Записка

      Второй курс подкрался незаметно, а зимняя сессия ещё быстрее. Теперь нас было трое: Нина, Вера и я. Вера перевелась из соседнего города в наш вуз, ухватив бюджетное место, которое освободилось очень кстати. Если Нина была ровной точкой: собранная и спокойная, то Вера – огромное разноцветное пятно. Я во всём этом безобразие была кляксой.       Вера тоже была старательной, но до Нины всем нам было далеко. Однако, на моё удивление, они быстро сдружились. Изначально Вера познакомилась со мной. Это была пара по английскому языку, её вела молодая аспирантка, Ксения Давидовна. Нина училась в другой группе по английскому, у менее лояльного Антона Георгиевича, закаленного и достаточно статного. Иногда он мне напоминал бывалого военного, по крайней мере, строил он нинину группу, как в армии. Они все общались там только на английском. Наша Ксения была более лояльной. Я бы сказала даже ОЧЕНЬ.       Вера села ко мне на английском и мы разговорились после пары. Староста тогда была отправлена в деканат из-за тех, кто был на волоске от отчисления, чтоб узнать нужную информацию, потому я повела Веру к Нине, как к заместителю старосты. Мы с Ниной провели ей экскурсию, рассказали об преподавателях. С Верой было легко, она была везде и сразу. Кажется, она могла болтать обо всём на свете. И оптимизм её никогда не угасал. Вот у кого стакан был не то, что наполовину полон, а полностью наполнен!       С английским и философией у Веры было достаточно хорошо, да и с лингвистикой тоже. Она помогала тянуться мне, потому что мой английский едва ли был слабеньким B1. А вот с историей помогала ей уже я. С датами у Веры было очень плохо: они сразу же вылетали из головы и путались. Все-таки я преувеличивала, когда говорила, что плохо их помню. Даты воспринимались мной, как просто набор чисел, пусть они были иногда одни и те же или очень похожи, я путалась редко.       Даже поездки домой больше не казались такими одинокими. Нина жила в общежитие, а Вера лишь в двух остановках от меня, в квартире своего старшего брата. Мы ехали с утра вместе и довольно часто уезжали обратно, если у кого-то из нас не было других планов. Я подумала, что жизнь стала более легкой и приемлемой: к университету я привыкла, почти все проблемы казались решаемыми и ничто не могло меня утянуть назад.       Могло. Катя, ты просто не знала насколько быстро.

***

      Это был морозный февральский день. Я, закутавшись в шарф по наставлению вечно суетливой мамы, сидела в автобусе и ехала в сторону университета. Вера уехала раньше, ей нужно было сдать свой доклад по философии, который она чуть задержала из-за болезни. Галина Николаевна, наша преподавательница по философии, хоть и была очень понимающей женщиной, но достаточно строго относилась к дисциплине. Сдавать ей долги и отработки можно было лишь с утра в определенный день на неделе.       В уши были воткнуты наушники, одной рукой я листала ленту в телефоне, а другой придерживала портфель, прижимая ближе к себе. В этот день было мало пар, всего две. Наш математик уехал на конференцию, а у Ксении Давидовны уже почти неделю был больничный.       Тимофей Острогорский:       «Катя, сегодня всё в силе? Я нашел пару презентаций, там есть что-то стоящее.»       Тимофей Острогорский:       «Доброе утро!»       Тимофей Александрович. Знакомое имя на дисплеи невольно улыбнуло, разливаясь горячим удовольствие в груди и разгоняя тихое сердце. Сколько бы я не пыталась, сколько бы не хотела — все было тщетно. Нравился он мне и все. Просто и без вопросов. Хотя вопросы, конечно, были. У меня к самой себе особенно. Но за это время мы немного сблизились с историком.       Ближе к концу мая первого курса я слегла с температурой. Была невыносимая жара и пора летней сессии была открыта в нашем вузе. Я сдала почти все предметы, но История стояла в числе последних. Билеты я выучила, но на экзамен я пришла никакая, совершенно измученная идиотской болезнью. В аудитории оставалось уже меньше половины людей. Тимофей Александрович вызвал меня последней. Я надеялась быстро отстреляться и уйти домой, но он оставил меня напоследок, когда я чуть ли не распласталась по парте. Ладно, я половину отведенного времени, мельком смотрела на его бордовую рубашку с короткими рукавами, облегающую подтянутые плечи. В купе с бежевыми штанами и кожаным ремнем это смотрелось очень элегантно. Ну это так, я развлекала себя, чтоб не сильно волноваться.       Я взяла свою зачетку и передала ему, мельком касаясь его пальцев. Они казались мне горячими. Наверное, они были нормальными, просто меня био озноб. Но от прикосновения меня ещё больше бросило в жар. Слава богу, это было не видно – я и так была красной от вновь поднимающейся температуры.       Я потянулась за билетом, но историк отдал мне зачетку обратно. Я недоуменно посмотрела на него, не понимая, что происходит. В голове не успело сформироваться и половины глупых мыслей, когда он проговорил:       — Вы можете идти, Катя, — голос его был теплым, таким спокойным. Губы историка изогнулись в улыбке. Зеленые глаза были устремлены на меня. Мне казалось там были смешинки.       Я на пару мгновений застыла в ступоре и суетливо открыла зачетку. На поле оценок красовалась изящная «5» и его кривоватая подпись. Рядом лежал клочок бумаги, на котором было лишь пару слов:«Выздоравливайте, Катя».       Кажется, растерянность в моем лице была настолько очевидной, заметной, что он тихо усмехнулся. Я лишь и могла прохрипеть:       — Спасибо, Тимофей Александрович…       Голос показался тихим, таким, едва слышным. Но он услышал. Он качнул головой, пряди из его укладки чуть выбились на лоб, и он зачесал их обратно ладонью.       Я не помнила, как я ушла, сказала ли я ему хоть что-то по поводу того, что такого щедрого жеста не стою, но приятные воспоминания знойного лета грели даже зимой. Оторвавшись от ностальгических воспоминаний, я разблокировала телефон и зашла в переписку, вновь находя забавной манеру переписки историка. В этом году он чаще обращался ко мне по поводу каких-либо исторических мероприятий и я, конечно же, не простила себя, если бы отказала. У него была привычка здороваться уже после основного сообщения.       «Здравствуйте, Тимофей Александрович! Я загляну к вам после второй пары, это удобное время?»       В ответ мне прилетел смайлик «лайк» и я хихикнула. Иногда он был таким забавным, даже не подозревая об этом.

***

      После первой пары мы втроем сидели в столовой университета, за столиком возле окна. Народу было не так много, но гул голосов хорошо приглушал помещение. Вера уплетала завтрак, а мы с Ниной пили кофе. Терпкий вкус приятно оседал на языке, согревая, как и мой черный свитер. Нина любила более мягкие напитки, всегда наливала много молока. Она сосредоточено смотрела голубыми глазами в свою чашку и о чем-то думала. Вера, как и обычно, болтала без умолку, мы всегда удивлялись, как она при этом не давилась едой.       — Педагогика, если честно, скоро меня доведет. Поскорее бы она закончилась! — Вера забавно надула щеки и качнула головой смахивая светлую челку.       — Поверь мне, все мы этого ждем, — пробормотала соглашаясь Нина, не отрывая взгляд от кружки. Даже её непобедимый дух был сломлен и старым маразматичным настроем нашего профессора Беликова. Это был уважаемый человек, который защитил множество проектов и написал пару диссертаций. Он любил свой предмет, видимо, слишком сильно, что другим просто не хватило. Педагогика с Беликовым бесила всех и доводила до истерик.       Каюсь, я даже один раз плакала в туалете, когда он раскритиковал мой доклад. Нина, конечно, меня успокаивала, бурча про то, что на старых людей обижаться нельзя. Это было даже комично.       — В жопу Беликова, у меня есть тема интереснее, — Вера отмахнулась от слов про старого преподавателя. Мы с Ниной переглянулись, приподнимая брови. Нас ожидало что-то из разряда «невероятных историй, о которых невозможно молчать». Ну, по крайней мере, это было забавно. Она всегда рассказывала все достаточно смешно и чересчур утрировано. — Возможно, у меня есть шанс на автомат по одному из предметов. Но это пока в теории. В общем, сегодня после пар расскажу!       — Заинтриговала, — Нина хмыкнула. — Наши не любят ставить автоматы. Ну, если только тройки, но у тебя стипендия.       — Нет, думаю, это минимум четыре, — Вера качнула головой, облизав губы.       — На кого-то подействовали твои чары? — усмехаясь, спросила я.       — Ну явно не мои знания, — Вера рассмеялась и мы подхватили этот смех.

***

      Когда закончилась последняя пара, я немного задержалась в коридоре, разговаривая с братом по телефону. Вася, мой старший брат, всегда звонил мне по нескольким причинам: если ему не отвечала мама, если он собирался приехать, а у него не было ключа от квартиры, и если надо было посидеть с его сыном, Мироном. Последняя причина была наиболее частой, потому что брата повысили и часто стали командировать, а мама не всегда могла посидеть со своим внуком, что уж говорить про папу, который тоже часто пропадал на работе. Мирону было всего четыре, с нянями он сидеть не мог: сразу начиналась истерика, стоило брату только покинуть дом. Со своей матерью Мирон бывал редко, Лиза развелась с братом и ушла к другом мужчине, когда их сыну было всего лишь полтора года. На самом деле, Лиза начала изменять Васе чуть ли не сразу после рождения Мирона, никто не знал по каким причинам и что у неё в голове случилось. Про бывшую жену брата мы не говорили, Вася все ещё тяжело это переживал, мама расстраивалась, а мы с отцом начинали злиться и говорить много неприятных вещей. Неприятных, но правдивых.       — Юша, ты сможешь забрать его вечером? Я оплачу тебе такси. Мне просто нужно сразу же в аэропорт ехать. Я бы сам Мирошку привез, да у нас сейчас завал полнейший, — голос брата был слегка взволнованным, я слышала, как он что-то печатал на компьютере. «Юша» было моим детским прозвищем. Я себя так называла, когда мне было два года, а брат, который старше меня на семь лет, запомнил это и даже сейчас называет меня именно так. Что уж тут говорить, его сын называет меня так!       — А мне его из садика забрать? Или из дома? — уточнила я, идя по коридору к кабинету историка. Я уже немного задерживалась, но он и сам только отпустил студентов. Из дверей кабинета выходили третьекурсники, о чем-то переговариваясь.       — Из дома. Приедешь? Лиза не может его сегодня забрать.       Ну кто бы сомневался в этой Лизе. Я сдержала свои слова и недовольный вздох. Я положительно ответила и, распрощавшись с братом, зашла в кабинет.       Когда я увидела знакомую светлую макушку, то слегка удивилась. Вера, видимо, проскочила мимо меня, а я даже не заметила. Она показывала Тимофею Александровичу свою работу, по-моему, это был доклад, который он задавал, когда она болела. Историк потирал легкую щетину на щеке, задумчиво щуря глаза за трапецевидными очками. Его темные волосы были небрежно уложены, сам он был одет в коричневый свитер, из-под которого выглядывала рубашка в полоску. Он опирался одной рукой о свой стол и ткань натягивалась на рукавах, очерчивая подтянутые руки. Я не отвлекала их, стоя у двери, в ожидание, когда Тимофей Александрович меня заметит.       Через пару мгновений историк отодвинулся от стола, разгибая спину. Вера забрала свой проект и, улыбнувшись ему на прощание, пошла в сторону выхода. Она заметила меня и что-то игривое заплясало в её глазах. Наверное, хотела поделиться, что все в порядке и доклад приняли. Она притянула меня за плечо и прошептала на ухо:       — А вот и моя четверка автоматом, – голос её был чуть кокетливый, такой радостный. Но выпала в осадок я не из-за этого.       Вера приняла моё удивление, с которым я не смогла совладать, на свой счет совсем не так. Она лишь улыбнулась и похлопала меня по плечу, обещав все позже рассказать. Видимо, она считала, что я просто не ожидала, что «жертвой» её кокетства будет историк. Но я правда не ожидала. Но.. причины точно были другим.       Я судорожно вздохнула, откидывая волосы со лба. Какое-то непонятное волнение заструилось по телу. Сердце забилось быстрее. Губы слегка дрогнули. Я пару раз моргнула, но ничего не помогало. Чувство было знакомым. Я бы даже сказала слишком знакомым.       Мне словно снова было шестнадцать и я готова была задушить любого, кому улыбнется тот самый человек.       Но Серафим был в прошлом. Пусть не в таком далеком, но прошлом. Я была уверена, потому что видела его пару раз на остановке и даже ничего не чувствовала: ни ностальгии, ни радости. Неловкость, может быть. Он не казался мне больше самым красивым и особенным. Просто обычный парень-зазнайка, который в десятый раз пытался бросить курить, но все у него «не выходило».       — Катя, Вы выглядите задумчивой, — голос Тимофея Александровича разрезал тишину. Он стоял скрестив руки на груди и опираясь спиной на свой стол. Выражение его лица было спокойным.       — Все нормально, — мой голос прозвучал быстро и слишком резко. Я немного сажал зубы. Боже, что я творю? Но Историк не воспринял мой ответ на свой счет. Он оттолкнулся от стола и, обогнув его, стал что-то искать в ноутбуке.       Я чувствовала себя идиоткой. Конкретной такой идиоткой. Я ревновала его к своей подруге. Я ревновала своего преподавателя. Это звучало ужасно. Боже, Катя, соберись. Не позорься.       Я подсела к нему за соседний стол и мы стали разбирать какие-то моменты. Тимофей Александрович делал сноски и закидывал некоторые цитаты в ворд. Я, как кукушка, лишь кивала на все и соглашалась. Просто не могла придти в себя.