал на своем грузовике. Привез продукты и гроб, обитый красным кумачом с черной каймой. На Любу, сидящую возле Тамары у кровати покойной, даже не взглянул. Записал, что еще надо, и укатил. «У меня от него всегда мороз по коже, — сказала Люба, глядя в окно — Суровый больно». — А я привыкла, — ответила Тамара. — Он так-то не злой. Просто угрюмый. А на поминках Любка, выпив, плакала навзрыд. «Чё это почтальонша по мамаше твоей так убивается?» — спросил Григорий, хрустя огурцом. — Да хрен ее знает, — отмахнулась Тамара. И как только он ушел на двор с мужиками курить, увела Любку из-за стола в другую комнату: — Хватит пить тебе. Чего разревелась-то? — Плохо мне, — она внезапно вцепилась в Тамарину руку. — Ты теперь свободна, давай уедем отсюда. — Пусти, — прошипела Тамара. — Куда уедем? Ты что мелешь? Где я свободна? Муж у меня, дом, работа. В голове забило тревожным, холодящим душу набатом: а что если и вправду взять да и сбежать подальше от всех? Но она тут же отбросила эту мысль как несбыточную мечту. Страх перемен, словно липкая паутина, опутывал ее сознание. — Можно поехать в Геленджик, у меня там бабушка в молодости отдыхала. Ты же сама говорила, что мечтаешь жить у моря. Дом этот продам и там купим что-нибудь, — в Любкиных глазах блестела решимость. — Давай уедем. Она будто и не слышала, что Тамара ей только что сказала. — Фантазерка ты, — нежно забормотала Тамара. — Ну хватит. Спать иди. Я завтра к тебе приду. Давай, давай, — повторила она, подталкивая Любу к двери. — Нехорошо нам долго тут стоять одним. Люди ждут за столом. — Ладно, — согласилась Любка. — Пойду. Покачиваясь, она вышла из дома и направилась к прорехе в заборе, которой они пользовались, чтобы не обходить вокруг. Григорий посмотрел ей вслед, сказал что-то одному из мужиков. Кто-то рассмеялся. У Тамары внутри все вскипело. Захотелось догнать ее и прижать к себе, защитить от этих мерзких взглядов. Про то, что с ней случилось в Рязани, Любка поведала в одну из тех ночей, когда Григорий уезжал в рейс и Тамара оставалась у матери. История была похожа на тысячу таких же историй, которые случались и с другими молоденькими девушками в смутное время сплошь и рядом. Гуляла с подружкой в парке, встретили компанию пьяных парней, подруга убежала, а Любка не успела. «Как там у Дягилевой: На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла, разорвали нову юбку, да заткнули ею рот. — Любка ухмыльнулась явно через силу. — Хорошо, что не убили и не покалечили, ага, — сказала она с сарказмом. — Я после этого не то что прикасаться, смотреть на них всех не могу», — добавила Люба с мрачной ненавистью, совсем не подходящей ее чистому звонкому голосу.

***

Григорий тяжело поднялся со стула и подошел к ней вплотную. Кряжистый, плотный, он был ненамного выше ее. Но гораздо сильнее. Тамара это точно знала, хотя он ее и пальцем не трогал никогда. — Что же ты, Тома? — вкрадчиво произнес он. — Что ж ты, блядь такая, себя и меня перед людьми срамишь? Выставила меня на посмещище, сука! — он накручивал себя словно будильник, который каждый вечер методично заводил на шесть часов. Ноги ее будто примерзли к полу. От удара в голове загудело, и она, пошатнувшись, схватилась за стол. Он выматерился и отступил на шаг. «Может, все?» — хрупкая надежда не успела зародиться толком в ее мозгу, как тут же разбилась вдребезги под градом посыпавшихся ударов. Закрывая лицо руками, Тамара упала на пол, и муж продолжил пинать ее ногами в бок. А потом она услышала свист в воздухе и почувствовала пронзительную боль. — На тебе, тварь, на тебе! — нашептывал он, задыхаясь. Тамара завыла, поползла под стол, но Григорий ухватил ее за платье. Ткань порвалась с громким треском и тут же ее бедро будто ужалила змея. — Стоять, шлюха! — Он вдруг навалился на нее сзади всем телом. «Ну хотя бы бить больше не будет», — с облегчением подумала она, и, когда он вошел в нее, закусила губу, чувствуя во рту металлический привкус. Яростно дергаясь на ней, он натужно прохрипел: — Ну что, рассказывай, как эта блядь тебя ублажала? Титьки твои мацала? А? Ну давай, не стесняйся. Родному мужу-то можно признаться? А? А-аа — сука?! Тамара не могла поверить, что все это действительно происходит с ней. Это могло бы быть кошмарным сном. Если бы не рвущая боль между ног и свистящее дыхание у самого уха. На какой-то момент она словно отключилась. Очнулась только, когда он встал с нее. Тамара слушала, как позвякивает пряжка заправляемого в брюки ремня, и думала о том, что надо вытереть кровь, которая капала из ее носа на светлые половицы. — Узнаю, что ты с ней еще хоть слово сказала, убью, — пообещал Григорий и вышел из комнаты, хлопнув дверью. На следующий день он не пошел на работу. Тамара тоже отпросилась — не пугать же своей опухшей мордой детей. Однако на улицу все равно пришлось выйти — хлеб в доме закончился. Солнечных очков у нее не было. Ей ведь они были ни к чему — на курорты они не ездили — все откладывали на покупку машины. Ковыляя к сельмагу, Тамара натыкалась на знакомых. Кивала машинально, ни на кого не глядя. Не желала видеть, как радостно, будто огни на новогодней елке, загораются глаза односельчан, при виде ее синяков. Никакого сочувствия она не ждала. Знала местные нравы. И почти не судила Григория. Жен-изменниц здесь было принято «учить», иначе позор не смыть. Только кровью. Небось, соседки с утра уже судачат о том, как громко она выла от боли и страха. По шкале от одного до десяти, наверное, на восемь наорала. В магазине продавщица Тоня, с которой они обычно всегда перебрасывались парой слов — двое ее отпрысков, когда-то были Тамариными воспитанниками, ухмыльнулась и, отсчитывая сдачу, произнесла: «Ну ты даешь, Алексеевна. Удивила так удивила! Тебе чего с мужиком не хватало?» — Вот этого, видимо, — Тамара пальцем провела по опухшей скуле. — Ну, — ухмылка не сползала с пухлого Тониного лица. — А чего ты хотела? Имеет полное право. В магазин вошел Сява, давний приятель Григория, про которого поговаривали, что он связан с бандой рэкетиров, орудующих в районе. — Три «Столичной», — рявкнул Сява, закатав рукава спортивного костюма фирмы «Адидас», обернулся к Тамаре и ощетинился недоброй улыбкой. — А я как раз от вас. Гришаня сказал, ты в магаз ушла. Погоди, счас вместе поедем, — он вытащил пухлую пачку купюр и снова повернулся к Тоне. — Чего там у тебя на закусь имеется в закромах? — Колбаса только докторская. Тушенка. Бычки в томате. И горошек консервированный, — перечислила Тоня, обводя взглядом полупустые полки. — Березовый сок еще есть, — она ткнула пальцем в банки со светло-желтой жидкостью, пылящиеся на самом верху витрины. — Эту ссанину лохам предлагай, — Сява хмыкнул. — Остального всего по три. И шоколадку для дамы, — он подмигнул Тамаре и напел. — Девчонки-и любят ма-ара-афет и жить не могут без конфет. — Не надо мне никакого шоколада, — с неприязнью сказала она. — И не надо меня везти, сама дойду. — Шоколада нет. Карамель, вон, завезли недавно, — Тоня кивнула на серую картонную коробку, стоящую на полу. — Еще не выкладывала. Тамара отступила от прилавка, забирая сумку с хлебом. — Ну свесь полкило, — Сява придержал ее за запястье. — Без обид, Том. Гришаня просил тебя доставить. Давай без инциНдентов. Она сдалась. Покорно пошла за ним следом к вишневой девятке, которой Гриша завидовал до темноты в глазах. Села на заднее сиденье, и все пять минут, что они ехали, молчала под бодрую песню про страну Лимонию, орущую из магнитолы. Дома за столом сидел курил Митяй, белобрысый, длинный как жердь молодой парень, работающий с Григорием шофером на лесокомбинате. Гриша называл его стажером и всячески опекал. Видать, не хватало ему все же сына. Не зря детскую фотку того брошенного им в Тюмени мальчика, он до сих пор носил в бумажнике. Когда Тамара с Сявой вошли, в голубых глазах Митяя мелькнуло нечто среднее между испугом и сочувствием. Поздоровавшись, он втянул голову в плечи, вскочил со стула и, доставая на ходу пачку сигарет, вышел во двор. «Нежный еще», — с усмешкой подумала Тамара. — На стол собери, — отрывисто бросил Григорий и, проходя мимо, толкнул ее плечом. Он с утра уже был пьяным и, казалось, еле себя сдерживал, чтобы снова ей не врезать. Превозмогая ноющую боль в теле, Тамара двигалась по кухне на автомате. Достала большую деревянную доску и, аккуратно нарезав докторскую колбасу тонкими ломтиками, выложила их на сервизную тарелку. С веранды раздавался басистый голос мужа, она не прислушивалась, думала о своем — о Любе. Уходя позавчера, Тамара поцеловала ее и, скрепя сердце, сказала: «У Нюрки в жопе вода не задержится. Но может, и не растрындит. Переждать надо». Люба стала белая лицом, даже глаза посветлели от страха. «Убежим давай, — снова завела она песню. — Прямо сейчас. Смотри, деньги у меня есть». Она вскочила с кровати, подбежала к шкафу и достала из-под белья бикс для шприцев. Любкина бабушка работала когда-то санитаркой в больнице. — Вот, смотри сколько. Выручка с цветов. В биксе лежали несколько перевязанных резинками пачек по сто рублей. — Ты моя хорошая, — обняв хрупкое Любкино тело, Тамара привычно ощутила в нем скрытую силу. Как в стебле цветка, который тянется к свету, несмотря на все преграды. — Согласна? — дрожащим от надежды голосом спросила Люба. — Погоди, может, обойдется, — сказала Тамара, не веря собственным словам, и нежно поцеловала морщинку между хмуро сдвинутыми бровями. — Не могу я вот так сразу всё бросить и с голым задом уехать. Сначала продам мамин дом, потом подам на развод. Хочу, чтобы всё было по-человечески. Говорила она с той же интонацией, с которой читала детям сказки в саду: «И стали они жить-поживать да добра наживать». А сама думала о том, что не потянет, не сдюжит. Привыкла жить за мужем, как за каменной стеной. Вся ее жизнь была расписана как по нотам, а мир за пределами села, где она знала каждую тропинку, каждое дерево, казался темным хаосом, в котором легко было потеряться навсегда. Любка слушала ее доверчиво и внимательно, а потом кивнула и положила голову Тамаре на грудь. «Мне без тебя будет очень плохо», — прошептала она.

***

Тушенку Тамара переложила в глубокую миску и слегка подогрела. Отварила картошки. Бычки в томате посыпала свежей зеленью с огорода, а консервированный горошек смешала с нарезанным луком и заправила каплей масла. Солёные слёзы стекали по её саднящей скуле, оставляя обжигающие следы. Тамара вытащила водку из холодильника и крикнула, обращаясь к пустоте: «Все готово!» Григорий с порога окинул стол придирчивым взглядом и бросил ей. — В спальню иди. Мне с мужиками перетереть надо. Никогда он себе раньше такого не позволял. Да и она бы не позволила так себя унижать. А теперь у нее и права возмутиться не было. — Вот это хозяйка, — прицокнул языком Сява, сворачивая пробку с бутылки. — Первый сорт. Из ничего сделала праздник. В спальне Тамара осторожно, чтобы не задеть больной бок, прилегла на широкую супружескую кровать. На тумбочке в рамке стояло черно-белое фото: она худая с осиной талией в уродливом свадебном платье, взятом напрокат, и Григорий, который будто с тех пор и не изменился, только брыли отвисли, как у бульдога, да виски поседели. Она вспомнила, как он заслал в дом сватов. «У вас товар, у нас купец». Папаша, тогда еще живой, пребывал в вечной своей пьяной прострации, и кажется, толком так и не понял, о чем разговор. А мать сразу выставила на стол припрятанный пузырь и сообщила, что приданого у Томочки нет, но зато хозяйка она прекрасная и посмотрите, щечки какие румяные — здоровенькая она у нас. Словно, и вправду, товар на рынке выставляла. Тамара на нее не злилась. Она и сама замуж хотела побыстрее, настолько ей опостылел родительский дом с вечными криками и пьяными разборками. С Григорием она познакомилась на танцах, и сразу почувствовала расположение к этому немногословному серьезному мужчине. Страсти как в кино она и не ждала, просто хотелось быть рядом с надежным человеком. Он ведь и вправду заботился о ней как умел. Дом — полная чаша. Ни в чем почти не отказывал. Лет десять назад даже к профессору по гинекологии в Рязань возил на частную консультацию. Полтинника не пожалел. По тем временам, между прочим, большие деньги. Через закрытую дверь до Тамары долетел громкий Сявин смех, похожий на шакалий вой. Григорий с фотографии смотрел на нее с презрением. Она подумала про Любу. Совсем там одна сидит. Или на речку пошла? Когда Любка грустила, она спускалась по косогору на песчаный берег, и плавала до изнеможения в черной, пахнущей илом воде. «Меня дед учил плавать», — рассказывала она и говорила, что детство у нее было счастливым. Несмотря на то, что отца никогда не было, а мать как уехала когда-то на заработки на Север, так и сгинула. Бабка с дедом умерли, и осталась Любка совсем одна. А потом у нее появилась Тамара. Жаль, ненадолго. Горло сковало судорогой от нахлынувшей печали, словно весь мир сжался в болезненной точке внутри. Любка плавала саженками, энергично разбрасывая брызги вокруг, а Тамара умела только по-лягушачьи, остерегаясь заходить глубоко. «Водяной утянет, вернись», — кричала она Любке, когда та махала ей рукой, подзывая к себе, а Любка хохотала и обзывала ее трусихой. Все правильно. Она и есть трусиха. Усталость накатила, отдавая болью в висках. «Нам надо переплыть море, — сказала ей Люба. — И все будет хорошо. Там, на том берегу». — Нет, — Тамара вгляделась в бескрайнюю синюю даль, и заметила белые барашки надвигающегося шторма. — Я не смогу. — Сможешь, — Люба протянула ей веревку. — Обвяжи вокруг себя покрепче, если будешь тонуть — вытащу. Прямо над их головами тревожно крича, пронеслась большая чайка. — Мы погибнем, ты разве не понимаешь? Посмотри, что творится, — Тамара показала рукой на надвигающуюся на берег зеленоватую стену воды, которая приближаясь, угрожающе росла. — Это самоубийство. — В огне не горит и в воде не тонет, это что? — вдруг вместо Любки рядом с ней на берегу оказалась Мария Павловна, уже покойная учительница русского, которую Тамара очень любила. Плечи ее как всегда покрывал красно-золотой павлопосадский платок. — Лед, — выпалила Тамара, замечая вдруг Любку одну, идущую навстречу волне, выросшей до размеров пятиэтажного дома. — Нет, Томочка. Это — правда. В огне не горит, в воде не тонет и в земле не гниет, — Мария Павловна сняла очки и, близоруко щурясь, вгляделась в Тамарино лицо. — Ты же всегда была честной девочкой. Вот и не лги себе. И не бойся. Море, как страшное чудовище, поглотило Любку с головой. Тамара вскрикнула и проснулась. За окном сумерки медленно, словно густой туман, обволакивали все вокруг. Проникали в комнату, заполняя её тяжелым, вязким мраком, который, казалось, не давал легким раскрыться и вздохнуть полной грудью. В доме было слишком тихо. Тамара встала с кровати и, держась за ноющий бок, вышла из спальни. В кухне горел свет. Стол выглядел как поле боя. На его поверхности в беспорядке громоздились грязные тарелки, покрытые засохшими остатками еды. Странно, но под столом пустых бутылок не обнаружилось. «Наверное, за добавкой поехали», — подумала Тамара. Ее охватила неясная тревога. Она вышла на веранду и взглянула на небо, усыпанное тускло мерцающими звездами, похожими на крошечных светлячков. Внезапно тишину разрезал вой пожарной сирены. Где-то вдалеке захлопали двери, истерично залаяли собаки. Почуяв сердцем неладное, Тамара сорвалась с крыльца и помчалась по улице в сторону Любкиного дома. А через мгновение, её догнал крик: «Почтальонша горит!» Слова эхом разнеслись по округе, из дворов начали выбегать мужики с ведрами. Споткнувшись о камень, Тамара упала, но тут же поднялась и побежала дальше, не чувствуя боли, туда, где над крышами поднималось зловещее зарево. Красные языки пламени, словно хищные звери, жадно пожирали старую деревянную кровлю, но дом еще не был полностью охвачен огнём. Тамара рванула на себя калитку, шагнула во двор, и адское чудовище дыхнуло жаром ей в лицо. Кто-то схватил ее сзади за талию и оттащил в сторону. «Куда лезешь, полоумная?!» — гаркнул здоровенный детина — командир пожарной дружины, состоящей из добровольцев. Несколько парней быстро развернули брандспойт, подключив его к цистерне на машине. Мощный поток воды, словно спасительный дождь, обрушился на пылающий дом, ослабляя натиск огня. — Люба где? Любу не видели? — Тамара заметалась среди столпившихся зевак. Никто ничего не знал. Люди пожимали плечами или просто отворачивались, боясь ее обезумевшего взгляда. — Вона, как занялось, дерево-то сухое, почитай, весь август дождей не было, — произнес кто-то с уважительным восхищением. — Здесь она была где-то. Успела выбежать, — тоненько, как комар над ухом, пропищала Николаевна и удержала Тамару за локоть. — Это в окно что-то бросили, слышала я, как стекло разбилось. Тамара вырвала руку и побежала вниз по улице к реке. Любка сидела на берегу, на поваленном дереве, прижимая к груди бикс, как маленького ребенка и раскачивалась из стороны в сторону. — Живая, — выдохнула Тамара и бросилась ее целовать. — Как же я испугалась! — Плеер жалко, — сказала Любка, когда она наконец отпустила ее. — И кассетник. А еще платье, что ты мне сшила… мне оно очень нравилось. Месяц выбрался из-за туч, и на пляже стало светлее. Любка всмотрелась в Тамарино лицо и вскрикнула: — Мамочки рОдные! Это он?! — морщась, будто от боли, она прикрыла рот ладонью. — Не страшно, заживет, — Тамара взяла ее за плечи. — Он и дом поджег. Поняла? Ехать тебе надо отсюда по-быстрому. — А ты разве не поедешь со мной? — Любка уставилась на нее непонимающим взглядом. От реки тянуло сыростью и прохладой. Тамару в легком платье начало знобить. — Паспорт целый? — Да, — Люба провела рукой по заднему карману штанов. — Как бутылки полетели и занавеска занялась, я уж поняла, что мне самой не потушить. Документы и деньги схватила и выскочила в огород, а оттуда на другую улицу. Там как раз Васька-пожарник живет в семнадцатом. — Попутку ловить опасно. Утром в шесть автобус идет в райцентр. Пойдем в материн дом, там пересидим ночь, — Тамара взяла ее за руку. — Вставай, вставай. — А потом? — упавшим голосом спросила Люба, поднимаясь с дерева. — А потом ты уедешь. Как устроишься, напишешь мне письмо, если захочешь, — по щекам заструились слезы. — А там видно будет. Ты о себе думай, не обо мне. — Не поеду я без тебя никуда, — упрямо пробормотала Люба. — Да не мучай ты меня, Христа ради! — всхлипнула Тамара. — Сердце мне не рви. Поезжай, сказала! Что ж ты прицепилась-то как банный лист. — Не плачь, не плачь, не надо, — зачастила Люба, обвивая ее шею руками. — И не говори так больше. Я же знаю, что ты меня любишь. — Люблю, — прошептала Тамара сквозь слезы. — Нет у меня никого дороже. Потому и хочу, чтобы ты уехала. Они медленно дошли до материнского дома. Вокруг все пропахло гарью. Любкина избушка, вернее, то, что от нее осталось, все еще тлела и дымилась, но пожар был потушен. Лица проходящих мимо мужчин были покрыты сажей и в темноте неузнаваемы. — Любовь Никитична, — окликнул Любку участковый, пузатый усач со смешной фамилией Коняшкин. — Протокол составить надо бы. Причина возгорания и тэ дэ. — Напишите: проводку замкнуло, — сказала ему Люба и, не останавливаясь, пошла к калитке. За ночь Тамара ни разу глаз не сомкнула — всё прислушивалась, боялась, что Григорий догадается, где они, и придёт. На всякий случай рядом с собой положила топор. Любка спала, закинув руку на её грудь, и от этой сладкой тяжести у Тамары сжималось сердце. Под утро у Николаевны заполошно пропел петух. Любка сонно заворочалась и обняла Тамару за шею. — Пора, Любушка, — Тамара мягко погладила растрепанные темно-русые волосы. На остановке собрались несколько старух, каждая со своим нехитрым скарбом: пластмассовые вёдра, прикрытые марлей, бидоны с молоком и плетёные корзины, полные яиц. Поздоровавшись, они переглянулись с пониманием и вновь уставились на пыльную дорогу, словно ожидая чуда из ниоткуда. Наконец, на горизонте, мерцая фарами в утреннем тумане, появился автобус. Вначале бесшумный, как в немом кино, он внезапно затарахтел прямо перед носом, разрывая барабанные перепонки, и притормозил у обочины, обдавая всех едким выхлопом. Тамару замутило. — Напиши, — кажется, в сотый раз за последний час проговорила она. — До востребования, — так же в сотый раз почти беззвучно повторила Любка сухими губами и, ссутулившись, пошла к автобусу. Тамару будто парализовало, она смотрела, как бабки неуклюже взбираются на подножку, волоча за собой свои ведра и корзины. Как Любка протягивает водителю мелочь, а потом исчезает в глубине салона. Смотрела и не могла пошевелиться. И только когда двери с громким шипением захлопнулись, подняла руку. В окне показалось Любкино искаженное от горя лицо. Тыльной стороной ладони она вытерла щеку и что-то сказала Тамаре. А потом автобус тронулся с места и медленно поехал, покачиваясь из стороны в сторону, будто пьяный. Когда она вернулась домой, Григорий храпел, раскинувшись поперек кровати. В комнате пахло бензином и перегаром. Наклонившись, она развязала шнурки, сняла ботинки с рифленой подошвой и осторожно, чтобы не уронить на пол прилипшие к ним комья грязи, унесла в сени. Внутри нее все было пусто, как и в ее бесплодной матке, которая никогда уже не станет колыбелью для новой жизни.

***

В конце октября ударили первые заморозки. Над крышами поплыли струйки дыма из печных труб, а грязь на дорогах наконец затвердела, покрывшись ледяной коркой. Если бы и сердце так могло — заиндеветь и ничего не чувствовать, — думала Тамара. На почту она вначале заходила регулярно — раз в неделю, а то и чаще. Там за окошком сидела Нина Тимофеевна — полная тетка в очках и неизменном мохеровом берете. «Нет вам ничего!», — с раздражением говорила она, как только Тамара подходила к окошку. Видимо, сердилась, что по Тамариной вине вместо исполнительной и шустрой Любки на работу пришлось взять пенсионера Дмитрича, который на велосипеде уже ездить не мог, ходил медленно и в каждом втором доме останавливался попить чайку, а если предлагали, то и покрепче чего. Материнский дом Тамара продала за копейки семье беженцев из Чечни и радовалась, что больше не придется туда ходить, смотреть через забор на пепелище. Деньги Григорий у нее сразу же отобрал. После новогодних праздников он собирался поехать на авторынок за своей мечтой — чёрной «Волгой». С Тамарой он теперь вел себя ласково. Только изредка, когда напивался, тащил ее в спальню и там, раздевая, допытывался, как и что у нее с Любкой было. Его хриплый смех, будто ржавый гвоздь, скреб по душе, вызывая у Тамары дрожь острой безумной ненависти. «Отвяжись», — говорила она и раздвигала ноги, принимая его в себя, сухую и ненавидящую. На улице Гриша шел с ней только под руку, будто с пленной. С вызовом смотрел в глаза знакомых. Его мужское достоинство возродилось из огня как птица Феникс. Люди теперь его побаивались, многие даже стали величать по имени-отчеству — Григорий Матвеевич. Дни становились короче, и это радовало. Тамара приходила с работы, кормила мужа ужином и сразу ложилась в постель. Она спала без сновидений, просто проваливалась в черную бездну, и просыпалась лишь от звонка будильника. В ноябре она перестала ждать от Любки писем. И на почту больше не ходила. Зашла в церковь, поставила свечку за здравие и попросила, глядя на мрачные образа: «Господи, мне ничего не надо. Только бы с ней все было хорошо». В один из ветреных декабрьских дней, когда Тамара вырезала с детьми снежинки из салфеток, в группу постучала заведующая. — Тамара, там к тебе с почты — Нина. Внутри все замерло и тут же закружило снежным вихрем. На ватных ногах она вышла в коридор. Нина Тимофеевна, сняв берет, читала стенд с «Правилами гигиены». — Здравствуйте, — онемевшими губами произнесла Тамара. — Привет, — Нина Тимофеевна устало потерла лоб, поправляя перекошенные очки. — Тут вот какое дело. У них в районном почтамте на рассортировке людей не хватает — текучка. Идиот один полгода письма «До востребования» не в ту ячейку складывал. Сегодня вот привезли мешок, сама разношу. Дмитрич, будь он неладен, на больничный ушел. Она протянула ей несколько конвертов. Тамара торопливо выхватила их и оглянулась: не смотрит ли кто. — Извини, что так, Тамара Алексеевна… — Любкина начальница натянула берет. — Будешь отвечать, привет передавай. Скажи, тетя Нина скучает. — Спасибо, — выдохнула Тамара, чувствуя, как от нетерпения у нее покалывают подушечки пальцев. — Спасибо, что занесли. Судя по обратному адресу, выведенному аккуратным круглым почерком, Любка добралась все-таки до Геленджика. «Я сняла небольшую комнату у одной старушки, — писала она. — До моря идти всего пять минут, и это так здорово! Ты будешь засыпать под шум волн. Воздух здесь пахнет водорослями и соснами. И цветы здесь повсюду. А вода — чистая и прозрачная. Не то что в нашей речке. Тебе понравится. Только приезжай поскорее, милая моя Томочка!» Это письмо было датировано сентябрем. В октябре и ноябре Люба писала о том, что переживает, почему Тамара молчит. Рассказала, что устроилась работать в узле связи. «Все неплохо. Только вот сидеть целый день на одном месте тяжело. Не хватает мне велика!» И снова и снова просила ответить. Последнее письмо было написано десять дней назад. В нем было только стихотворение: «Ожидало поле ягоды, Ожидало море погоды. Рассыпалось человечеством — Просыпалось одиночеством».© И приписка: «Не верю в деда Мороза, ха-ха. Но верю в чудеса. Я тебя люблю». Тамара никак не могла вложить письмо в конверт — руки тряслись, как у последней алкашки. — Мне надо уйти, — сказала она заведующей, накинула дубленку не застегивая и побежала домой. Холодный ветер колко и прицельно бил в лицо горстями снега. Дома она кинулась в спальню. Деньги на машину Григорий прятал в бумажном пакете, на дне шкафа под старым ватным одеялом, которым они уже не пользовались. Тамара пересчитала купюры и взяла ровно половину. Остальное положила назад в пакет и сунула его под одеяло. Взяла паспорт, побросала в дорожную сумку белье, несколько блузок и юбок и помчалась на остановку. По расписанию до автобуса оставалось пятнадцать минут. Григорий должен был вернуться с работы только через час. Если ей повезет, она успеет добраться до Рязани, прежде чем он спохватится. А там уж она сразу на вокзал и в Москву. Тамара уселась на скамейку. Сердце колотилось, как будто хотело вырваться из груди. Теперь, когда она приняла решение, вокруг все стало выглядеть ненастоящим, будто вырезанным из фанеры, как декорации в театре — казалось, толкни она рукой дома напротив остановки — повалятся. Автобус подъехал на полчаса позже. За это время она чуть не околела. Забравшись в теплый салон, Тамара почувствовала, как кровь приливает к щекам от волнения. Содрав с головы платок, она расстегнула дубленку и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Мимо, как тихая река, несущая свои воды сквозь века, проплывало село. Здесь всё было Тамаре родным — от старых изб с покосившимися крышами до кривых заборов, за которыми прятались огороды. Страх неизвестности вдавил ее в кресло. «Может, попросить остановиться и сойти?», — спрашивала она себя, цепляясь взглядом за все быстрее проносящиеся мимо дома и заборы. А потом перед глазами возникла Любка, сидящая на песке, желтом, как на картинках в детских книжках, ветер развевал ее темно-русые волосы, а шоколадные глаза печально смотрели вдаль. Автобус притормозил возле автостанции, пыхнул зловонным дымом, выплюнул ее и еще нескольких пассажиров из своего нутра и уехал. — Мне в Москву, — Тамара умоляюще посмотрела на кассиршу. Та нехотя оторвалась от книжки про Анжелику и уставилась на нее с недовольством. — Билетов нет. — Как нет? — оторопело спросила Тамара. — А как же… мне очень срочно, девушка. Понимаете? Я вас очень прошу. Я заплачу. Просто скажите, сколько надо, — добавила она, слегка понизив голос. Взгляд у кассирши стал более заинтересованным, и тем не менее она словно колебалась. Тамара почувствовала, как у нее на глаза наворачиваются слезы — теперь каждая минута промедления казалась ей вечностью. — Полторы давайте, я с водителем договорюсь, — сжалилась женщина в окошке. — Только ехать придется стоя. Тамару это не пугало. Она и до Геленджика готова была бы простоять, лишь бы поскорее увидеть Любку. Посадка началась только через час. Все это время Тамара просидела на железной скамье, крепко держа в руке ручку сумки. Деньги она еще дома завернула в платок и приколола булавкой к лифчику изнутри. Уже перед самым прибытием автобуса она увидела за стеклом стоящего спиной широкоплечего мужчину в темно-синей аляске с надвинутым капюшоном, и сердце ее чуть не остановилось. У Григория была точно такая же, финская, купленная еще в доперестроечные времена. В голове сразу закрутились мысли — есть ли здесь запасной выход? А может, вообще спрятаться в женском туалете и переждать? Или найти милиционера и попросить защиты? Последний вариант она тотчас же отмела — менты нынче как бандиты. Могут и деньги отобрать. Мужчина повернулся и, увидев смуглое незнакомое лицо, Тамара облегченно выдохнула, утерла выступившую на лбу испарину и поспешила к подъехавшему грязно-желтому «Икарусу». Именно с этого момента в ее голове будто случилось затмение, и позже она, как ни старалась, не могла восстановить в памяти целиком это изматывающее двухдневное путешествие. Остались только смутные воспоминания о жесткой скамье на Павелецком вокзале, бородатом безногом нищем, промозглом сквозняке в плацкарте и бесконечной ленте заснеженных лесов за мутным стеклом. А еще запомнился сладкий чай, который оказался неожиданно крепким и душистым, стук колес и чей-то хриплый, разрывающий ночь голос под гитарные аккорды «После-еедня-я о-осе-ень…». Квартирная хозяйка провела ее по лестнице, ведущей на второй этаж. Постучавшись, Тамара толкнула дверь и вошла в небольшую светлую комнату. Первое, что ей бросилось в глаза было окно, в котором чертилась горизонтом синеющая бесконечность. А потом Тамара увидела Любку, и радость смешалась с тревогой. Она вдруг растерялась — поняла, что не знает, что сказать и как себя вести. Любка сидела на диване в наушниках и читала книгу. Похудевшая, с короткой стрижкой, в черной кофте с непонятной надписью на иностранном языке, она выглядела как героиня фильма из категории «кино не для всех» и казалась незнакомкой. Тамара опустила сумку на пол. «Люба», — громко позвала она. Вздрогнув, Люба подняла голову и замерла с недоверчивой улыбкой на лице. Но уже через мгновение ее глаза наполнились слезами: «Что же ты так долго?!», — всхлипнула она и бросилась к Тамаре в объятия. Все сомнения рассеялись, как туман под солнцем. Осталось только ощущение счастья, такое сильное и острое, что сердце остановилось, пропустило удар, а потом, когда их губы встретились в поцелуе, заколотилось как сумасшедшее.