Крылья бабочки

Путь балерины, подобный жизни невесомой бабочки, короток. Крылья изнашиваются, опыляются об огонь, или, ещё чего, отрываются жестокими людьми. Каждая пара жёстких, дорогих или не очень пуантов приходит в негодность, унося за собою все воспоминания о тренировках, постановках, о боли и триумфе. Балетные пачки одна сменяет другую, танцы становятся всё сложнее и виртуознее и одна только прима невеликого, но очень популярного столичного театра, Настурция, оставалась неизменной. По меркам балета, да и тогдашних нравов, сорокалетняя женщина уже не была так востребована у зрителей, какими бы способами не пыталась сохранить свою молодость и здоровье, как бы не старалась поспеть за сильными и молодыми девушками. Несмотря на то, что за спиною актрисы директора знаменитых театров судачили об том, что Настурции уже не суждено никогда выступать на сцене, все выказывали ей величайшую честь, как ветерану сцены. Молодые и лёгкие на подъём девы мечтали поговорить с ней, женщиной, привнёсшей так много в тефланский балет. На очередном выступлении Настурция выступала со сложным, в то время, виртуозным элементом: Гран Тефлан. Это был длинный и высокий прыжок вперёд, когда балерина, разведя ноги, будто пушинка, летела поперёк всей сцены. Гран Тефлан неумолимо травмировал сотни балерин, и Настурция, создавшая его, тоже не раз получала боль при его исполнении, но то, что случилось на её последнем концерте, во истину было хуже всего, что она испытывала до этого. Толпа дворян и богатеев была вынуждена наблюдать ужасающее зрелище. В тот день, в очередной показ самой знаменитой постановки, Настурция выученно готовилась к концерту в гримёрке. Снова к ней, как и десятки лет назад, сзади подошёл Эмиль, вручая букет новых цветов. Не знаю, откуда он брал каждый раз разные, как узнавал об новых, но из года в год в личной гримёрной Настурции, раз в пять больше той, в которой она начинала, стоял в эфоджуйской фарфоровой вазе отличный от других букет цветов. — Как ты прекрасна, моя милая, - широко улыбаясь и показывая свои глубокие морщины, говорил Эмиль. Волосы его уже проредели сединой, но бойкий взгляд не терял своего сияния даже сейчас. Настурция улыбнулась и оставила горячие поцелуи на его руках. — Плут... Опять соблазняешь меня! - хихикнула Настурция, продолжая, как ни в чём не бывало, красить лицо. Она уже предвкушала, как будет вновь пахнуть в её гримёрной любимыми лилиями после выступления. Конечно, женщина в силу возраста уже не так часто выступала. "Цветочный бал" был её едва ли не единственной постановкой, в которой Настурция до сих пор участвовала. Потому она с теплом на сердце готовилась и ждала каждого её выступления. — Давай, иди уже в зал. Нечего тут тебе в гримёрке звезды делать! Эмиль звонко, как в молодости, засмеялся и, привычно поцеловав жену в макушку, удалился. Настурция поняла, какое спасительное тепло всегда чувствовала, когда имела возможность танцевать для своего мужа, друзей. Её жизнь наполнялась цветом и радостью, а самое главное - смыслом. И вот, Настурция, как и десятки раз до этого, выходит на сцене. Её тело уже делает всё за неё. Стоит ей только услышать музыку, как ноги сами собою с невероятной точностью ступают на сцену, а руки нежные узоры рисуют в воздухе. Каждое её появление на сцене сулило театру содрогаться от восторженных возгласов и радостных аплодисментов, которые заглушали работу не менее знаменитого оркестра. На третий акт, отчего-то Настурция начинает бояться. Конечно, каждый раз перед Гран Тефланом она переживала, но сейчас это был какой-то другой страх. Оторвавшись от земли, она поняла, как с ней происходит что-то странное. Что-то внутри болезненно сжалось и она, испуганно вздохнув, со страшным треском, который услышали только ужаснувшиеся артисты, приземлилась. Только встать правой ногой уже не могла. Настурцию загородила толпа танцоров, продолжавших представление, когда её саму на руки подхватил один из балеронов и тайком утащил за кулисы. Настурцию испуганно обхватили все вокруг, кто только был за кулисами, они потащили в её гримёрку и только там, под светом причудливых канделябров, Настурция увидела, как из её правой ноги торчит сломанная пополам кость, разорвавшая кожу на до того изящной голени. Рана распухла, сильно кровоточила... Настурция прикрыла рот рукой, чувствуя, как её сердце обливается кровью. Женщина вскрикнула от страха, а потом и от боли. Боли, которая заставляла её выпрыгнуть из собственной кожи, которая ужасающе тянула, резала и пульсировала. Она... Навсегда останется калекой. Если и оправится от травмы, то к моменту, когда нужно будет вновь вливаться в танец, ей уже по возрасту придётся уйти. Это испугало её боле всего. Навсегда потерять то, ради чего она старалась всю свою недолгую жизнь, из-за чего выбилась в люди, чем горела,нет, просто пылала синим пламенем! Балет - это всё, о чём она хотела слышать, чем дышать, питаться. Балетные пачки, пуанты - это всё, что она хотела надевать. Танцы - всё, что она хотела видеть. Настурция сломала не только ногу, но и саму себя. Напополам сломалась её жизнь... В гримёрку ворвался испуганный Эмиль. Глубокие морщины на лбу тревожно намекали на напряжение мужчины. Он что-то кричал на дежурного доктора рядом с женщиной, тот что-то испуганно тараторил. Настурция не могла услышать. Она находилась где-то между мирами, вне пространства и времени, уставившись тупо в потолок, представляя короткой кинолентой всю свою жизнь до... ...— Милая... Цветочек мой драгоценный, - шептал Эмиль, вошед в её спальню и сев подле своей жены. - Вижу ведь, что ты не спишь. Свинцовые веки Настурции дрогнули и она, едва способная выоваривать слова, прошептала: — Чего? Эмиль лёг рядом с Настурцией, убирая с её заплаканного лица пряди золотых волос. Она провела мечтательно пальцем по венам на запястье мужа, хотела было что-то сказать, как в комнату ворвался ураганом Дамиан, весело кричавший: — Маменька, там тебе цветы привезли! Цветочки! Настурция не нашла в себе сил, чтобы даже встать. Эмиль подхватил малыша на руки, хотел уж было посмотреть, что такое случилось, да его в дверях встретила испуганная служанка. Настурция не придала бы значения, если бы не плечи Эмиля, крупно дрогнувшие. Настурция приподнялась на локтях и пыталась заглянуть в окно. Эмиль быстро подошёл к огромному окну и зашторил его. Дорогой синий бархат стал непреступной стеной для своей же хозяйки. — Что происходит? - строго спросила Настурция, очерчивая глубокие морщины между своих бровей и отчеканивая, как тяжёлую сталь, слово за словом. — Ты спи дальше. Дамиан, наверное, только что увидел вазу с цветами, которые я подарил тебе вчера. Настурция сложила руки на груди, грозно обратившись к служанке. — Что там на улице? Немедленно скажи. Девушка растеряно смотрела то на барина, то на барышню. — Ах,- Настурция закрыла руками лицо и, от злости и страха, переполнявших её душу, горько заплакала. Эмиль сел рядом с ней на кровать, отправив маленького Дамиана со служанкой прочь. Настурция грубо оттолкнула мужа, откидываясь назад и слегка морщась от боли. Эмиль тяжело вздохнул и примирительным тоном сказал: — Настенька, душа моя... Я думаю, тебе будет только хуже, если ты увидишь это... — Раздели со мной боль, а не закрывай от неё в золотой клетке. Я должна знать, Эмиль, знать всё, что происходит. Эмиль поморщился. Он всё так же был не согласен с мнением жены, но, боялся, что навязчивыми мыслями женщина только изведёи себя, и, подхватив осторожно, будто хрупкий фарфор, жену на руки, распахнув тяжёлые шторы, показал ей... Пару десятков похоронных венков. Атласные ленты на них блестели в лучах Солнца, отражаясь от глади окон, будто змеиная чешуя, а красные, как кровь, такие редкие и дорогие лилии, распускали свои лепестки, будто щупальца. Служанки уже спешили выкинуть венки, но вид этого зрелища всё равно зацепил Настурцию. И она, схватившись за сердце, зарыдала. — Господи, Настенька, болит? Настенька, я обязательно накажу тех, кто это сделал, обещаю... — Д-д-душа... Душа болит! Ах, за что мне это всё? Скажи, чем я это заслужила?! - схватившись отчаянно за мужа, больно впиваясь в его плечи ногтями, шептала хрипло Настурция. Эмилю было больнее всего совсем не это, он будто бы сам понимал это тлеющее чувство, прожигающее грудь медленно и мучительно. Мужчина осторожно опустился на постель, укладываясь сам и укладывая рядом жену. Он лихом взбил ей подушки, обложил её со всех сторон этими мягкими штуками, пока она, рыдая, готовилась высказать всё, что думает о своей судьбе. Как только она решилась начать, Эмиль уже выжидающе на неё глядел обыкновенным для себя, молодым, распахнутым взором розовых глаз. Настурция не нашла в себе сил улыбнуться, но на душе стало светлее. Пусть и ненадолго. Из её уст полилась вся грязь, вся боль, чёрная тоска, что она когда-либо переживала. Вся грусть и злость теперь посильным грузом разделились между мужем и женой. Это была своего рода исповедь. Никогда в таких подробностях, разрывающих сердце на клочья, Настурция не говорила о своём прошлом, в том числе в доме Хагая. Как она сама говорила, даже мне такие подробности не были известны. Глупо было на это обижаться, не так ли? Эмиль не мог вынести этого откровения. Он сам заплакал в один момент и крепко сжимал хрупкое тело жены в своих руках. Потому что стало страшно, невыносимо холодно. Они провели так вместе три часа. Пришлось даже доктора выгнать и звать только вечером, когда боли стали усиливаться, а морфин Настурция отказывалась под любым предлогом колоть. Она слышала, да и сама видела, через что проходили люди, увлекающиеся этой дрянью... ... Каждый день, несмотря на свои многочисленные меценатские дела, Эмиль находил окна в своём расписании и приезжал, обгоняя даже ветер, то с фруктами, то с интересными книгами. Аканэ и Дамиана он подначивал учить для матери стихи и общаться с ней больше. Не представляю, как пришлось бы Настурции без этого всего. Потому что даже с таким вниманием моя подруга скатилась в бездну ужасного состояния. Она отказывалась порой есть, часто по ночам плакала, простывала от любого ветерка и, что самое плохое, чувствовала боль во всём теле. Сама она была определением слова "движение", и без одного не существовало другого. Настурция чахла с каждым днём, утопая в горе подушек, своих мыслях и собственной ничтожности, как бы кто ни старался ей помочь. Тогда пришёл Грей. В тот день, помнится, шёл пушистый снег, таявший, стоило ему соприкоснуться с пыльной дорогой. На улице была ужасная слякоть, но Грей всё равно доковылял, тащив при этом что-то тяжёлое в свёртка под мышкой. — Господин Грей! - вскрикнула радостно служанка, впуская мужчину в парадную. - Как мы счастливы видеть вас в нашем доме! Я сейчас же сообщу госпоже Настурции, она ждала вас. Грей безмолвно кивнул и прошёл пока в приёмную. Он крупно вздрогнул, когда увидел малыша Дамиана, который выковылял из своей спаленки. Увидев Грея, мальчуган радостно подбежал к нему и с радостными восклицаниями обнял. Грей поставил свёрток в угол и всё внимание обратил на мелкого. — Кто это у нас тут такой господин в мешочке? - улыбнулся Грей, разворошив густую копну волос мальчика. Следом за Дамианом появилась в дверях Аканэ, которая с лучезарной улыбкою накинулась на друга семьи. Мужчина взял девочку на руки и закружил её вокруг себя. — Ну что это тут за красавицы ходят, да без охраны? - расхохотался мужчина, обнимая девочку под её звонкий смех. Из соседней комнаты почти в тот же момент разнесся голос Настурции: — Грей! Грей, проходи! — Ну что ж, детишки-ребятишки, я пошёл. Скоро вернусь. Ждите меня! Я ж с петушков вам принёс. Дамиан и Аканэ наперебой запрыгали, загоготали, пока Грей, успокаивая их, не вошёл со свёртком в опочивальню хозяйки дома. Настурция потёрла красные от слёз глаза и с мягкой улыбкой поприветствовалась. — Чего это ты, старик, припёрся? Грей протянул ей большой свёрток, ничего не говоря. Хотя, несколькими годами раньше обязательно бы пошутил. Сейчас сил шутить не было. — Это что?... Это... Настурция раскрыла пакет и увидела перед собой костыли. — Нечего больше сидеть. Давай, я тебе помогу. Настурция с дрожащими руками взялась за две палки странной для неё формы. Грей помог разобраться, помог встать. И в этот час дети увидели снова улыбающуюся, смеющуюся мать, которая зацеловала, заобнимала своего старшего друга. Казалось бы, всего два дня, а они оставили на душе Настурции неизгладимый отпечаток. Она чувствовала себя будто не в своём теле, будто совсем не живой, когда просто лежала днями и часами. Ох, как же потом целых два месяца, каждый день Эмиль уговаривал свою Настеньку полежать хотя бы пару часов! Она ни в какую не соглашалась, каждый день по гололёду то в театр, где с грустной радостью смотрела на тренировки ангельски прекрасных балерин, направляя их, то в гости в деревню Рут. Только вот в конечном счёте срослась кость неправильно. Ах, бедная Настурция, как она мучилась... Пришлось ей снова кость ломать, и вот тогда только, уже едва ли не через год, Настурция смогла ходить без трости. Как же я благодарю Бога, что был рядом с Настурцией были верные её друзья! Одна бы она не справилась... Что же до того случая с венками? Настурции рассказали некоторые слухи об том, да Эмиль, допросив с пристрастием парочку извозчиков, добрался в итоге до директора столичного театра, у которого посетителей подубавилось, стоило Настурции начать выступать в театре Кэннэтов. Ну и, вы можете представить, наверное, что Эмиль сделал с лицом нахала. Да и не только с лицом. Конечно, после этой драки случился ужасный скандал, но Эмиль-то только штрафом отделался, а женщину свою защитил и ни об чём не жалел! Люблю я эту семью. Всю жизнь вместе прошли, рука об руку, во всём друг другу помогали. Чудо, всё же, найти такого себе человека, чтоб быть с ним в такой любви и согласии...