Волшебница Тселдоры

      Над бухтой Брайтстоун-Тселдора заходило горячее солнце, оплавляя золотистой каймой побагровевший небосвод. В его последних лучах сверкали окошки приземистых домиков, выстроенных вокруг карстового колодца. Земли, некогда бывшие уделом мудрейшего и слабейшего из Присносущих драконов, вот уже не первую сотню лет обживаются людьми. Да и не только людьми. Огромные пауки, по слухам, сбегающие из поместья обезумевшего герцога Тселдоры, уже давно стали обыденной частью деревенского пейзажа, а для кого-то – лакомым блюдом. Поговаривают даже, что несколько раз в год, чаще всего холодными осенними ночами, в окна домов стучатся люди-уродцы, сросшиеся с пауками. Впрочем, их давно уже никто не видел.       Жизнь в Брайтстоун всегда текла размеренно и замкнуто. Все необходимое для существования добывалось на месте, а молодое поколение, кажется, и помыслить не могло о том, что где-то за горами или за широкой рекой тоже живут люди. Поэтому с пришествием второго проклятия, когда возжженное жертвой Избранного Пламя стало гаснуть, а человеческие тела и души – вновь стремительно пустеть, в бухте мало что поменялось. Все так же косматые крестьяне в широкополых соломенных шляпах выгоняли скот на пастбища, не замечая ни за собой, ни за соседом неестественной бледности и худобы, все так же в выточенных ветром скалах лазали дети, ставшие уже похожими на скелетов. Жизнь брайтстоунских полых не была так болезненна и безнадежна, как жизнь тех, кого опустошение застало в шумном городе или в странствии. Размеренный быт стал тем, что спасло их от боли и отчаяния. Можно ли назвать их по-своему счастливыми? Вряд ли. Полые есть полые, и все, что они могут – существовать.       У самого бездонного колодца, таинственного провала в никуда, который брайтстоунцы обычно обходили стороной, ютилась маленькая хижина. Она была сделана на совесть и в отличие от многих прочих местных домов, имела каменный фундамент и даже стены. Впрочем, жители вряд ли об этом догадывались, ибо снаружи крохотная пристройка была щедро посыпана песком и укрыта ветками, как и прочие обиталища полых.       ...Алиса очищала от пыли выдолбленные в камни ниши и аккуратно помещала в них нелепых глиняных кукол. Они, еще не остывшие после обжига, покорно занимали свои места в рукотворных выбоинах в стене. Четырёх самых больших кукол Алиса посадила в ниши под самым потолком, попарно расположенные с двух сторон от освещающей дом лампады. Ниже посадила еще четверых, пониже ростом, но широкоплечих и вылепленных словно бы мускулистыми. Остальные ниши, которые усеивали всю противоположную входу стену здания, Алиса оставила пустыми, хотя на столе в центре остывала еще парочка готовых фигур.       С выражением непоколебимого спокойствия девушка вышла на крыльцо, осматривая отходящую ко сну бухту. В домиках полых, в основном сгрудившихся выше на скалах, постепенно гасли огни лучин и факелов, шум дня медленно затихал, и вскоре тишину нарушал лишь отдаленный шум паучьих лап.       Алиса всегда с радостью встречала утро, но с куда большим упоением приветствовала приход ночи. С недавних пор необходимость во сне для нее полностью отпала, и потому ночь означала для девушки начало еще более активной работы. При тусклом свете лампады не останавливался гончарный круг, не падали спицы, не терялась игла. Вот, кажется солнце уже совсем зашло. Пора. Алиса, почему-то не решаясь открыть дверь собственного дома, заглянула в слюдяное окошко, отражавшее танцующий под потолком огонек, и внезапно боковым зрением заметила в темноте движение.       В паре шагов от карстовой воронки на землю повалился некто. Алиса, медля, приблизилась и увидела перед собой бедно одетого странника, руки которого сжимали дорожный посох. И, к большому удивлению мастерицы, скиталец не был полым. Лицо человека было белым, словно гриб Элизабет, а из небольшой раны на щеке сочилась алая, а вовсе не черная, как у полых, кровь. Недолго думая, Алиса легким движением взвалила путника себе на спину и затащила его в дом.       ...Проклятый попытался разлепить глаза, в надежде увидеть люстру на потолке своего родового поместья. Но даже еще прежде чем его веки дрогнули, на него мгновенно, уже далеко не в первый раз градом обрушилось осознание: ничего этого нет, все сгинуло в пасти разложения, а он, не в силах даже вспомнить своё имя, странствует по Дранглику в надежде обрести если не исцеление, то хотя бы покой. Ожидание люстры резко сменилось на ожидание дождливого ночного неба. Но открыв глаза, Проклятый увидел нечто совершенно иное.       Низкий круглый стол на двух толстых ножках, стоящий посреди некоего маленького каменного помещения. Дымящаяся теплом чашка. Жесткий, укрытый звериными шкурами топчан, на котором он скорее полусидел, чем лежал. И девушка.       Девушка с пшенично-золотистыми волосами и голубыми, но необъяснимо тёплыми глазами, сравнивать которые с озером, да и просто называть глубокими, вовсе не хотелось. Одета она была в довольно роскошный для дранглийского захолустья наряд, подозрительно схожий с одеждой служителей Велки, разве что само платье было сшито из ткани на порядок светлее, а укрывающая плечи полумантия и вовсе была белой. Поймав на себе взгляд пробудившегося странника, девушка кратким кивком поприветствовала его.       «Добрый вечер, странник. Вижу, ты устал с дороги. Выпей этого теплого, как солнечный луч, чая. Я заварила его на травах, собранных на Пике Дракона, чтобы души людей хотя бы на мгновение ощутили первозданный покой. Нет, прошу, не отвечай мне. Иначе я просто исчезну, пропаду из мира, которому не принадлежу».       Проклятый, хотевший было поблагодарить хозяйку дома за столь радушный прием, понимающе кивнул и придвинул к себе чашку. Странствия уже научили его тому, что в подобных ситуациях нужно делать, то, что говорят, даже если это звучит как абсолютный бред.       «Благодарю за понимание. Пей, пей, и послушай. Видишь тех кукол? Я собрала в своем доме тех героев, которых почитают местные жители, которым подражают деревенские дети. Это – и она сняла с верхней полки самую маленькую фигурку – Огненная Дева. Она всю жизнь горела, а на старости лет совершила страшный грех и так разгорелась, что сбежала от огня в темные пещеры. Теперь она очень боится пламени, что напоминает ей о прошлой жизни».       Алиса нарядила куклу в невесть откуда взявшийся черный плащ с оранжевой каймой, и поставила ее на место.       «А это – Алиса взяла следующую куклу из четырех – Костяной Старик. Успел побыть и богом, и королем, и архитектором, а сейчас оказался на самом дне. Порази рулевого, и потонет корабль» - говоря загадками, Алиса одела и куклу Старика в накидку из материи болотно-зеленого цвета со множеством белых точек.       Чай расслаблял замёрзшее и отяжелевшее тело Проклятого, он допил последние капли ароматной жидкости и слегка откинулся на топчане.       «Этот герой может быть тебе знаком – продолжала Алиса. Это – Карлик, что разделил свою душу ради рождения многих. Он - и твой дальний предок. Сейчас Карлик, как и все прочие, ушел далеко во тьму, но после этого вновь, уже после смерти, разделился. Отыщи и погаси осколки его души, горящие черным пламенем в телах нечестивых владычиц».       Карлик с подачи Алисы облачился в черную полумантию и коричневые рваные штаны.       «Ты уже засыпаешь, странник? Что же, рада была оказать тебе услугу. Постарайся не забывать о моих куклах. Я бы даже подарила тебе их, но вижу, что у тебя ни сумы, ни короба. Тогда я отдам тебе самую ценную свою куклу отсюда – Старого Короля. Хочешь про него узнать? Слушай – Алиса положила руку на голову засыпающего Проклятого – Старый король был правителем великой страны, он создал бесчисленные города, но больше своей короны и своей жизни он любил Пламя…»       Наутро Проклятый обнаружил себя на вершине огромной скалы с глиняным человечком в руках. Он чувствовал себя обновленным, боли и усталости в теле не было, хотя вряд ли он поспал больше трех часов. Попытки вспомнить произошедшее ночью ничем для него не увенчались, зато в голове ярко сияла мысль о Великих Душах.       «Ведьма-грешница, гниющий Нито, распавшийся Манус, пылающий Гвин. Вы уже совсем скоро вновь переродитесь. А я, следуя твоему примеру, Старый Король, верну в этот мир Вечное Пламя».